Текст книги "Старая легенда"

Автор книги: Вероника Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

21

– В первый раз Нигейрос напомнил о себе именно так, – сказала хозяйка дома и в упор посмотрела на брата.

Старик не стал перечить, но демонстративно повернул своё кресло так, чтобы не видеть сестру.

– Вы обещали рассказать, почему от замка остались одни развалины, – напомнил Гонкур.

– Сейчас расскажу, – ответила старая дама, довольная вниманием гостя.

Она приготовилась было продолжать, но, очевидно, какая-то мысль пришла ей в голову, и она заявила неожиданно обидчиво:

– Я не уверена, что мой рассказ интересен всем.

– Мне очень интересен, – быстро сказал Медас.

Витас благоразумно промолчал.

– Тётя Оратанз, зачем вы спрашиваете? Вы же знаете, что всем, – сказала за него Клодия.

Чорада не произнесла ни единого слова, но с её лица не сходил болезненный интерес к малейшим деталям давней истории, и Гонкур вновь подумал, что взрослым следовало бы пощадить нервы девочки.

– Тогда слушайте, – смилостивилась госпожа Кенидес. – После событий, о которых я вам только что рассказала, в замке наступило временное затишье. Гитара перестала звучать, ночные шорохи, шаги, тени на стенах и другие странные явления прекратились, но никто не мог забыть ни о таинственной причине смерти пяти человек, ни о проклятии Нигейроса. Замок постепенно опустел, потому что мало кто решался жить в непосредственном соседстве с портретом. Остались только восемь человек: внук Мигелины, которого звали Тейнорос, его жена и сын с женой и четырьмя детьми. Я не буду называть остальные имена, так как это не имеет значения. А Тейнорос был немного похож на моего брата…

Все засмеялись, а старик что-то сердито пробормотал себе под нос.

– Он тоже не мог поверить в призрак Нигейроса и утверждал, что готов встретиться с ним в любое удобное для того время, чтобы сразиться с ним на шпагах. Это была обычная шутка, – пояснила госпожа Кенидес. – А повторял он эту шутку так часто, что если вначале она приводила всех в ужас, то потом безнаказанность Тейнороса поставила появление Нигейроса под сомнение даже в глазах детей. Впрочем, дети очень любили слушать эту историю, сидя вечерами у очага. Тейнорос охотно её рассказывал, но сопровождал такими легкомысленными комментариями, что она вызывала у детей не ужас, а смех. Как горько ошибался этот безумный шутник! Кто знает, как бы обернулось дело, если бы он не оскорблял Нигейроса подобными рассказами? Но, видно, грозному призраку надоело прощать неразумных. И вот однажды ночью, после очередного веселья у очага, когда все в замке крепко спали, маленькому мальчику, внуку Тейнороса, пришло в голову пойти и посмотреть на портрет, о котором он столько слышал, но который никогда не видел, потому что он был заперт в одной из дальних комнат. Тейнорос, хотя и не верил в то, что Нигейрос может бродить по замку, но уважал волю своей бабушки, запретившей отпирать дверь и смотреть на портрет. Мальчик взял свечу, тихо прошёл по пустому, слабо освещённому коридору, спустился по тёмной лестнице и остановился перед запертой дверью. Он дрожал от холода и страха, но решимость его не исчезла. В замочную скважину ничего не было видно, ведь в комнате не горел свет, и мальчик растерялся. Он не подумал о запертой двери и теперь ему было стыдно своей недогадливости. К тому же, он так ясно представлял, как утром расскажет о ночном приключении сёстрам и братьям и как все будут им восхищаться и завидовать его храбрости, что отказываться от своего намерения не хотел. К счастью, а вернее, к несчастью, он заметил над дверью отдушину. Мальчик приволок высокую скамью, влез на неё, но этого оказалось недостаточно. Тогда он притащил большую пустую корзину из-под овощей, в которую дети любили прятаться, поставил её на скамью вверх дном, влез на неё и бросил свечу в отдушину. Что можно требовать от маленького ребёнка? Он думал, что свеча осветит портрет и погаснет. Как только свеча проскользнула в отверстие, мальчик соскочил на пол, чтобы посмотреть в замочную скважину, но её загораживало его громоздкое сооружение. Он слышал, как упала свеча и решил, что она погасла и его планам не удалось осуществиться. Теперь, чтобы никто не догадался о его запретной вылазке, ему надо было поставить принесённые вещи на место. В полной темноте он протащил скамью половину пути, но идти дальше побоялся, ведь это был, я повторяю, очень маленький мальчик. Корзину он оставил за дверью на лестницу, чтобы она не бросилась в глаза. А утром он бы всё привёл в порядок. Поднявшись по лестнице в свой коридор, он почувствовал, как возвращается к нему мужество, а вместе с мужеством – решимость. Он взял свечу из тех, что горели в коридоре, и снова спустился к запертой двери. Когда он приближался к ней, то ему показалось, что в щели пробивается слабый колеблющийся свет. Мальчик испугался, но всё же подошёл ближе. Ему представилось, что свеча, которую он бросил в отверстие, но погасла, а освещает комнату. Он приободрился и заглянул в замочную скважину. В комнате полыхал огонь. Мальчик, как завороженный, смотрел на языки пламени, пожиравшие ковёр и подбирающиеся к кровати у противоположной от двери стены, на которой, как он знал, спала его прапрабабушка, а до неё – сам страшный Нигейрос. Когда мягкая пушистая шкура, служившая покрывалом, вспыхнула и огонь взметнулся вверх, то осветилась вся стена возле кровати и Нигейрос предстал перед своим полумёртвым от страха праправнуком. Глаза его были устремлена на ребёнка с неслыханной жестокостью, губы скривились от еле сдерживаемого злобного смеха, пальцы перебирали струны гитары и на одном из них ярко сверкал великолепный бриллиант. Потом его чёрная фигура зашевелилась, словно готовая шагнуть вперёд, и мальчик закричал. Он побежал наверх, громко плача и зовя на помощь. Его остановили, окружили, успокаивали, засыпали вопросами. Ребёнок долго ничего не мог сказать и лишь повторял: "Чёрный кавалер! Чёрный кавалер!" Кстати, с тех пор Нигейроса и стали называть Чёрным кавалером. Пока от мальчика добивались вразумительного ответа, огонь распространился по замку, и всем стало ясно, какая опасность им угрожает. Семья спаслась, но спасти замок не удалось. Громадное здание полыхало.

– А портрет? – спросил Медас.

– Его нашли среди вынесенных вещей. Непонятно, кто мог открыть дверь и войти в комнату.

– Дверь могла выгореть, или её могли вышибить, – предположил Гонкур.

– Эта комната загорелась первой и должна быть вся в огне, – внушительно сказала госпожа Кенидес.

– Оставим предположения, – прервал их старик Вандесарос. – Нас там не было, и мы не знаем, вся ли комната была охвачена огнём или оставались углы, куда пламя ещё не дошло.

– Оставим, – с неожиданной лёгкостью согласилась госпожа Кенидес. – Я даже могу допустить, что это жители деревни, прибежавшие на помощь, вынесли и портрет, и гитару, и шляпу, хоть последняя – совсем бесполезная в данном случае вещь, потому что подобные шляпы не носили уже несколько десятилетий.

– В спешке люди хватают всё, что попадается под руку, – вставил молчавший до этого Каремас.

Гонкур не мог понять, как юноша относится к легенде, а поговорить с ним ему не удавалось, но почему-то у него создалось впечатление, что Каремас колеблется, верить ему в семейное проклятие или раз и навсегда оставить его без внимания. Мнение Мигелины, как ему казалось, в немалой степени зависело от мнения брата.

– Или шляпу с гитарой вытащили с другими вещами в каком-нибудь сундуке, – сразу подхватила Мигелина, как бы подтверждая наблюдение Гонкура.

– Я не спорю. – госпожа Кенидес улыбнулась с таким благодушием, что молодой археолог насторожился. – Но не всё объясняется так просто, – продолжала она. – Ребёнок увидел портрет, а точнее самого Нигейроса, сошедшего с портрета, а это не поддаётся объяснению.

– Почему же он увидел не портрет, а самого Нигейроса? – спросил Гонкур.

– Потому что он был живой. Он шевелился и играл на гитаре.

– Во всём виноват огонь, – объяснил Медас. – Колебался горячий воздух, а мальчику казалось, что это шевелится изображение на портрете. Если вы зажжёте свечу и посмотрите поверх огня, то увидите колебание воздуха.

– Раз в комнате был такой жар, то почему краска на портрете не потрескалась и не покорёжилась? – спросила госпожа Кенидес.

– Я не знаю, на каком расстоянии от огня висел портрет, – нерешительно ответил Медас. – И состав красок мне неизвестен.

– Ладно, я принимаю ваши объяснения, – с подозрительной снисходительностью сказала старая дама.

Она обвела всех высокомерным взглядом и с еле скрываемым торжеством спросила:

– А кто мне может объяснить, каким образом мальчик мог увидеть портрет, если только это был портрет, около дивана, если, как я вам говорила, он висел в углу у двери напротив дивана?

Наступило тяжёлое молчание.

– Почему же мне никто не отвечает? – спросила госпожа Кенидес.

Старик Вандесарос пожал плечами.

– Нельзя же верить каждому слову старинной легенды, сестра, – пришёл он на выручку молодым людям. – Мальчику могло и показаться.

Госпожа Кенидес не удостоила вниманием такое неуклюжее объяснение, и вновь наступила тишина.

– Если этот факт имел место, то он, действительно, пока не поддаётся объяснению, – согласился Гонкур, в глубине души согласный со своим другом. – А что было дальше?

– Семья переселилась в деревню, выстроила себе дом…

– Этот? – спросил археолог, готовый поймать госпожу Кенидес на неточности, чтобы этим подтвердить версию старика.

– Нет, не этот, – спокойно ответила старая дама, настолько далёкая от уловок и подвохов, что Гонкуру стало стыдно своего намерения. – Был выстроен деревянный дом. Временно. Предполагалось, что в нём проживут года три-четыре, пока не будет готов большой каменный дом, но… – госпожа Кенидес улыбнулась, – … семья прожила в нём более двадцати лет. Потом все разъехались, дом опустел, долго стоял заколоченный, ветшал, пока не развалился. На его месте вернувшиеся потомки и выстроили дом, где мы сейчас находимся.

– А что случилось с Тейноросом? – поинтересовался Медас.

– Его нашли в саду. Он лежал на дорожке лицом вниз с кинжалом в спине.

– Кто же его убил?! – поразился Медас.

– Неизвестно. Следствие не дало никаких результатов… Кстати, его смерть была пятой. Незадолго до него умерли ещё четыре человека.

Все задумались.

– Я упоминаю лишь о потомках Нигейроса и Мигелины, – уточнила госпожа Кенидес.

– А потом? – спросил Гонкур.

– Потом смерти следовали одна за другой, причём всегда по пять.

– Конечно, когда родственников сотни, всегда можно вслед за одной смертью отыскать и четыре других, – заметил старик Вандесарос. – А если пятый покойник не отыщется среди ближайшего окружения, приходят слухи, что умер кто-то за океаном.

Госпожа Кенидес почла за лучшее сделать вид, что не слышала дерзких слов брата.

– Я не буду рассказывать обо всех появлениях Нигейроса, – сказала она, – но Чорада сама его видела.

Гонкур взглянул на побледневшую девочку и пожалел её.

– Расскажи, что ты видела, – попросила госпожа Кенидес.

– Оставьте её в покое, – рассердился старик.

– Я тоже видел Нигейроса, – объявил Витас, поглядывая на Гонкура. – В последний раз он мне пел, а я ему прочитал своё стихотворение. Он хвалил. Давайте, я расскажу.

– Помолчи, – строго оборвала сына госпожа Кенидес. – Ну, что же ты, Чорада?

Витас, которому хотелось блеснуть перед гостем своими поэтическими способностями, огорчённо примолк.

– В доме погас свет, что-то перегорело, – тихо начала Чорада. – Перед этим мы как раз говорили о Нигейросе, и мне стало очень страшно. Я подумала, что кто-нибудь остался внизу, и спустилась в гостиную. Ничего не было видно, и я окликнула дедушку, потому что он дольше всех там задерживается, но никто не отозвался. Я хотела уйти, но тут заметила, что вдоль стены ко мне крадётся какая-то тень. Она едва выделялась из мрака, но мне показалось, что это человек. Я очень испугалась и побежала к двери. Тень скользила рядом. Около самой двери тень остановилась, и я разглядела очень красивое, но совершенно белое лицо. Я закричала, выбежала из комнаты и бросилась наверх. Там я потеряла сознание.

Чорада умолкла, напуганная воспоминанием.

– Вы видели статую, Чорада, – мягко сказал Гонкур.

Чорада покачала головой, бросила быстрый взгляд на молодого человека и покраснела.

– А спать не пора? – раздражённо спросил старик Вандесарос.

– На этот раз мой брат прав, – подтвердила госпожа Кенидес, вставая, – время позднее. Господин Гонкур, вы не хотите перейти на ночь в другую комнату?

– Спасибо, госпожа Кенидес, я очень удобно устроился, – вежливо ответил молодой человек.

– В таком случае мне остаётся пожелать вам доброй ночи. Надеюсь, мои сумрачные рассказы не потревожат ваш сон.

22

Господин Вандесарос проводил Гонкура в старую гостиную и тотчас же с ним попрощался, решительно отказавшись от его помощи, прося о нём не беспокоиться и заверяя, что привык ложиться спать самостоятельно. Он так энергично не пускал его в свою комнату и не желал при нём укладываться в постель, что молодой человек удивился и встревожился.

– Спать! Сейчас же спать! – шутливо погнал своего молодого друга старик, заметив его озадаченный взгляд. – Я слишком хорошо тебя знаю, мой милый. Стоит тебе заглянуть хотя бы на минуту, как начнутся расспросы и разговоры до утра, а я хочу спать. Обо всём поговорим завтра. И тебе тоже не мешает сейчас же лечь, конечно, если у тебя нет важных дел вроде вчерашнего ночного бдения.

Гонкур посмотрел на старика предельно честными глазами.

– Я ложусь спать, дед, – ответил он.

– Что ж, и прекрасно. В таком случае, желаю тебе доброй ночи. До завтра. Закрой за мной дверь.

Старый инвалид уехал, что-то таинственно шепча себе под нос, а Гонкур пожал плечами, прикрыл за ним дверь и остановился посреди комнаты.

– Так… – пробормотал он и торопливо полез в карман, не в силах сдержать смущённой улыбки. – Записка, конечно, от Ренаты. Посмотрим на первое любовное послание.

Ему было жаль Каремаса, потому что и без этой обличительной записки было ясно, что девушку совершенно не интересует её родственник. Стоять на дороге у бедного юноши совсем не хотелось, но почему-то пальцы чуть дрожали, разворачивая аккуратный листок бумаги, а сердце билось чуть сильнее обычного. Гонкур пожалел, что дед не позволил ему зайти к нему. Возможно, позже, устав от разговоров и захотев спать, он с большим бесстрастием прочитал бы это послание, ненужное ни ему, ни, на его трезвый взгляд, самой девушке. Рената выказала ему свою благосклонность лишь от скуки, ему же сразу понравилась Мигелина, хотя соперником он Медасу не будет.

Гонкур с удивлением убедился, что ему уже не хочется добиваться расположения Мигелины. Молчаливая и серьёзная девушка, вначале так его взволновавшая, нравилась ему, но уже не настолько, чтобы ревновать к Медасу, такому же неудачнику, как он, и пользоваться каждым подходящим случаем, чтобы обратить на себя её внимание и оставить по себе хорошее впечатление. И поэтому, убедившись, что вспыхнувшая влюблённость к недосягаемому предмету погасла, он с особенным усердием стал напоминать себе, что такой тип девиц, к которому принадлежала Рената, ему никогда не нравился и, тем более, не может нравиться теперь, а Мигелина отвечала бы всем требованиям его рассудка, души и сердца, если бы он был в неё влюблён. Так что хотя в этом доме и имеются две интересные девушки, но он может быть абсолютно спокоен за свои чувства: ни одна из них не приведёт их в смятение.

– Какое всё-таки счастье ни в кого не быть влюблённым! – страстно подумал он вслух, не решаясь заглянуть в записку. – Только бы меня оставила в покое Рената, и я буду всем доволен. Так что она мне пишет? Назначает свидание на развалинах Замка Руин?

"Господин Гонкур, теперь Вы должны меня презирать, но молчать я не могу. С тех пор, как Вы приехали, я потеряла покой. Я люблю Вас.

Ч.В."

Гонкур почувствовал разочарование.

– Наверняка, Нигейрос и тут руку приложил, – с досадой сказал он вслух. – Ч.В. – это явно не Рената. Да и вряд ли эта девица напишет такое робкое письмо. Она и писать не захочет, а придёт и в глаза выскажет всё, что накипело на сердце.

Молодой человек подумал с внезапной досадой, что на сердце у Ренаты, как видно, ничего не накипело, раз она молчит и даже эта робкая записка не от неё, сам же он слишком много воображает о своей неотразимости. Ни Ренате, ни Мигелине он неинтересен. Однако он держит в руках любовное признание. Чьё же сердце он ненароком поразил?

– Кто здесь Ч.В.? – спросил он сам себя. – Боже мой, да ведь это Чорада! Ч.В. – Чорада Васар. Только этого ещё не хватало!

Гонкур сел на диван, чувствуя себя таким несчастным, что никак не мог собраться с мыслями и подумать о возникшем осложнении.

Ему припомнилась прошлая ночь.

"Сейчас я сижу на диване. Если я посмотрю на свои сапоги и захочу их снять, то кто-нибудь обязательно войдёт", – загадал он.

Молодой человек уселся поудобнее, сосредоточил взгляд на сапогах и стал усиленно думать о том, как он мечтает их снять.

"А с Чорадой, наверное, придётся очень мягко поговорить, – мелькнула у него мысль. – Нельзя же оставлять такое искреннее письмо без ответа… Или не говорить? Сделать вид, что ничего не случилось?"

Он не знал, как ему поступить, и боялся оскорбить чувства девочки. Ему никогда не приходилось сталкиваться в такими проблемами, и он совершенно растерялся.

– Вы ещё не легли, господин Гонкур? – донёсся до молодого человека тихий монотонный голос.

Гонкур, забывший о своём опыте с сапогами, так и подскочил.

– Нет-нет, господин Кенидес. Пожалуйста, входите, – торопливо, чтобы скрыть замешательство, сказал он. – Я очень рад вас видеть.

Он опять поразился удивительной способности этого человека быть совершенно незаметным. За весь день он ни разу не подумал о хозяине дома и не замечал его, как не замечают никому не нужный предмет, спрятанный в дальнем углу.

"Да что это со мной? – с ужасом подумал Гонкур. – Я уж и людей перестал замечать?"

Чтобы как-то загладить своё поведение, которое хозяину дома могло показаться пренебрежительным, он преувеличенно радушно заговорил:

– Присаживайтесь в это кресло, господин Кенидес. Мне почему-то стало немного грустно, и я очень рад вашему приходу.

В голове кающегося Гонкура пронеслось опасение, что этот незаметный человек может обидеться на его речь, подумав, что его рады принять лишь от скуки.

– Я думал сейчас о Нигейросе, – сказал молодой археолог, зная любимую тему своего гостя.

– Да-да, о Нигейросе! – подхватил господин Кенидес. – Конечно же, о Нигейросе! О чём ещё можно думать в этом доме, как не о проклятии? Теперь-то вы понимаете меня, не правда ли, господин Гонкур?

Гонкур оторопело посмотрел на него и неуверенно ответил:

– Если бы я знал, что именно вы имеете в виду, то я бы понял вас лучше.

Господин Кенидес свободнее развалился в кресле и тихо заговорил:

– Если вы помните нашу прошлую беседу, то мы говорили о счастье не принадлежать к древнему знатному роду, над которым нависло проклятие…

"Я-то об этом не говорил", – лениво подумал Гонкур.

– … и в то же время о счастье быть связанным с этим родом и иметь возможность наблюдать…

"Здесь все наблюдают, – сквозь сон рассуждал Гонкур. – Дед Вандесарос наблюдает за человеческой натурой, этот – за действием проклятия, Каремас ловит каждое слово Ренаты, Чорада, оказывается, – моё, а Клодия, как я теперь понимаю, наблюдает за нами обоими, мы же с Витасом будем всю следующую ночь подглядывать за Нигейросом, а сегодня примерно тем же самым мы будем заниматься с Медасом…"

Гонкур ясно представил, как они входят в комнату. Как приближаются к зеркалу и видят там изображение Нигейроса. Вдруг это изображение начинает дрожать, колебаться… "Где же я слышал о колеблющемся изображении?" – начал вспоминать Гонкур. И сразу же перед его глазами встала яркая картина: маленький мальчик заглядывает в замочную скважину и видит объятую пламенем комнату, вспыхивающую кровать, столб огня, озаряющий тёмную фигуру. "Да ведь портрет отражался в зеркале!" – закричал Гонкур и проснулся от звука своего голоса.

– Вы думаете, что в зеркале? – переспросил господин Кенидес. – Признаться, никому из нас не приходило на ум такое объяснение. Впрочем, весьма возможно, весьма возможно… Но это ни в коем случае не исключает самого существования страшного призрака.

Гонкур глядел на господина Кенидеса во все глаза. Видно, его сон совпал с рассуждениями хозяина дома, и нечаянный возглас по странной случайности послужил ответом на какой-нибудь его вопрос.

Молодой человек окончательно пришёл в себя и непринуждённо заметил:

– Я считаю это единственно возможным объяснением появления портрета там, где его быть не могло. Я не любитель мистики и предпочитаю естественные толкования.

Господин Кенидес томно возвёл глаза к потолку и монотонно загудел:

– Вы ещё очень молоды и мало испытали, господин Гонкур. Вам надо попутешествовать, повидать свет…

– Это моя профессия, – напомнил Гонкур. – Я постоянно вижу свет… современный, если можно так выразиться, и древний.

"Уж не сержусь ли я на этого дурака?" – удивился он.

– Да-да, конечно, это ваша профессия, – сразу же согласился сбитый с толку господин Кенидес и замолчал.

– Мне кажется, что вы придаёте этой легенде слишком большое значение, – заговорил Гонкур. – Господин Вандесарос правильно заметил, что, если постараться, то каждую смерть можно приписать мщению Нигейроса. Существует лишь замечательно выполненный портрет, а его оживление – это фантазия, дань уважения мастерству художника. Я допускаю, что перед смертью Нигейрос проклял свою жену, но не поверю, что портрет, то есть холст и удачно положенные краски, может оживать, изображение – отделяться от полотна, становиться объёмным, ходить по комнатам, играя на гитаре, да ещё убивать людей. Ведь убийство Тейнороса считается делом рук призрака? Неужели, господин Кенидес, вы сами в это верите?

Хозяин дома беспокойно заёрзал в кресле, часто замигал и растерянно проговорил:

– Да-да, конечно. Это выглядит очень странно, но всё-таки смерти наступают одна за другой и всегда по пять. Перед многими несчастьями бушевала буря. Принимать у себя гостей в роду Вандесаросов долгое время избегали, а потом, когда подобная предосторожность стала неудобной и ею пренебрегли, многие гости несли с собой смерть.

– Как это? – спросил Гонкур.

– Были случаи, когда девушки убегали из дому, влюбившись в какого-нибудь гостя, а потом, когда их бросали или когда они сами убеждались, что допустили ошибку, кончали с собой.

– Эти случаи происходили не только в вашем семействе, так что призраки тут не при чём.

– Не в моём! Не в моём! – Господин Кенидес даже руками замахал. – Я рассказываю о Вандесаросах.

– А какие ещё случаи? – поинтересовался Гонкур.

– Некоторые гости грабили дом. Иногда при этом были жертвы.

– Ну, таких «гостей» вряд ли кто-нибудь приглашает! – засмеялся Гонкур.

– А откуда вы можете знать, кого приглашаете в гости? – глубокомысленно спросил хозяин дома.

"Уж не намекает ли он на то, что не уверен во мне?" – пронеслось в голове обеспокоенного археолога. Бьющее всем в глаза расположение к нему Ренаты тоже могло вызвать подозрения странного господина Кенидеса. Не считает ли он, что Гонкур соблазнит эту девицу, обесчестит и бросит?

– Допустим, – согласился он осторожно.

– Какая-то связь между проклятием и этими случаями есть, потому что смерти от несчастной любви и от руки преступника входили в число пяти смертей, – заключил господин Кенидес. – И потом…

Он замялся, а археолог насторожился, предчувствуя необычное продолжение.

– Я очень хочу, чтобы связь была.

Гонкур решил, что сейчас услышит что-нибудь крайне неприятное, однако спросил:

– Почему?

– Пусть это семейство расплачивается за свою гордость, за своих знаменитых предков, за тщеславие, за…

Догадка Гонкура подтвердилась, и ему стало до отвращения противно видеть этого тихого, незаметного и такого озлобленного человека. Чтобы сократить визит, он закрыл глаза и сделал вид, что засыпает.

Хозяин дома перечислял грехи семейства Вандесаросов ещё долго, и голос его, почти утратив монотонное звучание, выдавал, насколько он ненавидит родственников своей жены и её саму в придачу.

– Да вы спите, господин Гонкур?! – воскликнул гость.

Не слишком-то любезно притворяться спящим в ответ на страстные речи, пусть и тошнотворные, но глубоко выстраданные, однако этому можно было найти оправдание, а вот погрузиться в неподдельную дремоту и вовсе показалось молодому человеку непростительным поступком, обличающим душевную чёрствость.

– Нет-нет, – запротестовал он, с трудом отрывая глаза. – Мне очень приятно с вами разговаривать. – И тут же, испугавшись, что господин Кенидес поверит ему и задержится подольше, добавил. – Я почти не спал прошлую ночь, а перед этим устал в дороге. Извините, если у меня утомлённый вид.

– Что вы! Что вы! – господин Кенидес заулыбался. – Не извиняйтесь. Это я должен извиниться перед вами за то, что не даю вам отдохнуть. Я пойду. Доброй ночи.

– Доброй ночи, господин Кенидес. Заходите поговорить, – облегчённо вздохнув, пригласил Гонкур.

Не успела дверь закрыться, как он упал головой на валик дивана и погрузился в крепкий сон, уже забыв о своих покаянных мыслях и так и не попытавшись решить вопрос, питает ли хозяин дома чувство симпатии к нему ради него самого или как к потенциальному орудию Нигейроса, а может, испытывает к нему ненависть такую же, как к остальным, и лишь пользуется редко представляющейся возможностью поговорить.