Текст книги "Странная дружба (СИ)"

Автор книги: Вера Вкуфь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Глава 20. «Мой путь не простой, но я всё равно иду»

Ключи, конечно, ни в чём не виноваты. Наверное, поэтому они особенно обиженно, блямкнули, когда улетели за тумбочку в прихожей. Вина джинсовки тоже не доказуема. Но и её постигла схожая участь – а ещё из-за неё едва не сорвался со стены крючок, на который вещи полагается вешать.

На звук в коридор выглянула Танька. И, встретившись с Максимом глазами, нырнула обратно в комнату. Наверное, всё поняла. Что ещё больше разозлило Максима. Потому что он-то вообще ничего не понял.

Сегодняшнее утро не предвещало ничего плохого. Даже цифры на электронных часах совершенно случайно показали ему 11:11. Хорошая вроде примета.

Теперь Макс больше никогда не будет верить в приметы.

В этот воскресный день Максим собирался просто поискать дома тот самый альбом с динозаврами для Вовки – обещания нужно выполнять. И неожиданно быстро нашёл – в той самой стопке книг, которую аккуратно складывал на столе с тех самых пор, как приучился читать. На краю письменного стола она никогда никому не мешала, и поэтому хранилась там до сих пор – родители не спешили наводить свои порядки даже в опустевшей комнате. Да и забирать их Максим посчитал глупым – не будешь же почти в двадцатник перечитывать «Путешествия Гулливера».

Вытянув из стопки чуть помятый, местами пошедший волнами альбом, Максим сразу принялся придирчиво выискивать в нём кентрозавра и компсогната. И – очередная удача – нашёл. Жизнь явно налаживалась. По всей видимости, чтобы дальше полететь ко всем чертям.

– Что, в детство впадаешь? – не без иронии спросил Игорь, заставший Максима за этим важным занятием.

– Это Вовке, Таниному и Жениному брату, – на автомате отозвался Максим. И только потом понял, что ни одно из этих имён отцу ещё не знакомо.

Что ж… Возможно, это знак, что всё достаточно серьёзно и пора раскрываться. В конце концов, не слишком честно, что родители девчонок в курсе, а его – нет. Да и тот вечер весьма приятно отозвался внутри. Значит, пора!

Как же…

Они устроились на диване – Игорь рядом с Лисой с одного края, Максим – у другого на угловом повороте.

Родительские воодушевлённые, внимательные лица до сих пор виной стояли у него перед глазами. Они, конечно, догадывались, о чём он хочет сообщить. Но ещё не догадывались, что конкретно. Но Максим, усыплённый их благодушием и ни о чём не подозревая, просто и радостно выложил им всё, что до этого стремался сказать. И, как оказалось, стремался не зря.

Мамино лицо в мгновение ока стало меняться. Из него будто поспешно выдохнули всю жизнь, и оно стало кукольным. Не мило-очаровательным, что обычно считают кукольностью, а в самом плохом смысле. Мама стала похожа на одну из тех страшных кукол, в чертах которых вроде и ничего особенного, но от которых всё равно хочется отвести глаза.

Но даже такое её лицо было не сравнимо с папиным – его вполне можно было принять за посмертную маску. Даже не за само мёртвое лицо.

– В смысле – с двумя? – его губы двигаются, задавая вопрос. А глаза и будто сам безжизненный голос уговаривают сказать, что всё это не правда, и у Максима просто дурацкие шутки.

Последний секундный шанс всё переиграть. Но разверзающаяся между ними пропасть беззвучно утягивала всех внутрь себя.

Лицо отца вскоре ожило. Но перестало быть лицом отца. Теперь это был незнакомый человек, мимика которого никогда в жизни не напрягалась, чтобы выразить радость. Он весь ушёл в себя, оставив на поверхности чью-то жалкую тенб.

– И ты так весело об этом говоришь? – голос его остался сильным, но потерял всякий цвет. А верхняя губа некрасиво подтянулась, изображая брезгливое чувство.

И Максима в самое солнечное сплетение долбануло холодом. Потом жаром. Он что-то говорил, доказывал, но даже ему самому все аргументы казались смешными и жалкими. И даже мама… Которая обычно пыталась встать на его сторону. Просто смотрела. Ничего не спрашивала и не окорачивала отца, который уже почти не сдерживался в выражениях. А на прямой взгляд просто отвела глаза, бездумно склоняясь в отцовскую сторону головой.

Ясно.

Ещё никогда в жизни Максим не уходил из этого дома с настолько изодранной душой. Мысли, чувства, воспоминания – всё слепилось в непонятный противный ком, лупящий по затылку и мешающий дышать. Этот же ком ничуть не ослаб, когда Максим зашёл в комнату к девчонкам.

Там стояла тишина. И в воздухе струился душноватый горячий запах.

Женя показалась ему на себя не похожей. Сидела она не на диване, как обычно, а в кресле напротив. Дважды скрестив ноги – на уровне коленей и лодыжек и держа в руке длинную, на самом кончике красную сигарету. И хотя внешность её совсем к этому не располагала, у Максима сам собой всплыл в голове образ старого чёрно-белого фильма. С не очень позитивным сюжетом.

Лицо её будто потеряло мягкость, а глаза стали внимательными и отстранённым одновременно. И она особенно резко возвышалась на фоне съёжившейся на диване Тани. Вот уж кто растерял остатки былой прыти и теперь напоминал стреляного воробья своей будто в вине опущенной головой. Это отчего-то ещё больше разозлило Максима. Но он не подал вида, а просто с размаху бухнулся на диван.

– Что?.. – глухо спросила Таня, коротко выглядывая на него из-за тёмной шторки волос. Будто сама не знала, что…

– Они против, – резко выдохнул Максим, ни на кого не глядя.

Странно, но вся родительская реакция только сейчас утрамбовалась в два этих слова. Таких простых и холодных. И таким не удивительным.

– Ты же говорил, они адекватные, – без надежды, севшим голосом пробормотала Танька, уже даже не выглядывая из-за своих крашеных волос.

– Они и есть адекватные! – чуть ли не выкрикнул Максим, толком не понимая, почему его всё злит.

Таня от неожиданности ещё сильнее вжалась в диван. А над Максимом кроме дымного облачка простёрся спокойный, властный голос.

– Не ори на неё, – он не сразу понял, что голос этот принадлежит всегда тихой и сдержанной Жене. Удивлённо приподнял глаза. И будто оказался пригвоздённым уверенным взглядом. И вообще Женя в первый раз в жизни стала очень похожа на своего отца.

– Не ори на неё, – после паузы уже суше повторила она. – Если тебе надо беситься – то бесись. Но один.

Максим пристыдился. И почувствовал себя воздушным шариком с проткнутым боком. Который, демонстрируя растянутые бока, умирает.

– Ни Танька, ни я тут не при чём. Да и твоей вины нет, – Женя стряхнула в пепельницу пепел и снова затянулась. Потом буднично спросила:

– Тебя теперь отсюда выселят?

Максим почувствовал себя ещё хуже. Почему Женька сохраняет самообладание и ясность мысли, а он нет? Гнев внутри стал явственно перемешиваться с растерянностью.

Пожал плечами. А Женька тем временем атаковала его следующим вопросом:

– Нам уйти или остаться? – так резко, словно добивая и без того нарушенное сознание.

Танька испуганно глянула на неё, будто побаиваясь внезапно решительной сестры. И обрываясь в душе от мысли, что та спрашивает не только про данный конкретный момент.

– Я про сейчас спрашиваю, – будто прочитав её мысли, чуть смягчилась Женя. И в её глазах промелькнул, наконец, оттенок печали.

– Останьтесь, – голос Максима вроде бы прозвучал сильнее. – Пожалуйста…

***

Сидеть в квартире было невыносимо. А идти куда-то развлекаться – в то же кино – ещё невыносимее. Они вроде бы переговаривались – о грядущей осени и начале учёбы. О том, что надо бы купить колбасы – та уже засыхает. И даже зачем-то о способах содержания «карманных» собак. Но тень чего-то тёмного и неизбежного всё равно и не думала рассеиваться.

Помаявшись, Максим всё-таки предложил дамам совершить лёгкий променад. И те без особого энтузиазма согласились. Правда, и предлагал Максим без оного.

На улице, как на зло, погода стояла прекрасная – на небе ни облачка, и августовское солнце будто на прощание согревает весь мир особенно ласковым светом. От такого свою печаль ощущаешь особенно полно, даже если она разделена на троих. И будто смотришь на радостный, беззаботный мир через прозрачное стекло. Вроде ничего и не мешает. Но ходу туда нет.

По району бродить не хотелось, и было решено уехать куда-нибудь. Туда, где ещё нет личной истории.

Народ в автобусе рассосался быстро. И уже через пару остановок все смогли усесться на двойной ряд сидений лицом друг к другу. Правда, перед этим какой-то противный парень пытался усадить Женю на своё место. На что вместо обычно вежливого отказа получил такую тонну презрения во взгляде и голосе. Настолько, что, кажется, больше никогда не захочет уступать девушкам места. А жаль – Максиму подспудно хотелось вмешаться и в лице этого тупака выместить всё недовольство этим миром. Словесно, в основном. Но там как пойдёт. Не зря же он занимается спортом. Да и у Тани, кажется, возникли к этому парню некоторые претензии – чего это Женьке он место уступает, а ей – нет? Но всё-таки любовью к публичным скандалам эти трое не страдали, так что продолжения так и не случилось.

Городские виды постепенно сменяли друг друга на всё менее и менее знакомые – и в конце концов окончательно перестали узнаваться. Дома становились всё ниже, постройки всё более деревянными, а зелени всё больше. И тоски будто бы становилось меньше. Поэтому Танька, привалившись плечом к гудящему стеклу, всё-таки вполголоса спросила Максима:

– И что… Будешь мамку с папкой слушаться?..

Наверное, в её голове вопрос прозвучал более насмешливо и издевательски. Но на деле же в Танином голосе прозвучал звенящий страх. Особенно к концу фразы. Но несмотря на него голос Жени прозвучал безо всякого к нему сочувствию:

– Перестань. Каждый имеет право на выбор.

Таня под её голосом поджалась. Но почти сразу заставила себя выпрямить спину и напустить на себя независимого вида. Даже принялась бормотать какую-то песенку себе под нос.

Честно, Максим был им благодарен. Жене – что пытается снять с него будто навьюченные со всех сторон безмолвные обязательства. Тане – что сдерживает эмоциональную натуру и не устраивает истерик. И им обеим – что остаются рядом и переживают вместе с ним. Живут.

– Давайте уже выходить, – предложил Максим. – А то нас скоро обратно в «Юннат» увезёт.

Танька с Женькой слабо рассмеялись может быть не слишком удачной шутке. Но Максиму сейчас хотелось казаться хохмачом. И это ещё один повод для благодарности – когда тебя видят тем, которым тебе хочется.

На этой остановке было мало асфальте – только колея вдоль дороги и площадки перед домами. Остальное – жёлтые тропы через зелёные травы.

Растения здесь не были ограничены газонами и клумбами, как в более центральных районах. Скорее жилые дома и магазины ютились, под шумок отвоёвывая себе небольшие пятачки у природы.

Впереди, за крышами домов, виднелись густые, пока не тронутые жёлтым, кроны деревьев. Лесополоса. В ту сторону Максим и взял.

– Ты нас закопать в лесу решил? – уже привычно-насмешливо поинтересовалась Танька, когда коричневая тропка увела их за первые клёны.

– Ага… Одну из вас… – само вырвалось у Максима.

Он переглянулся с Женькой. Потом с Танькоц. И все трое прыснули. А потом и захохотали в голос – всё-таки внутреннее напряжение и нестандартная ситуация сильно искажают восприятие чёрного юмора.

Когда все просмеялись, Женька притворно строго вынесла вердикт:

– Нет. Нас больше. Мы тебя сами…

Договорить, что они сами, Женька не успела – была прижата сильной рукой Максима к Максиму же. А пока не опомнилась Танька, и она тоже.

– Но я сильнее, – сообщил Максим то, что и так было ясно.

Девушки, попискивая, попытались повырываться. Но не тут-то было – сложно вырваться от того, от кого не хочешь вырываться.

Лес имеет какие-то свои, особые успокаивающие свойства. Солнечный свет, звуки, запахи – всё рассеивается через кроны деревьев. Всё наполняется какой-то внутренней силой, как стволы деревьев, искривляющиеся, но всё равно уверенно стремящиеся в высь.

– Слушайте, – припомнил Максим то, что понемногу рождало в душе дополнительное скрипучее беспокойство. – Я своим кажется… ну… про ваших рассказал…

Он боязливо глянул на напрягшихся Таню и Женю. Сейчас-то Макс понимал, что, наверное, не стоило… Но очень уж хотелось доказать, что это нормально и бывает. А девушки ждали, что будет дальше.

– Вам… за это ничего не будет? – что конкретно он имел в виду, Максим и сам не знал. Получат ли Таня с Женей родительский нагоняй за раскрытие тайны? Да нет – не они же, в конце концов, проговорились.

– Вряд ли, – пожала плечами Женя. – У нас же полиции нравов пока нету.

Она явно рассудила вопрос с точки зрения законности. И улыбнулась. Максим немного успокоился.

Лес не был пуст – на хоженых тропках то и дело возникали прохожие, не дающие забыть, что так или иначе все среди людей. У которых тоже были и есть свои горести и радости. И которые всё равно продолжают жить.

Женька сорвала травинку и сунула горький стебелёк в рот. Хорошо, что её не видела Света – для медика подобное поведение было бы верхом гигиенического безрассудства. Но ведь не всегда и не во всём родители бывают правы.

Танька то и дело ногами прибивала толстые стебли неизвестных растений, старательно обходя крапиву. Возможно, надеялась, что какой-нибудь стебель всё таки даст ей сдачи, и с ним можно будет не иллюзорно поквитаться. Но скорее всего делала это бездумно и по врождённой потребности деть куда-нибудь ноги.

Максим немного расслабился. Несмотря ни на что, мир не спешил рушиться. И не менялся в одночасье, как ему сначала показалось.

Или всё-таки менялся? Иначе чего по привычке ушедшая чуть вперёд Танька несётся обратно? И вообще, будучи самой низкой, как она умудряется ходить быстрее всех?

– А-а! – стараясь сдержать голос, заголосила она, бросаясь за защитой Максима. Отчего её надо защищать, Максим так и не понял: ни маньяков, ни волков, ни даже стаи пчёл-людоедов в прямой видимости не обнаружилось.

– Там клещ! – вцепившись в его локоть, Танька боязливо указала вперёд. И шарахнулась в сторону, когда чёрная жужжащая субстанция явно нацелилась на неё своим полётом.

– Ты что, совсем? – рявкнула на неё Женька, тоже на всякий пожарный прихватившая локоть Максима. – Клещи не летают!

– Н-да? – недоверчиво уточнила Таня, оборачиваясь – не-клещ её уже миновал. – Ну, значит, это была другая опасная хренотень. Радуйтесь, я отогнала её криком.

И дальше она пошла, гордо и ни за кого не держась. Радующаяся тому, что Максим с Женькой над ней хихикают. Всё-таки, уметь кого-то рассмешить, когда не очень весело – тоже искусство.

Максим вдруг почувствовал себя сильным. Наверное, свежий ветер, лесная тишина и Таня с Женей наполнили его разум и душу. Настолько, что захотелось что-нибудь сделать. И это было не столько проблемой Максима, сколько растущей около тропы ничего не подозревающей берёзы. Та замерла, едва Максим соскочил с тропы и направился к ней. Даже листья перестали шевелиться от лёгкого ветерка. Девчонки тактично ничего не сказали – видимо, не поняли, чего это Максима потянуло к деревьям. Вернее, поняли неправильно.

А Максим замер около ствола. Примерился глазом. Потом на всякий случай толкнул ладонью. Крепкий. Значит, можно вспомнить детство, упереться в него стопами и тянуться, тянуться к веткам, не обращая внимания на то, как тело, наоборот, стремится вниз. Побороть силу земного тяготения и собственный вес – вот что сейчас главное. И звенящие в ушах голоса Жени и Тани, сливающиеся в один только ещё больше распаляют в нём азарт.

Мастерство не потерять, и хоть Максим и не помнил, когда последний раз лазал по деревьям – довольно быстро и уверенно упёрся ногами в крепкие ветки. Сердце билось быстрее, а мышцы наливались силой от напряжения. Не король горы, конечно, но тоже выше уровня земли.

Усевшись на ветку, Максим, наконец, глянул вниз – туда, где остались Женька с Танькой, уже подскочившее к дереву. Надо же, отсюда расстояние до земли кажется большим. Женька встретилась с ним напряжённым взглядом и примерно с полминуты не сводила с него глаз. А потом улыбнулась, будто что-то поняла. И Танька, глядя на неё, будто тоже перевела дух.

– Всё понятно, Танька, – напустив на себя серьёзного вида и всё ещё глядя на Максима, сказала Женя. – Он решил от нас смотаться.

– Ну и ладно, – не расстроилась Таня. – Всё равно долго там не просидит. На берёзе есть нечего.

И внезапно ещё больше развеселилась, задирая голову на Максима:

– Или у тебя всё с собой?

– Если ты про еду – то нет, – ответил ей Максим. – Но вообще да. У меня всё с собой.

Он весело глянул сначала на Таньку. Потом на Женьку. И решил, что на высоте, конечно, хорошо. Но внизу лучше. И, ненароком ободрав жёсткой корой коленку, стал спускаться.

Глава 21. Белые стены

Макс обо всём забыл. По крайней мере, в этом он себя убеждал. Смог привыкнуть к тишине телефонного эфира. Звонков от родителей, таких надоедливых раньше, не было. И больше никто не присылал дурацких, совершенно не смешных мемов. Которые теперь, в памяти телефона, почему-то сжимали сердце изнутри и совершенно не давали себя удалить. И эта тишина очень чувствовалась. Хоть Максим и делал вид, что нет.

Он всё рассчитал. Даже если родители перестанут помогать с квартплатой, то накоплений и зарплаты должно впритык, но хватить. А там можно будет найти работу получше. И, если надо, перевестись на вечернее.

Нет, финансовый вопрос Максима совершенно не волновал. И всё было нормально. Всё могло быть и хуже. Но почему чувство перманентной тоски будто поселилось у него за глазами? Их всё время хочется прикрыть. Не закрыть полностью, но будто спрятаться. От света. От радости. От любви.

Туда. Внутрь себя. К тоске и беспорядочным мыслям. Мыслям о том, что он мужчина. Что он должен принимать самостоятельные решения. Что нужно проявлять твёрдость характера. И бороться. Бороться за свои чувства.

Но с кем бороться? С отцом? С матерью? С отцом, который так радостно учил его кататься на велосипеде?

Максим тогда готов был уверовать, что этот агрегат просто не для него и смиренно уползти с позором куда-нибудь подальше. Тяжеленная махина в очередной раз накрыла его, больно придавив ногу. Дорожная пыль навязла на зубах и оседала на глаза, поэтому их очень щипало. Да. Только поэтому. Небо безнадёжно затягивалось тучами. А он не справится.

Отец тогда подбежал к нему легко и быстро. Максиму не хотелось на него смотреть. Наверное, папа в нём разочаровался – сам-то он прекрасно гонял на велике. Не на этом, конечно – этот для него маловат. На соседском. Несмотря на то, что папины коленки торчали едва ли не выше руля. А Максим не может. Он нарочно отвернулся, когда папа снимал с него дурацкий велик. И чувствовал себя посмешищем.

Но папа не смеялся. И даже не ругался, несмотря на то, что научиться Максим не мог уже бесконечно долго – кажется, пошла уже вторая неделя. Надо было бы вставать. Но ни сил, ни желания у Максима не было. И не в последнюю очередь из-за того, что рядом был папа.

Папа пытался его научить. Объяснял что-то, что мгновенно вылетало из бестолковой Максимовской головы, едва руль начинал сам собой вихлять по сторонам. Не ругался. А у Максима всё равно не получалось. И папу было отчаянно жалко – он так старается, а Максим такой бестолковый. Хотелось просто, чтобы земля разверзлась, и Максим под ней исчез. А у папы был бы другой сын.

– Чего, ударился что ли? – не понял папа, почему Максим до сих пор валяется на просёлочной дороге. Тот недовольно мотнул головой и упёрся ладонями в грязную землю. Но всё равно внутри душило слезами. На глазах они, слава Богу, не выступили. Просто комком застряли в горле, напрочь лишив голоса.

Папины руки ловко скользнули ему в подмышки и подняли в воздух, как пушинку. Ну вот. Он сам уже и встать не может.

– А знаешь что? – чуть улыбаясь, папа заглянул посмотрел ему в глаза. Теперь-то Максим понимает, что тот прекрасно видел мокроту его глаз, просто делал вид, что нет. А тогда просто радовался, что папа хотя бы ничего не замечает. – Я тоже не сразу научился.

– Правда? – недоверчиво спросил Максим. Папа не всегда что ли всё умел? Даже глаза от такого негодования высохли.

– Правда, – кивнул папа. – Только я около речки учился. Ну, как речки – пересыхала она. И там уже лягушки квакали. Здоровые такие. С во-от такенным глазищами. – Папа развёл руки в стороны, словно собирался ловить два огромных мяча. – Представляешь, я еду, а они ими хлопают. – Он пальцами показал, как именно хлопали глазами лягушки. – И квакали, как бешеные. Наверное, боялись, что я их зашибу. Ещё и рот открывали. Так вот, я ведь на их домик и рухнул однажды. – Папа сделал многозначительную паузу. – А они ненормальные какие-то оказались. Вместо того, чтоб упрыгать куда, они вокруг меня собрались. Были бы кулачки – ну, точно бока бы намяли! А так прыгают просто. Ругаются, наверное, на своём лягушачьем языке. А одна мне на живот прямо прыгнула. Да ка-ак закатает языком в лоб!

Папа для убедительности щёлкнул самого Максима пальцем по лбу. И это стало последней каплей – больше Максим смеха сдерживать не мог. Живое детское воображение дорисовало уморительную картину – как папа получает длинным лягушачьим языком по лбу.

– Это ещё что, – а папа и не думал останавливаться. – Две лягушки там вообще борзые оказались. Так прыгнули на мой велосипед и так до вечера на нём и катались. А я бегал за ними по всей деревне. Думаю, сейчас в город уедут, так вообще…

У Максима от смеха начал побаливать живот. И он по малолетству даже не поинтересовался, как именно папа в итоге добыл обратно велосипед. Но то, что кататься он всё-таки умеет и без того вселяло веру в то, что всё обошлось. Он ещё долго расспрашивал отца, как именно две лягушки могли кататься на велосипеде. На тот на голубом глазу сообщал, что это были очень длинноногие лягушки.

Максим тогда, конечно, не научился кататься сразу после этой истории. Но потом каждый раз, сражаясь с двухколёсным другом, он представлял себе лягушек. Которые уверенно катаются где-то на папином велосипеде. И ему становилось смешно. И не страшно. Потому что он-то не дурак, и рядом с речкой кататься не будет.

Взрослый Максим почувствовал, как улыбается от нахлынувшего воспоминания. И тоски в груди становится чуть меньше. Но ровно до того момента, как пришло осознание. Что папа-то теперь с ним не разговаривает. И, возможно, никогда не будет.

Или мама…

Он тогда учился в пятом классе. И очень переживал из-за драки – учительница очень хорошо объяснила ему, какой он подлец и вообще лишний общественный элемент. И даже вызвала маму.

Дома Максим ожидал расправы. Он не думал, что оказался таким идиотом, который обидел слабого и имел наглость кого-то ударить. Почти уже даже забыл, из-за чего произошла драка. Только помнил, что тогда пребывал в полнейшей уверенности: мама в нём разочаруется. Сейчас она сидит, слушает учительницу и понимает, какой её сын плохой. А она-то думала, что он хороший. От этого сводило скулы. И холодом нависало ощущение, что больше ничего и никогда не будет как прежде.

Максим был готов к любому наказанию. Если, конечно, его ещё захотят наказывать.

Но мама пришла тогда совершенно нормальной. Ничем не подала вида, что что-то не так. Как обычно бегло просмотрела домашнее задание и приготовила ужин. Максим был ошарашен. И только уже совсем ночью, когда вернулся папа и они с мамой сидели на кухне, Максим не спал и чутко прислушивался к их разговору.

– Ты представляешь, нашего хотела во всём обвинить! А там даже в её изложении видно, что у этого Потапова шариков за роликами не хватает. Представляешь, как там на самом деле было? Я ей популярно всё объяснила, что о ней думаю – на ребёнка моего собак всех вешать! Пусть только попробует ещё примотаться. Пусть сама тогда с этой обезьяной и сидит.

Тогда с Максима будто упало что-то тяжёлое. Мама на его стороне… Несмотря на то, что он подрался, а драться вроде как нельзя. Но мама всё равно за него.

Это чувство родительской поддержки будто с тех пор и навсегда поселилось у него в груди, рождая внутри спокойствие и уверенность в любой ситуации. Даже тогда, когда он вышел из возраста, когда мама с папой за тебя отвечают.

А теперь?.. Где эта поддержка? Снова больно куснуло в сердце.

А может?.. Максим достал из кармана телефон. Одним движением открыл контакты и отлистал к тому дню, когда они ему ещё звонили. Может?..

Сердце забилось чаще. А может всё-таки позвонить? Робкая радость загорелась внутри. Но что сказать?

Пока он думал, подошёл к пешеходному переходу. Зелёный сигнал уже начинал попискивать, но Макс ещё успеет. Только что же сказать?..

Страшный, жуткий грохот раздался будто из другого мира. Возвращая на бренную землю. Ту, где есть железные махины. Тяжёлые, что киты, держащие землю. И не умеющие вовремя тормозить.

Для Максима всё стало игрушечным. И огромная машина. И возвышение перехода. И писк светофора. Да и вообще картинка стала плоской. И Макс будто потерял управление. Вообще всем. Просто почувствовал неожиданно тяжёлый удар в бок. Разве игрушечная машина может так? Наверное, Максиму всё это просто кажется. Или он тоже игрушечный. Иначе почему так легко отлетел от какого-то там толчка? И почему полёт вообще длится так долго? Когда уже?..

Первое, что он почувствовал – резкая боль в локте. Ударился о твёрдое дорожное покрытие. И будто именно она включила для Максима все краски и ощущение реальности.

Он лежит на дороге. Машина впереди тупо мигает фарами. Оказывается, этот мир полон ещё и звуками – гула, ветра, непонятной человеческой речи.

Из него будто выбило весь воздух, и теперь дышать получалось только через боль. Но получалось. Максим машинально приподнялся, чтобы встать. Но резкая, зубодробильная боль в боку оставила его на месте.

И всё-таки он был жив. Мог дышать, слышать и даже чувствовал тепло выглянувшего из-за тучи солнца. Вдруг, совершенно непонятное и необъяснимое ощущение эйфории накатало на Макса. Каким же свежим показался воздух!

Он, наконец, заметил светящийся экран телефона – тот не разбился и даже не вылетел – Макс так и сжимал его в ладони. Чёрные буквы бегущей строкой сообщали, что на вызове абонент «Папа». Значит, Максим всё-таки успел нажать кнопку вызова.

Поднёс смартфон к уху.

– Алло!.. Алло!.. Максим!.. Что с тобой?.. Макс… – надрывался искажённый папин голос. Наверное, он всё слышал – и визг тормозов, и звук столкновения и что там ещё полагается при наезде. И теперь едва ли не срывается на крик.

– Пап… – отозвался Максим. Говорить почему-то было больно. – Всё нормально, пап… Честно…

***

Кто придумал использовать для больничных стен белую краску? Явно кто-то не очень умный… Потому что белый цвет сам по себе ассоциируется со светом в конце туннеля и вообще райскими облаками. Так себе ассоциация для больницы. Особенно в связке со стерильным запахом и этими дурацкими, очень яркими лампами. Словно в операционной.

Операционная, к счастью, Максиму не понадобилась. Да и вообще всё оказалось достаточно терпимо – тормозного пути того «Вольво» хватило, чтобы сделать парню простой ушиб. Без переломов и вроде бы без повреждения внутренних органов. Хотя последнее может выявиться позже.

Но пока, с постельным режимом и обезболивающими уколами Максим чувствовал себя весьма сносно. И даже начинал ощущать скуку в одиночной палате.

Кажется, теперь уже больше переживали родители и девчонки. И даже родители девчонок – Света уже звонила справляться о его самочувствии.

Кстати, забавно было общее пересечение, когда к Максиму в первый день пустили посетителей. Наверное, все дежурили во дворе больницы, потому что ровно в 17:00 раздался стук в палату. Дверь с протяжным скрипом отворилась. Но никто в палату не зашёл. Потому что столпились около самого входа – мама с папой, Женя и Таня. И все смотрели не на больного Макса, а друг на друга. Видимо, безмолвно решали, кого и кому запускать первым. И каждый явно хотел, чтобы это был именно он. Но боёв и потасовок в больнице устраивать не принято, так что Максим просто смотрел, как четыре пары глаз непроницаемо пялятся друг на друга. В конце концов, вопрос решился по старшинству – девчонки отступили, плавно утекая обратно в коридор. В первую очередь, конечно, Женька. Возможно, Таньку ей пришлось тянуть за шкирку – Максим не видел. Так что в палате оказались родители. Конечно, из них двоих первой – мама. И тут же начала возмущаться угнетающей обстановкой дурацкой палаты. Видимо, гены пальцем действительно не размажешь. Отец же сдержанно отвечал ей, что для выздоровления нужен покой, а не весёлые стены. А сам смотрел только на Максима. С той непонятной смесью сдержанности и грусти.

– Всё нормально, – смущённый, улыбнулся Максим.

Кажется, это он уже говорил. Но сейчас звучало по-другому. Кажется, отец немного расслабился. И мать перестала трещать фоном. Даже не стала показывать, что они принесли во внушительном пакете с продовольственным логотипом – просто поставила на пустующую пока прикроватную тумбу.

Отец вдруг сделался весёлым и говорливым. Почти как мама. Что было для него совершенно не свойственно. Зачем-то рассказал о стайке школьников, которые вот прямо сейчас выгуливали в игрушечной коляске огромную морскую свинку. Даже настоящую морскую свинью. И та так злобно смотрела по сторонам, будто безмолвно требовала вернуть её обратно в море. На что мама скептически сообщила, что морские свинки в морях не плавают, а тонут. А папа – просто чурбан, если не знает таких вещей. Причём это «чурбан» она так выразительно выделила и голосом, и движением тонких бровей, что не оставалось никаких сомнений, что говорит она совершенно не о морских свиньях. Кстати, обзывать папу для неё очень несвойственно. Но папа тоже не остался в долгу, и тем же тоном сообщил, что вообще-то так же сомневается в её познаниях морской фауны.

Максим старался не смеяться. Во-первых, потому что было больновато – каждое мышечное напряжение отдавалось мерзопакостным спазмом. Во-вторых, потому что речь явно шла не о свиньях.

Но поднимать серьёзные темы в больничной палате – дурной тон. Так что разошлись на общей беседе о самочувствии, пожеланиях выздоровления и отсутствии хоть малейшего намёка на волнующие темы. Которые до сих пор тихо и безропотно ждали в больничном коридоре.

Мать попрощалась с ним коротким поцелуем в щёку и бодро направилась к выходу. Отец, помедлив, всё же обнял его за плечи и бездумно потрепал по макушке. Прямо как в детстве. Максиму стало тепло.

Скрипнула дверь, и после секундной заминки раздался тихий и нестройный хор голосов.

«До свидания!» – можно было различить на четыре голоса. И – удаляющиеся шаги. Лишь после затихания которых в палате началось движение.