Текст книги "Торжище брака"
Автор книги: Вера Крыжановская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)
– Для него необходимо нанять сиделку, – сказал доктор, когда они вышли из комнаты. – У барышни не хватит сил поспевать всюду, а между тем больному необходим постоянный, внимательный уход. Я пришлю вам сестру милосердия, которую хорошо знаю. Вы можете вполне положиться на нее.
Когда дядя с племянницей остались одни, Тамара опустилась в кресло и сжала обеими руками свою голову.
– Ах, дядя Сережа, какой ужасный случай! Правда, вчера Люси была как безумная и проклинала Бога, но я никогда не поверила бы, что она способна на такое преступление!
– Эта женщина всегда была рабой своих страстей и действовала под влиянием минуты, – отвечал со вздохом адмирал. – Разорение, лишавшее ее роскоши и удовольствий, окончательно отняло у нее рассудок; она предпочла смерть бедности! Люси никогда не помирилась бы с нуждой, и, правду сказать, все это к лучшему, так как она превратила бы вашу жизнь в ад. Теперь, дитя мое, надо поторопиться с погребением. Во-первых, куда мы положим тело покойной, чтобы твой отец ничего не подозревал?
– Я думаю, в будуаре. Если закрыть все двери, то оттуда ни голоса священников, ни какой другой шум не достигнут слуха отца; а через зеленую гостиную, дверь которой выходит в коридор, ведущий в прихожую, можно будет вынести гроб. Только будь так добр, дядя, распорядись всем, что нужно для похорон.
– Хорошо, дитя мое, не беспокойся ни о чем! Ступай теперь к больному, а когда придет сестра милосердия, ложись отдохнуть и подкрепи свои силы. Еще много дел нужно привести в порядок!
– Я знаю это и буду сильна. Благодарю тебя за твою любовь к нам.
Больной спал. Вся разбитая, Тамара бросилась в кресло, стоявшее у изголовья кровати, и закрыла глаза. Ей казалось, что она находится под влиянием ужасного кошмара, который давит и парализует ее. Ряд ужасных картин пронесся в уме, но она не в состоянии была размышлять, не в состоянии была углубиться в свое положение. Прошедшее и настоящее как-то болезненно переплелись в ее мыслях. Что же касается будущего, то оно вставало перед ней какой-то мрачной и грозной тайной. Она сама не знала, сколько времени провела в таком полузабытьи, когда вдруг легкий шум заставил ее открыть глаза. Первое, что она увидела, был мягкий и добрый взгляд сестры милосердия, которая, думая, что она в обмороке, с участием наклонилась над ней. Это была женщина средних лет, вся наружность которой внушала доверие и симпатию. Передав сиделке инструкции доктора, Тамара вышла из комнаты больного и прошла в детскую. Бледная, как смерть, Оля крепко спала на диване. Маленький Гриша, свежий и улыбающийся, завтракал, сидя на коленях няни, и, увидев сестру, протянул к ней свои крошечные ручонки. Тамара поцеловала его и затем приказала унести в другую комнату, опасаясь, как бы Оля опять не начала кричать и не испугала бы мальчика. Потом она позвала Фанни и камеристку своей покойной мачехи.
– Нужно позаботиться о покойнице, – сказала она им. – Найдите кого-нибудь вымыть и одеть покойную, так как вы, вероятно, побоитесь сделать это сами.
– Все уже сделано, барышня, – возразила Фанни. – Экономка позаботилась обо всем. Швейцар прислал двух женщин, которые в настоящее время хлопочут около покойницы под наблюдением m-lle Шарлотты. Мы же сию минуту закончим платье, если только вам, барышня, не понадобятся наши услуги.
– Дай мне черное платье, Фанни, и причеши меня.
Войдя в свою комнату, Тамара остановилась на минуту перед зеркалом и усталым взглядом посмотрела на себя. Розовые банты еще украшали ее волосы, а на шее висел золотой медальон, усыпанный бриллиантами. Как отличалось это бледное и расстроенное лицо с темными кругами под глазами и с пылающим лихорадочным взором от веселого улыбающегося, которое это же самое зеркало отражало несколько часов назад! Правда, в эти же несколько часов и вся жизнь Тамары круто изменилась.
Молодая девушка, апатично позволив одеть себя в черное платье и причесать, с усталым видом вытянулась в кресле. Исчезнувшая как тень Фанни скоро опять вошла в комнату, неся на подносе чашку чая, стакан красного вина и несколько бисквитов. Заметив отрицательный жест своей госпожи, добрая девушка чуть не со слезами вскричала:
– Ради Бога, скушайте что-нибудь, барышня! Подумайте только, что со вчерашнего дня у вас крошки не было во рту, а ведь теперь уже час пополудни! Вам необходимо поддержать свои силы. Если вы захвораете, что же тогда будет?
– Ты права, Фанни, мне нужны силы! – ответила Тамара.
С усилием она сделала несколько глотков чая и вина, но пища была ей противна. Тем не менее живительная теплота пробежала по отяжелевшему телу. Тамара легла на кровать и попыталась заснуть.
Но нервы молодой девушки были слишком напряжены для сна, и она погрузилась в свои тяжелые мысли, как вдруг дверь комнаты отворилась, и в нее вошла баронесса Рабен. Сильное волнение мешало ей говорить. С материнским нежным выражением лица она протянула руки к молодой девушке, с глухим криком бросившейся в ее объятия. Долго стояли они обнявшись, пока, наконец, горячие слезы не облегчили сдавленную грудь Тамары. Затем пожилая дама усадила ее на диван и, целуя в лоб, проговорила:
– Не отчаивайся, мое дорогое дитя! У тебя остаются два верных друга – я и адмирал. Тайный голос говорит мне, что милосердный Господь приведет тебя к тихой пристани и дарует тебе счастье!
Под влиянием искренней и великодушной любви, которую проявила к ней баронесса в этот час скорби, Тамара мало-помалу успокоилась. Переговорив обо всем происшедшем, госпожа Рабен пожелала навестить больного.
Ардатов не спал и находился в полном сознании, но видно было, что вместе с сознанием вернулось к нему воспоминание обо всем случившемся и что это воспоминание причиняло ему страшные нравственные муки, перед которыми бледнели физические страдания. Здоровой рукой он слабо пожал руку баронессы и поблагодарил ее за внимание. Только она одна приехала к ним. Некоторые из знакомых ограничились присылкой своих визитных карточек, но уже и это надо считать за большое внимание к совершенно разорившимся людям. Немного погодя баронесса уехала, пообещав вернуться к панихиде и провести ночь с Тамарой, за что молодая девушка от души были благодарна ей.
Скоро приехал адмирал, усталый и измученный. Он рассказал своей крестнице, что, ввиду исключительного положения семейства, ему удалось добиться как от гражданских, так и духовных властей позволения завтра же похоронить покойную. Это, конечно, была большая удача, как по отношению к больному, так и по причине многочисленных дел, требовавших скорейшего приведения в порядок.
Почти вслед за адмиралом вошла баронесса Рабен, а за нею священники. Заперев тщательно двери, все прошли в будуар, где на столе лежало тело покойной. Тамара осенила себя крестным знамением и опустилась на колени. Молодая девушка хотела молиться, но какая-то тяжесть давила ее, и она не могла оторвать глаз от искаженного лица покойницы. Это было ужасно! На нем сохранилось выражение страшного страдания, которое, казалось, еще и теперь продолжало терзать этот похолодевший труп.
Чувство глубокой жалости охватило сердце Тамары.
– Великий Боже! – думала она. – Как ужасно должно быть состояние этой несчастной души! Какие страдания, какие угрызения приготовила она себе, не желая покориться своей судьбе и стремясь избавиться от тела, с которым была связана!
Под влиянием такого настроения Тамара обратилась с пламенной молитвой к Всевышнему Творцу, прося Его простить эту преступную душу и даровать ей покой.
– А ты, несчастная, – мысленно прибавила она, – выслушай мое обещание! Я исполню относительно больного и детей тот долг, от которого ты отказалась. Пусть моя клятва успокоит твою страждущую душу и сделает менее горьким раскаяние!
Приняв такое благородное решение, она влажными от слез глазами взглянула на покойницу. Но что такое? Уж не грезит ли она? – Конвульсивно искаженные до сих пор черты лица покойной приняли выражение строгого покоя, какое обыкновенно накладывает смерть.
– Тамара, – прошептала в эту минуту баронесса, – посмотрите, какая странная перемена произошла в лице покойницы. Выражение страшного страдания сменилось выражением грустной покорности. Не ясно ли это доказывает, что душа все видит и слышит и что наши молитвы приносят ей облегчение?
Молодая девушка молча кивнула головой. Она не сомневалась, что ее обещание было услышано умершей и принято Господом, и снова стала горячо молиться.
На следующее утро, окончив свой траурный туалет, Тамара направилась в будуар, где была отслужена последняя перед выносом тела панихида. Проходя по коридору, она встретила двух лакеев, несших несколько венков – последнюю дань внимания к умершей от ее старых друзей. Между визитными карточками, сопровождавшими эти венки, находилась и карточка князя Угарина.
Горькая и презрительная улыбка скользнула по губам Тамары.
– Бедная Люси! – подумала она. – Неужели твоей душе может быть приятно это последнее внимание общества, которое ты так высоко ценила, и которое вместо горячей молитвы и искреннего сожаления ограничивается присылкой венков и карточек? Из всех друзей, усердно посещавших твою гостиную, ни один не пришел проститься с тобой! Все избегают дома, который поразило несчастье: вероятно, чтобы не испортить приятного впечатления!
Когда панихида кончилась, гроб тихо вынесли через коридор и прихожую. В ту минуту, когда Тамара надевала шубу, вошел Тарусов, при виде которого легкий румянец выступил на бледных щеках молодой девушки. Этот жених, так пылко клявшийся ей в любви, исчез вместе с толпой! Он покинул ее в ужасную минуту, когда все, казалось, рушилось вокруг нее. Ни одного слова утешения, ни одного сердечного пожатия руки не нашлось у него для Тамары! Даже и теперь он старательно избегал взгляда, хотя и предложил любезно свою руку. Они сошли с лестницы, не обменявшись ни одним словом.
– Садитесь со мной, Анатолий Павлович: та карета двухместная, – сказал адмирал.
Усадив обеих дам, мужчины вскочили в свою карету, и печальная процессия двинулась в путь. В продолжение нескольких минут Сергей Иванович молча рассматривал своего спутника, задумчиво кусавшего усы.
– Я очень доволен, что могу поговорить с вами на свободе, Анатолий Павлович, – сказал адмирал, первым нарушая молчание. – Ваша помощь будет очень полезна мне при приведении всех этих запутанных дел в порядок, а Тамару она избавит от многих тягостных часов. Присутствие любимого человека всегда облегчает горе! Только придется еще на несколько месяцев отложить свадьбу.
– Но что же будет с Ардатовым и его маленькими детьми? – спросил, краснея, Тарусов.
– Николай Владимирович не протянет долго: таково, по крайней мере, мнение всех врачей. Но чтобы облегчить вашу жизнь, мы с баронессой решили, что она возьмет Гришу, а я Олю. Таким образом, вы будете избавлены от забот, и расходы по воспитанию детей не падут на вас, а между тем Тамара будет спокойна за их будущее.
– Все это отлично, но что же, в сущности, остается Тамаре?
– Ничего, за исключением ее молодости, красоты и добродетели, – лаконично ответил адмирал. – Все состояние, около трехсот тысяч, погибло безвозвратно, и я думаю даже, что для уплаты по счетам поставщиков и другим обязательствам придется продать всю обстановку. Останется незначительная сумма, необходимая для содержания больного, которое будет стоить довольно дорого.
Тарусов быстро выпрямился. Губы его дрожали, а глаза светились злобой.
– Извините, Сергей Иванович, – сказал он оскорбленным тоном, – но я должен вам заметить, что, когда просил у господина Ардатова руки его дочери, он показал мне документы на шестьдесят пять тысяч рублей, которые лежали на имя Тамары у банкира Аруштейна. Не будучи в состоянии немедленно реализовать этой суммы, Николай Владимирович гарантировал мне ежегодный доход в три тысячи рублей, пока не будет вручен весь капитал. Не рассматривая женитьбу как спекуляцию, я довольствовался приданым, позволявшим мне прилично содержать жену. На себя же одного я не могу принять всех расходов! А потому, несмотря на всю мою любовь к Тамаре, я должен отказаться от нее.
Адмирал вспыхнул и с нескрываемым презрением посмотрел на молодого офицера.
– Ваше решение делает вам честь! Вы хотите жениться на женщине, которая могла бы жить на свои средства… и, может быть, даже кормить своего мужа? Это единственная цель, к которой вы стремитесь, а любовь, уважение, красота и прочее – все это пустяки, не стоящие внимания. Еще раз поздравляю вас… и любуюсь вами!
– Адмирал, по какому праву вы говорите со мной таким образом? – вскричал, весь вспыхнув, Тарусов. – Я считаю свое поведение безупречным! В своем выборе я руководствовался только голосом сердца. Но не могу же я осудить себя на тысячи лишений, женившись на женщине, не имеющей ни гроша, но привыкшей жить в роскоши. На чем я могу экономить? На квасе и на сигарах? Но этого не хватит даже на перчатки Тамаре, – заметил он цинично. – Впрочем, чтобы избегнуть дальнейших неприятностей, я уже начал хлопотать о переводе меня на Кавказ. По возвращении с похорон я сам переговорю с Тамарой Николаевной и объясню ей причины, заставляющие меня так поступать.
– И у вас хватит стыда прямо в глаза объяснить ей ваше недостойное поведение? Впрочем, я уже ничему не удивляюсь, – сказал адмирал. – Только к чему вся эта бесполезная комедия с вашим переводом на Кавказ? Наше прелестное общество уже сегодняшним своим отсутствием доказало, чего оно стоит, и, поверьте, оно одобрит ваше похвальное и практическое решение.
Анатолий Павлович возражал и продолжал еще некоторое время ораторствовать, но скоро замолчал, не получая ответа от адмирала, повернувшегося к нему спиной.
Во время отпевания адмирал передал баронессе свой разговор с Тарусовым и просил ее приготовить молодую девушку к этому новому удару судьбы. По дороге с кладбища госпожа Рабен со всевозможными предосторожностями сообщила Тамаре об измене жениха и просила ее быть мужественной и возвратить свободу этому недостойному человеку.
Не отвечая ни слова, Тамара откинулась в глубину кареты. Страшная буря разыгрывалась в ее гордой душе! Правда, она уже раньше разочаровалась в Анатолии, так бессердечно покинувшем ее в момент катастрофы. Но тем не менее убеждение, что она лично не имела никакой цены в глазах человека, который столько раз клялся ей в верности и любви, а сам только и думал о ее состоянии, возбуждало в ней сильный гнев. И она была так наивна, что верила в его любовь! Ни за что на свете не обнаружит она перед этим низким человеком своих чувств! Гордая кровь матери текла в ее жилах и заставляла быть жестокой даже по отношению к самой себе.
Печально наблюдала баронесса за переменой выражения подвижного лица молодой девушки. Она видела, как губы ее сложились в жесткую и горькую улыбку, а в глазах вспыхнул мрачный огонь. Вера Петровна инстинктивно поняла, что Тамара в эту минуту борется со своими слабостями и что из этой молчаливой борьбы она выйдет совсем другим человеком.
Когда карета остановилась у подъезда, баронесса пожала руку молодой девушке и с беспокойством прошептала:
– Не волнуйтесь, моя дорогая, соберите все свое мужество!
Слабая улыбка скользнула по лицу Тамары.
– Не тревожьтесь, Вера Петровна! Я достаточно сильна и низости сумею противопоставить презрение. Благодарю вас за то, что вы предупредили меня.
Адмирал и Тарусов за всю дорогу не обменялись ни одним словом. В таком же абсолютном молчании поднялись они и по лестнице. В прихожей Анатолий Павлович дрожащим голосом попросил у своей невесты позволения переговорить с ней. Молодая девушка кивнула утвердительно и, не говоря ни слова, провела его в маленькую гостиную, где за несколько дней перед этим он так пылко клялся ей в вечной любви.
– Говорите, – сказала она, указывая ему на кресло, а сама оставаясь стоять.
– Дорогая Тамара, не объясняй, пожалуйста, мои слова недостатком любви! – начал с видимым колебанием Тарусов. – Клянусь тебе, что я страшно страдаю… но мое положение… если бы я был богат… – Он внезапно остановился, встретив ледяной взгляд молодой девушки, читавшей, казалось, в самой глубине его души. Тамара молча ждала. Она хотела слышать, в каких выражениях он постарается отделаться от нее.
Под влиянием ее пытливого взгляда и глубокого молчания, значение которого он отлично понимал, Тарусов все более и более смущался. Доведенный до отчаяния, он почти крикнул:
– Наша свадьба не может состояться! У меня нет средств содержать жену, и поэтому, несмотря на всю мою любовь, я должен отказаться от тебя!
– Довольно слов!.. Перестаньте, ради Бога, профанировать слово любовь, приплетая его к меркантильному соглашению, состоявшемуся между вами и моим отцом, – сказала Тамара.
Не замечая, по-видимому, изумления Анатолия Павловича, вздрогнувшего при звуке ее жесткого металлического голоса, она продолжала:
– Я сама, господин Тарусов, хотела объявить вам, что брак между нами невозможен ввиду изменившихся моих обстоятельств. Я не могу и не хочу оставить больного отца и детей! Только я думала сначала разобраться немного в делах, а потом уже поговорить с вами, не подозревая, что вы так поторопитесь отделаться от внезапно обедневшей невесты. От души сожалею, что вчера еще не отослала вам этого и не положила тем конца вашим опасениям.
С этими словами она сняла с пальца обручальное кольцо и положила его перед Анатолием.
– Вы свободны! Желаю вам счастливого пути и большей удачи в выборе будущих невест.
Пораженный этими словами, Тарусов не сводил глаз с очаровательного личика, и внезапная жалость охватила его сердце.
– К чему такие жесткие слова, Тамара? Расстанемся друзьями! – вскричал он, протягивая ей руку. – Почем знать? Может быть, будущее будет благосклоннее к нам.
Молодая девушка отступила назад, как будто увидела перед собой какую-то гадину. С гордой улыбкой она отвечала:
– Нам не о чем больше говорить с вами! Подарки, сделанные вами мне, сегодня же будут отосланы обратно. Я вас больше не задерживаю. Простите, я очень занята.
Тарусов стоял как пораженный молнией: он понял, что если Тамара и любила его когда-нибудь, то это чувство превратилось теперь в беспощадное презрение. Ему стало стыдно за свое поведение. Низко опустив голову, он молча вышел из комнаты.
V
В продолжение нескольких минут Тамара безмолвно смотрела на дверь, в которую исчез ее жених. Потом, медленно пройдя в свою комнату, она заперлась в ней. В изнеможении бросилась девушка в кресло и закрыла лицо руками. В голове у нее царил страшный хаос, и она не могла сосредоточиться ни на одной определенной мысли: невыразимое страдание охватило все ее существо. В эту минуту смерть была бы благодеянием. Только теперь поняла она то бесконечное отчаяние, которое привело несчастную Люси к такому роковому концу. И снова в ее уме восстало бледное и спокойное лицо Магнуса. «Самоубийство – исход трусов; нужно гораздо больше мужества, чтобы жить, чем умереть», – казалось, говорил ей этот брат по страданию, нашедший в себе силы победить несчастье.
Горькие слезы брызнули из глаз молодой девушки, сдавленная грудь которой вздымалась от глухих рыданий. Вдруг стук от какой-то упавшей вещи заставил ее вздрогнуть и поднять голову. Большой медальон с миниатюрой ее покойной матери, висевший на ленточке около образов, оборвался и упал на пол. «Не указание ли это со стороны моей покойной матери, что только в молитве я должна искать помощи и поддержки? Но разве я могу молиться в эту минуту, когда все во мне возмущается, когда я окончательно потеряла веру в людей?..» С быстротой молнии пронеслись эти мысли в мозгу Тамары, пока она поднимала миниатюру и прижимала ее к своим пылающим губам:
«О, дорогая мама, если ты видишь мои страдания, поддержи меня, посоветуй мне!»
«Молись! В молитве найдешь ты покой и покорность своей судьбе», – казалось, шептал ей на ухо милый, хорошо знакомый голос.
Колеблющимися шагами направилась Тамара к углу, где висели образа, и бросилась перед ними на колени. Но тщетно с мольбой взирала она на строгие лица святых. Ее отяжелевший ум отказывался припомнить слова молитвы. Тогда тот же мелодичный голос, подобно тихому веянию ветра, подсказал в ее уши:
– Отче наш, иже еси на небесех, да будет воля Твоя! Дай мне силу покорно перенести ниспосылаемое мне Тобой испытание!
Тамара дрожащими губами повторила эти слова; затем, охваченная какой-то странной слабостью, она прислонилась к стене и закрыла глаза. В таком положении она простояла несколько минут. Когда молодая девушка очнулась, мысль ее была ясна, а душу наполнила тихая покорность своей судьбе. Подойдя к рабочему столу, чтобы сесть в кресло и отдохнуть немного, Тамара увидела на нем раскрытую тетрадь. Наклонившись, она с удивлением прочла слова Эвелины Эриксон, некогда записанные ею: «Будь мужественна! – гласила выписка. – Как бы ни было ужасно страдание, оно длится не более секунды, как и вся наша жизнь. Скорбь и радость проходят без следа. Время все сглаживает. Страданием мы очищаемся и поднимаемся выше по лестнице совершенства».
Эти слова, так близко подходившие ее положению, произвели глубокое впечатление на молодую девушку. Более сильная и более решительная, чем когда-нибудь, она закрыла тетрадь и освежила свое пылающее лицо холодной водой. Позвав Фанни, она приказала ей связать в один пакет все подарки, полученные ею в разное время от Тарусова, и отослать их с лакеем к нему. Потом она прошла в комнату отца.
Больной спал. Сиделка передала ей, что баронесса, не имея времени дольше ждать ее, уехала домой и обещала быть завтра.
В кабинете Ардатова, перед большим письменным столом, все ящики которого были выдвинуты, сидел адмирал и с озабоченным видом читал и сортировал письма и бумаги. Сергей Иванович до такой степени углубился в свою работу, что не заметил прихода крестницы. Только когда та положила руку на его плечо, поднял голову и с изумлением посмотрел: он рассчитывал увидеть Тамару в слезах, и ее спокойный и ясный вид удивил его.
– Ты уже говорила с Анатолием Павловичем? – спросил он.
– Да. Между нами все кончено, и ничто не мешает мне заняться исключительно нашими делами. Папа спит, и если ты позволишь, я помогу тебе разобрать эти бумаги. Прежде чем принять какое бы то ни было решение, необходимо узнать, какие обязательства лежат на нас.
С нескрываемым восхищением адмирал привлек к себе молодую девушку и поцеловал ее в лоб.
– Ты гордая и мужественная девушка! Господь не оставит тебя! Я ожидал от тебя слез, но раз ты спокойна и сильна – помоги мне: здесь пропасть дела, и чем скорее покончим с ним, тем лучше.
Презрительная улыбка появилась на бледных губах Тамары.
– Слез, дядя?.. О, нет! Слезы я берегу для кого-нибудь более достойного, чем этот низкий спекулянт. Ну а теперь – за работу!
До поздней ночи просидели адмирал и его помощница, усердно читая и разбирая всевозможные письма, записки и бумаги. Большая часть писем была от различных поставщиков, а главное, от содержателей и содержательниц модных магазинов: они просили об уплате по счетам. Затем шли векселя и длинный список частных долгов, сделанных Люси.
Когда все было просмотрено и разобрано, Тамара озабоченно спросила:
– Как вы думаете, дядя, хватит денег, которые мы выручим от продажи мебели, серебра и прочего, на покрытие всех этих долгов? Или, может быть, удастся получить что-нибудь при ликвидации дел Аруштейна?
Адмирал отрицательно покачал головой.
– Там нельзя спасти ни копейки. Все наши ресурсы заключаются здесь; но я надеюсь, что от продажи ценных вещей, а главное, серебра и бриллиантов, мы выручим настолько крупную сумму, что в продолжение года или двух ты будешь избавлена от всяких забот; конечно, при скромном образе жизни. А за это время мы обдумаем, как поступать дальше.
– Прежде всего надо найти маленькую квартирку и отпустить лишнюю прислугу. Только для больного отца следует сохранить необходимый комфорт. Но как и когда мы начнем продавать все это?
– Более ценные вещи надо продать с аукциона. Мы назначим его дней через восемь, так как, к счастью, ваш контракт на квартиру кончается только 1-го марта, а сегодня еще 18-е февраля. Кроме того, у меня появилась одна идея. Завтра, наведя необходимые справки, я сообщу ее тебе. А теперь ступай спать, дитя мое! Мы хорошо поработали сегодня, а тебе необходимо подкрепить свои силы.
Следующий день тянулся бесконечно долго для Тамары. Около шести часов вечера приехал адмирал, страшно утомленный, но, видимо, довольный.
– Я хочу предложить тебе одну вещь, которая мне кажется очень подходящей, – сказал он, когда они устроились в кабинете. – Доктор говорит, что для твоего отца необходим чистый деревенский воздух. Я знаю одного купца, владеющего домом за Нарвской заставой, по дороге в Лигово. Обыкновенно там чуть не круглый год проживало его семейство, так как это близ самого города. Но с тех пор, как он купил себе дачу в Ораниенбауме, он сдает этот дом в наймы. Сегодня утром я побывал у старого Назарова и вместе с ним осмотрел этот дом. В нем шесть комнат, построен он солидно: хорошие печи и двойные рамы. Летом там жить будет прекрасно, так как есть балкон и большой сад. Этот дом сдается за триста рублей в год, конечно, без мебели, но если ты решишься жить в нем, то туда, я думаю, можно будет перевезти мебель с вашей петергофской дачи, так же как и те вещи, которые ты пожелаешь сохранить.
– Я вполне согласна с тобой и прошу тебя, дядя, дать согласие этому господину. Завтра же я пошлю Шарлотту в Петергоф, чтобы она занялась перевозкой.
– Нет, подожди еще немного. Нужно, по крайней мере, два дня, чтобы все там привести в порядок. Я сейчас же напишу Назарову, что снимаю его дом, и попрошу послать туда рабочих.
– А пока мы будем приготовляться к продаже, составим списки и сделаем все остальное.
– Да, дитя мое! Но только прежде мы перевезем больного и детей на вашу новую квартиру, и уже тогда, на свободе, займемся последними приготовлениями к продаже.
После отъезда адмирала Тамара вернулась в свою комнату и позвала Фанни. В двух коротких словах она объяснила своей камеристке принятое ею решение и затем прибавила:
– Не огорчайся, моя дорогая Фанни, что мы должны расстаться! Я дам тебе денег на проезд в Стокгольм и напишу госпоже Эриксон, которая найдет тебе хорошее место. Только я не отпущу тебя раньше, чем мы переедем на новую квартиру: ты поможешь мне там устроиться.
То бледнея, то краснея, Фанни слушала свою молодую госпожу. Вдруг она залилась слезами и, бросившись на колени перед Тамарой, стала целовать ее руки.
– Не отсылайте меня, дорогая барышня! – бормотала она прерывающимся от слез голосом. – Что скажет мать, узнав про мою неблагодарность?.. Если бы вы знали, как я люблю вас – нашу благодетельницу, спасшую нас от нищеты и позора!.. А теперь, когда вас поразило несчастье, вы хотите остаться одни и взять чужую женщину? О, умоляю, позвольте мне остаться у вас! Не думайте, что я не умею ничего делать! Я могу готовить не хуже других и буду верно служить вам.
Глубоко взволнованная Тамара положила руку на поникшую голову девушки.
– Полно, моя дорогая Фанни! Конечно, я не отошлю тебя, если ты желаешь разделить с нами наше несчастье. Твоя верность делает меня счастливой, так как, признаюсь тебе, мысль, что я должна буду взять незнакомую женщину, пугала меня.
Вне себя от счастья, Фанни вскочила на ноги.
– Благодарю!.. Благодарю вас, барышня! Вы увидите, как мы отлично устроимся! Приказывайте, что нужно делать!
Тамара объяснила, что необходимо составить подробный список платьев, белья и прочего и отложить то, что нужно для них самих. Потом она попросила позвать к ней экономку, Шарлотту, чтобы сделать необходимые распоряжения.
Шарлотта Маленгрэн была свежая и бодрая женщина пятидесяти лет, которая, несмотря на свою солидную полноту, была настолько жива и деятельна, что никто не дал бы ей и сорока. Уже около двадцати четырех лет она служила Ардатову, войдя в дом одновременно с его первой женой, привезшей ее с собой. После смерти Свангильды и второго брака Николая Владимировича она хотела отказаться от места, но привыкла к дому, и любовь к ребенку своей прежней хозяйки удержала ее от этого шага. К тому же Люси была внимательна к ней и ценила деятельность своей экономки, образцовая честность и хороший характер которой делали ее незаменимой.
Всегда одетая в темное платье, в переднике и чепчике сверкающей белизны, с огромной связкой ключей у пояса, она поспевала всюду, строго соблюдая интересы своих хозяев и тщательно охраняя их добро.
Узнав, что ее хотят отпустить, что весь дом будет продан с аукциона и что все эти вещи, которые она любила, как свои собственные, развеются на все четыре стороны, добрая женщина была страшно поражена, и ее круглое розовое лицо смертельно побледнело. Позабыв все свое уважение к хозяйке, она тяжело опустилась в кресло.
– О, зачем я дожила до всех этих ужасов! – вскричала она, закрывая лицо фартуком и разражаясь рыданиями.
– Не плачьте, добрая Шарлотта! Неужели вы думаете, что мне легко переносить такое несчастье? – сказала с волнением Тамара. – К тому же вам нечего бояться остаться без занятий. Конечно, баронесса найдет вам подходящее место.
Экономка быстро подняла голову.
– Место? – сказала она презрительно. – Я надеюсь, что вы меня не прогоните после двадцатичетырехлетней верной службы, Тамара Николаевна, и позволите отдохнуть в вашем доме?
– При всем желании, Шарлотта, я не могу вас оставить у себя, так как не имею средств платить вам жалованье.
– Кто говорит о жаловании?.. Я прошу вас позволить мне «отдохнуть» в вашем доме! Мне нужна квартира, и, слава Богу, у меня есть довольно значительные сбережения. Но так как я не могу жить без дела, то буду заведовать вашей кухней. Готовить на четырех человек – это такие пустяки, о которых не стоит и говорить, а мне, между тем, доставит большую радость оставаться со старыми господами. Ваша покойная мать привезла меня сюда, и когда вы появились на свет Божий, Тамара Николаевна, я первая взяла вас на руки и поцеловала – прежде даже вашего отца… И теперь вы хотите, чтобы я уехала, оставив вас в горе и с тяжелобольным на руках, которому теперь вдвое нужней хорошо приготовленная пища?..
Несколько горячих слезинок скатились по щекам Тамары.
– Могу ли я, дорогая моя Шарлотта, оттолкнуть вашу преданность и любовь в такую тяжелую для меня минуту? Если вы не боитесь разделить с нами бедность, то я очень рада иметь около себя два таких верных сердца, как ваше и Фанни. Это будет большим утешением в том уединении, в котором мы будем жить!
