Текст книги "Торжище брака"
Автор книги: Вера Крыжановская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)
– Какие же духи являлись вам? – спросила она, не упоминая про свое знакомство с полковником.
– Во-первых, Калхас – это самый главный дух. Затем какой-то доминиканский монах, один каторжник, не желающий назвать себя и всегда оплакивающий свои грехи, дух Аннушки, о котором уже упоминала Надя, и много других.
– Ты забыла про Пульхерию с топором, – вмешалась в разговор Кулибина.
Видя изумление Тамары, княгиня сказала, смеясь:
– Да, да, этот злой дух преследует бедного Куртца. Она всегда становится за ним с поднятым топором, как бы готовясь нанести ему удар. Калхас понемногу начинает влиять на нее, но, тем не менее, Пульхерия не покидает сеанса.
– И как она отвратительна со своим черным лицом и огромным, горящим, как раскаленный уголь, носом, – заметила Кулибина.
– Ты ее видела?
– Нет, но другие видели, – чистосердечно призналась Надя.
– Удивляюсь, как полковник Куртц решается посещать сеансы, имея подобного телохранителя, – заметила Тамара.
– О! Он такой убежденный спирит, что ничто не может удержать его! Только ему, бедному, не везет. Представь себе, в другом спиритическом кружке один дух хотел во что бы то ни стало женить его!
– И он согласился?
– Нет, его вера не простирается так далеко! Он предпочел поссориться с духом.
Все трое от души расхохотались.
– Да, ваши сеансы чрезвычайно интересны, и я охотно приеду на следующее собрание, если только ты позволишь.
– Тебя не стоило бы пускать, но в отношении кузины и подруги я не могу быть злопамятной, – весело ответила Угарина. – Так и быть, приезжай в пятницу, в девять часов вечера, и ты увидишь поразительные вещи.
В назначенный день Тамара приехала к Угариной. Там собралось уже около двадцати человек. Баронесса тотчас же узнала полковника Куртца, темно-красный цвет лица которого так неприятно поразил ее во время первой встречи с ним в доме Хлапониной. Так как большая часть собравшихся были незнакомы с баронессой Лилиенштерн, то Угарина представила ее между прочими полковнику, ничем не выдавшему недавнего знакомства с молодой женщиной. Может быть, он забыл скромную художницу Ардатову, а, вероятнее всего, просто предпочитал не вспоминать прошлого. Тамара тоже отнеслась к нему, как к совершенно незнакомому человеку, и только насмешливая улыбка скользнула по ее губам, когда полковник низко и почтительно поклонился ей. И в самом деле, не стоила ли она теперь на два миллиона дороже? Перед таким количеством золота нельзя не преклониться.
Пфауенберг тоже был здесь. Он был великолепен, ораторствуя о страшном утомлении, причиняемом ему сеансами, и о невозможности присутствовать на всех собраниях. Однако, уступая просьбам присутствующих, он обещал остаться до первого перерыва.
– Господа! Я полагаю, что не стоит терять драгоценного времени! Пойдемте в комнату для сеансов, – сказала с озабоченным видом Угарина.
– Отлично, княгиня! Я вполне согласен с вами, – отвечал Куртц. – Но так как у нас есть новые члены, то я считаю необходимым вызвать Калхаса и спросить, в каком порядке нам следует разместиться.
– Конечно. Стол уже приготовлен.
Полковник позвал Пфауенберга, и оба они сели, положив руки на маленький столик на трех ножках и сосредоточенно устремив глаза в потолок. Воцарилось глубокое молчание.
Легкий треск в столе заставил полковника повернуть голову.
– Слышите стук? – сказал он, поднимая палец. Затем торжественным голосом продолжал. – Во имя Всемогущего Бога, дух, сделай три удара и скажи нам, кто ты?
Стол пришел в движение и, приподняв одну из ножек, стукнул ей три раза. Куртц начал читать азбуку, и стол ударом ножки указывал требуемую букву. Таким образом узнали, что явился сам Калхас.
– Я это знал! Я чувствовал его присутствие, – сказал важным тоном Пфауенберг.
Получив требуемые указания, все общество направилось в комнату, назначенную для сеансов. Это была обширная зала, посреди которой стоял большой круглый стол, окруженный стульями. Окна были завешены занавесями из плотной материи. Часть комнаты отделялась драпировкой в рост человека.
– Господа, прошу молчания! Наш секретарь прочтет протокол последнего собрания, – сказала Угарина. – Потрудитесь начать, Клеопатра Михайловна.
Маленькая дама солидных лет надела очки и, раскрыв тетрадь, начала читать торжественным голосом:
«…Когда присутствующие, которых я выше переименовала, заняли свои места, огонь был погашен. Несколько минут спустя материализовалась птица. Она хлопала крыльями и кричала: «Пи! Пи!» Далее следовало появление груши и манифестация духа, назвавшегося Монтескье. Этот дух написал эпиграммы на всех присутствующих. Когда кто-то выразил подозрение в их подлинности, Монтескье язвительно выбранил его… Затем следовал целый ряд других, не менее поразительных явлений».
Когда чтение протокола было окончено, встал Куртц с каким-то пожилым господином и объявил, что его уважаемый друг, профессор Кругосветлов, желает сказать речь и прочесть молитву.
После этого заявления профессор стал говорить о гармонии души и братской любви, которая должна воодушевлять всех членов кружка. Далее он распространился о самоотвержении и самозабвении, которые должны руководить каждым истинным спиритом в его попытке проповедовать свет и истину для достижения высшей цели – всеобщей любви.
– Ах! Если бы дела согласовались со словами! – прошептал Угарин в ухо Тамаре.
– Как? – спросила молодая женщина, слушавшая эту речь с видимым удовольствием.
– Право, этот прекрасный проповедник – самый отчаянный спорщик и в высшей степени придирчивый человек. Не происходит ни одного сеанса без того, чтобы он не сцепился с кем-нибудь и не наговорил бы ему дерзостей.
Пока Угарин говорил это, профессор высморкался и вытащил из кармана сложенную бумагу. Схватив свечку, Куртц поспешно подошел к нему. Все присутствующие встали и с набожным видом выслушали длинную молитву, составленную оратором, и, по его мнению, необыкновенно подходившую к данным обстоятельствам.
Несмотря на то, что она была убежденной спириткой и всегда отличалась истинным благочестием, Тамара нисколько не была тронута этой молитвой, и глаза ее переходили с одного присутствующего на другого. Вдруг взор ее упал на высокого и худого молодого человека, который, подняв кверху руки и наклонившись корпусом вперед, с жаром молился вполголоса. Длинное, худое лицо, обрамленное густой, слегка растрепанной бородой, делало его похожим на дервиша, готового упасть в экстазе.
– Это еще что такое? – спросила молодая женщина, наклоняясь к своему соседу.
– Просто религиозный энтузиазм, – ответил Арсений Борисович, кусая губы.
– Кто это?
– Некто Енгоев – большой медиум по части всевозможных приношений. Благодаря ему мы получаем из того мира груши, яблоки, огурцы и другие прекрасные вещи. Вот и все, что я о нем знаю. И откуда только Катя выкопала его?
Они замолчали, так как молитва кончилась. Все заняли свои места; свечи были погашены. Тамара с удивлением заметила, что не составили цепи.
– К чему? Здесь царствует абсолютное доверие, – ответили ей на ее вопрос.
Все продолжали говорить очень громко, чтобы произвести вибрацию, как объясняли присутствующие, пока сильный удар по столу не привлек всеобщего внимания.
– Это Калхас! – объявил Пфауенберг, сидевший между Угариным и его женой.
Через минуту он стал беспокойно двигаться в кресле, повторяя с досадой:
– Оставь меня!.. Я не хочу!.. Слышишь ты, я не хочу, чтобы меня поднимали!
Воцарилось мертвое молчание. Затем послышались чьи-то шаги, направлявшиеся к драпировке.
– Стул рядом со мной пуст: Калхас увел своего медиума! – прошептал Угарин.
Тамара ничего не ответила. Ее внимание было привлечено светящейся точкой, передвигавшейся с места на место. Затем над драпировкой обрисовалась человеческая голова, окруженная фосфорическим светом, и комната наполнилась острым запахом, таким же, как когда-то в комнате баронессы Рабен.
– Смотрите! Смотрите!.. Это Калхас, – с восхищением повторяли все.
Светящаяся голова исчезла. Вслед за тем снова послышались шаги, приближавшиеся к столу. Прикасаясь к одним и позволяя трогать себя другим, дух обошел вокруг стола. Несколько пожилых дам и даже какой-то увлекающийся господин поцеловали ему руку. Немного спустя, после нескольких других незначительных явлений, Пфауенберг объявил усталым голосом, что на этот раз довольно.
Зажгли свечи, и все вышли в гостиную. Пфауенберга тотчас же окружили и поздравляли с необыкновенной медиумической силой. Перед ним рассыпались в благодарностях за доставленное наслаждение. Но он спешил отделаться от всеобщего внимания и, наскоро простившись, уехал домой, извиняясь усталостью. Общество разбилось на группы и занялось чаем, который княгиня приказала подать в гостиную. Угарин, Тамара, Кулибина и какой-то старый генерал сели за маленький столик, и разговор, естественно, перешел на только что виденные явления.
– Убедились ли вы, наконец, ваше превосходительство? На этот раз вы могли прикасаться руками к обитателю иного мира, – сказал Угарин.
– Гм! Я не отрицаю, что видел и прикасался. Только то, что я трогал руками, вовсе не согласуется с составленной мною идеей о духе, жившем во времена Троянской войны, – ответил с насмешливой улыбкой генерал. – Этот милейший Калхас носит современные вещи. Пока дух давал трогать свою бороду госпоже Кулибиной, я обхватил его за спину и ощупал металлические пуговицы. Затем, когда он взял мою руку и похлопал ей себя по груди, я ясно услышал, как зазвенели брелоки его часов – понятно, часов Калхаса! – закончил, смеясь, генерал.
Арсений Борисович весело вторил ему, но Кулибина была очень возмущена.
– Фи, генерал! Какой вы неисправимый скептик! Понятно, что материализация была неполная и дух не может удаляться от своего медиума.
– Так вот, значит, почему, прежде чем появиться над драпировкой, Калхас потихоньку пододвинул табуретку и влез на нее?
– Это вам показалось, Валериан Валерианович!
– Черт возьми! Что вы мне рассказываете, князь? Я осторожно протянул руку и ощупал через драпировку чью-то ногу. Для меня ясно, что Калхас – дух-насмешник, может быть, лавр, как говорят оккультисты, – и что он в один прекрасный день устроит вам скандал.
– Не бойтесь! У нас есть человек, хорошо изучивший магию. При помощи каббалистических знаков и таинственных фраз он сумеет справиться с духами.
– Кто же это?
– Полковник Торохов.
– Пойдемте, князь, познакомьте меня с этим магом Тороховым, – сказал генерал, поспешно вставая с места.
Дамы тоже встали из-за стола и присоединились к группе, центром которой была княгиня Угарина.
– Добрый дух приводит тебя к нам, Тамара, – сказала та. – Поручаю тебе этого новообращенного. Баронесса Лилиенштерн разъяснит вам все ваши сомнения. Она ученая спиритка, знакомая со всеми тонкостями этого учения. Я же простая верующая!
– Я охотно делюсь тем немногим, что знаю, со всяким, стремящимся к истине, – любезно ответила Тамара. – Потрудитесь мне объяснить ваши сомнения.
– Ах, баронесса! Я не могу даже лично сформулировать своих сомнений, – вскричал неофит-мужчина средних лет с экзальтированным видом. – Я до такой степени стремлюсь верить, что удовлетворился бы самым ничтожным доказательством, которое, касаясь меня лично, убедило бы меня в существовании независимых духов. Увы! Духи отказывают мне в этой милости! Напрасно в продолжение трех лет я посещаю все спиритические кружки, умоляя назвать мне трех моих предков; я никак не мог добиться таких пустяков, а между тем это окончательно убедило бы меня.
Тамара стала объяснять ему, с какими трудностями приходится встречаться исследователю на этой малоизведанной почве. Она говорила, что самые убедительные доказательства часто являются совершенно неожиданно.
– Ах, баронесса! Мне кажется, я стою такой милости! – патетически вскричал этот господин. – Меня нельзя ни в чем упрекнуть как гражданина, мужа, отца, брата и сына!.. Я тщательно исполняю все свои обязанности. Неужели же мне не должны дать свыше уверенность в нашей загробной жизни?
– Мне кажется, наоборот, грешникам нужно доказательство в том, что они после смерти должны будут дать ответ за свои поступки. Вам же ваши добродетели обеспечивают рай, – ответила с тонкой улыбкой Тамара.
Этот разговор был прерван Угариной, предложившей гостям возобновить сеанс. На этот раз явления приняли совсем другой характер. Они были шумны и, если можно так выразиться, грубы. Вещи с громом летали по воздуху, барабан производил адский шум, ударяясь даже о присутствующих. Слышались вздохи, смешанные с рыданиями; казалось, какое-то тяжелое тело ползало вокруг стола.
– Кто здесь? – спросила одна дама.
– Это я – Аннушка! – ответил плаксивый голос.
– Что хочешь ты, бедная Аннушка? Тебе нужны наши молитвы?
– Нет, я хочу жить, – ответил тот же голос, прерываемый слезами.
Тамара испытывала очень неприятное ощущение. От специфического аромата Калхаса у нее разболелась голова, шум расстраивал ей нервы, а плачущая Аннушка, хотевшая жить, производила отталкивающее впечатление. Молодая женщина наклонилась к Угарину и попросила его позволить ей удалиться, так как она чувствовала себя не совсем хорошо.
Посоветовавшись с духами, князь согласился. С чувством облегчения Тамара вышла в гостиную и стала перелистывать альбом.
Сравнивая в душе этот шумный и беспорядочный сеанс с прекрасными и чистыми явлениями, которые она видела у госпожи Эриксон, молодая женщина не переставала прислушиваться к тому, что делалось в соседней комнате. Таким образом прошло около четверти часа. Вдруг раздались сдавленные крики, послышался стук опрокидываемой мебели и настоящий хаос голосов, читающих на все лады разные молитвы.
Страшно побледнев, Тамара вскочила с кресла. Что там такое происходит? Убивают, душат кого-нибудь? Крики и топот все более и более увеличивались, как вдруг чей-то повелительный голос, покрывая шум, прокричал: «Ходабаи»! Через минуту дверь с шумом распахнулась и все общество в беспорядке высыпало в гостиную. Волнение достигло крайних пределов: кричали и рассказывали все враз. С некоторыми пожилыми дамами сделались нервные припадки, но на них никто не обращал внимания, за исключением Тамары, великодушно хлопотавшей около них. Несмотря на сильное любопытство, баронесса никак не могла добиться, что случилось. Видя бесполезность своих расспросов, она села в кресло и стала терпеливо ждать, когда спокойствие немного восстановится. Бледный и расстроенный Угарин стоял, облокотившись на камин. Увидев молодую женщину, он подошел и сел рядом с ней.
– Ну, Арсений Борисович! Достаточно ли вы успокоились, чтобы объяснить мне причину всего этого шума? – спросила, улыбаясь, Тамара.
– Ах, кузина! Это было нечто ужасное!.. Представьте себе, что вначале стали появляться души животных. По комнате носилась летучая мышь, задевая крыльями наши головы, какая-то птица опустилась на колени одной дамы, а козел ударял рогами меня и других присутствующих. Все это было еще ничего. Но вдруг комната осветилась красноватым светом, и нам явился дух Стеньки Разина. Лицо его имело дьявольское выражение! Тогда все начали молиться, но это нисколько не помогло! Злой дух делал вид, что вот-вот сейчас бросится на нас… Пульхерия тоже точно взбесилась… и так сильно размахивала своим топором, что мне казалось, она хочет отрубить нос Куртцу!
– Это было бы ужасно для бедного полковника, – сказала, смеясь, Тамара.
– Еще бы! Вы подумайте только, баронесса, потерять такой классический нос и притом красный, как томат! Наконец, наш маг овладел положением, – продолжал князь, впадая в свой обычный веселый тон. – Не знаю, право, помогли ли его заклинания или наш собственный страх придал нам смелость отчаяния, только кто-то бросился к двери, и все последовали его примеру.
Очень заинтересованная, но не зная, что думать об этом эпизоде, Тамара вернулась домой. В продолжение нескольких дней большой сеанс Угариных служил темой разговоров Тамары с Магнусом, заставляя обоих смеяться от всего сердца.
X
Вынужденная, наконец, отдать визит, так долго откладываемый с недели на неделю, Тамара однажды утром решила заехать к Кулибиной от обедни, где она бывала каждое воскресенье. Было начало первого, когда карета баронессы остановилась перед домом, где жила Надя. Соскакивая с козел, чтобы отворить дверцу, лакей чуть не опрокинул маленькую трехлетнюю девочку, которая, несмотря на изящный костюмчик, шла одна по тротуару.
Тамара вскрикнула и, выскочив из экипажа, наклонилась к ребенку, плакавшему от испуга. Но каково же было ее удивление, когда в этой покинутой девочке она узнала дочь Нади Кулибиной! Не успела молодая женщина произнести и слова, как из двора в сопровождении солдата выскочила нарядная служанка с шелковым платком на голове и, покраснев от гнева, грубо схватила ребенка за руку. Не обращая никакого внимания на Тамару, она потащила девочку, браня и награждая ее толчками.
Покраснев от негодования, Тамара быстро поднялась в квартиру своей подруги. Отворившая ей дверь горничная объявила, что барыня еще в постели.
– Передайте ей это, – сказала баронесса, протягивая визитную карточку.
Минуту спустя горничная вернулась и предложила баронессе следовать за ней. Пройдя через целую анфиладу изящных комнат, Тамара вошла в спальню своей подруги. Там царствовал страшный беспорядок. Одежда была разбросана по креслам, туалет завален всевозможными вещами и даже на полу стояли картонки, переполненные кружевами, лентами, цветами, перчатками. Сама Надя очень мало походила на ту изящную и красивую женщину, какою привыкла видеть ее баронесса Лилиенштерн. Оставленная на ночь прическа растрепалась и сбилась на сторону; на ней еще болтался бутон розы, остаток вчерашнего украшения. На Кулибиной была надета кофточка, такая грязная и с такими измятыми и разорванными кружевами, что Тамара посмотрела с удивлением. Вид Нади произвел на нее отталкивающее впечатление.
Кулибина пила чай в кровати. В ногах ее лежали голубое шелковое платье и атласная накидка. Она была не одна. У нее сидела молодая довольно красивая дама, одетая во все черное.
– Какой добрый ветер принес тебя ко мне, Тамара? Извини, что я принимаю тебя в кровати, но мне хотелось поскорей видеть тебя, – вскричала Надя, протягивая руки и сердечно целуя свою подругу.
– Да, я вижу, что ты любишь долго спать. Вряд ли это приятно твоему мужу! – ответила Тамара, раскланиваясь с дамой в черном.
– О! Он пьет чай один и затем, заказав обед, уходит в свое министерство, – сказала, смеясь, Надя.
Не ожидая ответа, она повернулась к даме в черном:
– Я вас больше не удерживаю, Мавра Антоновна, вы мне принесете бриллианты, как мы условились, остальное же прошу вас оставить у себя. Желаю вам успеха!
Та с жаром поблагодарила ее и, поспешно завязав платье, накидку и другие вещи в большую скатерть с красной каймой, вышла из комнаты.
– Мне кажется, твой подарок этой даме не совсем удачен, – заметила с улыбкой баронесса. – Судя по одежде, она женщина бедная, и какое-нибудь темное платье было бы для нее полезнее.
– Ты так думаешь, потому что не знаешь, в чем дело. Чтобы помочь ей, я должна была одеть ее изящно. Бедная женщина едет на бал, а кому она понравится, если будет плохо одета?..
– Я не понимаю, что за необходимость бедной женщине ехать на бал! Она даже не очень молода.
– Ей всего двадцать семь лет, но горе рано состарило ее. Муж умер в прошлом году, оставив троих детей и ежемесячный пенсион в двадцать три рубля. Но ведь это просто голодная смерть.
– Так она едет на бал, чтобы развлечься?
– Какая безумная мысль! Она едет туда, чтобы найти, если возможно, какого-нибудь обожателя, который согласился бы содержать ее и ее детей. Она еще довольно красива, и я надеюсь, что это ей удастся.
– Как! Ты решаешься помогать в таком деле, вместо того, чтобы убедить эту безумную, что нужно работать, а не продавать себя! – вскричала с негодованием Тамара.
– Как ты горячишься… Работать! Да она ничего не умеет делать. Шитье и уроки так плохо оплачиваются, что заработанных таким путем денег не хватит ей на башмаки, а ведь ей нужно воспитывать своих детей.
– Подавая им пример разврата! Нечего сказать, отличное воспитание.
– Ах, Тамара! Ты существо совсем другого мира! Ты называешь громкими словами самые обыкновенные вещи. Если Мавра Антоновна будет честно жить со своим любовником и обеспечит будущность своих детей, кто может обвинить ее в разврате? Я видела подобный пример: одна, тоже бедная, вдова, находясь в безвыходном положении, решилась, по совету моей матери, прибегнуть к этому средству. И какое счастье выпало ей! В немецком клубе она познакомилась с каким-то очень богатым купцом, и тот взял ее к себе. Вот уже двадцать лет, как они живут вместе. Он дал приданое и выдал замуж ее дочерей. Сама же она разъезжает теперь в колясках. Эта женщина благословляет мою мать за совет и помощь (мама тоже одела ее) и ежегодно в день смерти мамы отвозит венок на ее могилу.
– Мне никогда не понять подобной помощи! Лучше бросим этот разговор! – сказала презрительно Тамара. – Я должна предупредить тебя об одной очень важной вещи. Нянька Лизы – женщина, не заслуживающая твоего доверия. Она любезничает с солдатом под воротами, бросая ребенка на произвол судьбы. Я была свидетельницей, как она дурно обращается с девочкой и даже бьет ее.
– Ах, оставь, ради Бога! – сказала Кулибина с видимым неудовольствием. – Агафья прекрасная девушка, и я ею очень довольна. Лиза страшно капризна, и у нее невыносимый характер, так что она легко может вывести из терпения свою няню.
– Конечно, я замолчу, если ты сама позволяешь прислуге так дурно обращаться со своими детьми.
– Боже мой! Что же я могу еще сделать? Ведь дети не брошены: у Лизы своя няня, а у Миши своя кормилица, следовательно, дети присмотрены. Сама же я не могу сидеть с ними с утра до ночи. Я должна поддерживать знакомства и ужасно устаю!
– И как только муж позволяет тебе вечно разъезжать по знакомым?
– Хотела бы я посмотреть, как бы он запретил мне это! Впрочем, мы очень редко видимся. Когда он уходит в министерство, я еще сплю. После обеда он отдыхает, а вечером или работает в своем кабинете, или отправляется играть в карты. Когда же я возвращаюсь домой в три, четыре часа утра, он уже спит.
Тамара неодобрительно покачала головой.
– Какая печальная жизнь! И совсем не упрекает тебя, что ты, разъезжая по гостям и предаваясь всевозможным развлечениям, не находишь времени позаботиться о муже и о воспитании детей?
– Перестань, ради Бога!.. Довольно нравоучений! – вскричала Надя, затыкая уши. – С меня достаточно проклятий Петра!.. Его проповеди кончаются обыкновенно целой бурей, и он, хлопнув дверью, уходит рассерженный, как черт, после чего целых восемь дней дуется на меня.
– Скажи же по совести, не прав ли он, высказывая свое неудовольствие?
– Для его удовольствия я не могу жить как наседка в курятнике! Но прошу тебя, оставим это! Лучше скажи мне, зачем ты так упорно удаляешься от общества? Ведь ты могла бы постоянно бывать в концертах, театрах… Счастливица! У тебя нет недостатка в деньгах для этого.
– Без сомнения, могла бы, если бы согласилась пользоваться развлечениями, недоступными Магнусу. Его болезненное состояние делает неудобным всякие выезды, а привлекать к себе внимание праздных людей ему противно! Впрочем, по его желанию я раз в неделю бываю в каком-нибудь театре. Оставлять же его каждый вечер я не могу!
Быстро вбежавшая горничная перебила слова баронессы. Красная и явно взволнованная, она бросилась к своей госпоже.
– Сударыня… – бормотала она. – Граф в кабинете и… и он не хочет…
Горничная умолкла, так как в эту минуту раздались три нетерпеливых удара в дверь спальни.
– Это граф Ружемон!.. Ради самого Создателя, прими его, Тамара!.. Ведь вы знакомы? Через пять минут я выйду к вам, – прошептала Кулибина, покраснев, как вишня.
Спрыгнув с кровати, она стала поспешно одеваться.
Крайне удивленная Тамара, ничего не понимая в происходившем на ее глазах, тем не менее согласилась на просьбу своей подруги и направилась к двери в кабинет. Открыв ее, она почти столкнулась с графом, который, наклонясь вперед, по-видимому, подслушивал, о чем говорилось в спальне. При виде баронессы он быстро выпрямился, и сильное смущение отразилось на его лице. У Тамары мелькнула мысль, что граф не верил, что в спальне Нади была она. Неужели он имел право ревновать? Фамильярность, с какой он, человек посторонний, только что стучался в дверь спальни замужней женщины, почти подтверждала эту догадку.
Охваченная неприятным чувством, Тамара окинула холодным и испытующим взглядом этого красивого и изящного молодого человека, который со сконфуженным видом отвесил ей низкий поклон:
– Садитесь, граф, – сказала баронесса, указывая на стул. – Надя извиняется, что заставит вас немного подождать. Впрочем, теперь еще очень рано, и она присоединится к нам через пять минут.
К графу уже вернулся его обычный апломб. Поставив на стол принесенную с собой большую бонбоньерку, он с улыбкой ответил Тамаре:
– Для вас, баронесса, этот час, может быть, и кажется слишком ранним – это, конечно, зависит от привычек, но, смею вас уверить, госпожа Кулибина очень часто принимала меня в такое время.
– О! Что касается меня, то я всегда бываю готова к десяти часам, так что ничего не могло помешать бы мне принять, если бы я принимала. Говоря о раннем визите, я имела в виду Надю. Она приобрела дурную привычку вставать после полудня, и для нее этот час должен казаться еще слишком ранним для визитов. Конечно, за исключением старых подруг вроде меня…
– Простите меня, баронесса!.. Я в отчаянии, что помешал вашему свиданию…
Появление в кабинете Нади оборвало его речь. Свежая, причесанная, в изящном домашнем костюме, вошла молодая женщина в комнату. Пылкий и выразительный взгляд, которым она обменялась с графом, окончательно убедил Тамару в справедливости ее подозрений. Снова чувство отвращения охватило баронессу. Граф, видимо, был не в духе, и Тамара, чувствуя себя лишней, поднялась со своего места и стала прощаться. Кулибина была до такой степени погружена в свои дела, что даже и не пыталась удержать ее. Обе подруги расстались на этот раз гораздо холоднее обычного.
Этот визит оставил в Тамаре до такой степени неприятное впечатление, что она стала по мере сил избегать встреч с Кулибиной. Убеждение, что ее старая подруга по пансиону изменяет своим обязанностям жены и матери, огорчало ее и отталкивало от Нади. Поэтому, когда наступила весна, она по возможности ускорила свой отъезд и отправилась с Магнусом в финское имение.
В середине августа молодых супругов навестил адмирал, приехавший на две недели отдохнуть перед дальней поездкой, вовсе не улыбавшейся ему.
С первого же вечера Тамара заметила отвратительное настроение своего крестного отца. Расспросив, она узнала, что ему навязали опеку, от которой он никак не мог отказаться. Старый друг его отца, которому и он сам лично был многим обязан, умер, оставив единственной наследницей своего громадного состояния (он владел золотыми россыпями в Сибири) свою девятнадцатилетнюю внучку. Потеряв всех близких родственников, он указал как на своего душеприказчика на адмирала Колтовского, сына своего лучшего друга, пользовавшегося его полным доверием. Адмирал собирался ехать в Екатеринбург за этой молодой девушкой, бывшей к тому же еще его крестницей. Мысль принять в своем доме девушку, присутствие которой, естественно, должно нарушить все его привычки, положительно приводила в отчаяние старого холостяка.
– Не отчаивайся, крестный!.. Неужели ты думаешь, что я не помогу твоему горю? – сказала, смеясь, Тамара. – Привози свою воспитанницу ко мне. Ведь ты знаешь, что в этом случае можешь смело положиться на меня! Таким образом, дело уладится, и тебе не придется менять своих дорогих привычек.
– Ах, дорогое дитя мое! Ты просто снимаешь у меня петлю с шеи! – вскричал в восторге адмирал. – Но мне, право, совестно принять твое предложение! Я знаю, что у Нины отвратительный характер. Ее воспитанием непростительно пренебрегали, а дедушка страшно баловал. Прибавь к этому, что она никогда никуда не выезжала из провинции.
– Не бойся, крестный! Поверь, я сумею заставить эту маленькую провинциалку уважать себя. К тому же она недолго пробудет у меня. Ты говорил, что у нее пятьдесят тысяч годового дохода, следовательно, от женихов отбою не будет.
Когда этот вопрос был окончательно улажен, адмирал уехал с легким сердцем. В конце сентября, через несколько дней после возвращения Лилиенштернов в Петербург, Сергей Иванович привез к ним свою воспитанницу, поселившуюся с этого времени у Тамары.
Нина Александровна Муратова была красивая, пикантная брюнетка. Манеры ее были лишены изящества и отличались самоуверенностью богатой наследницы.
Пустая кокетка, Нина была без ума от нарядов, и траур, мешавший ей посещать балы и собрания, приводил ее в отчаяние. Со встречавшимися мужчинами она держала себя очень свободно и принимала вызывающий вид. Вообще обращение ее с ними носило характер дурного тона, что страшно шокировало Тамару. Добрая и великодушная по природе, молодая женщина старалась по мере сил повлиять на свою протеже с целью внушить ей хорошие манеры, указать все неприличие ее поведения. Одаренная умом, Нина понимала добрые намерения Тамары, а так как аристократическое изящество баронессы, в связи с ее громадным богатством, производило на нее подавляющее впечатление, она старалась во всем покориться ей.
Присутствие в доме богатой наследницы заставило Тамару временно отказаться от своего уединения. Не желая открывать своих гостиных для больших собраний, она сочла, тем не менее, своим долгом принимать избранное общество, чтобы дать возможность молодым людям познакомиться с Ниной и искать ее руки.
Итак, раз в неделю, в назначенный день, у нее стал собираться небольшой кружок знакомых. Среди мужчин, особенно усердно посещавших четверги баронессы Лилиенштерн, находились князь Флуреско и граф Ружемон. Последний даже, казалось, интересовался больше самой хозяйкой, чем ее протеже. Несмотря на тайное отвращение, внушаемое им Тамаре, граф все-таки сумел занять по отношению к Лилиенштернам положение близкого знакомого. Он приходил к ним запросто выпить чашку чая, сыграть партию в шахматы с Магнусом или заняться музыкой с Ниной. Что же касается Флуреско, то молодая девушка так открыто отличала его перед другими, что не было ни малейшего сомнения в том, что все шансы на успех на его стороне. Поэтому частые визиты князя не удивляли никого. Тем не менее отношения между молодыми людьми были чрезвычайно странны. Несмотря на роль претендента, Флуреско никогда не менял своего ледяного самодовольного вида и, так сказать, позволял ухаживать за собой Нине, страшно кокетничавшей с ним и явно оказывавшей ему предпочтение. Впрочем, трудно сказать, было ли такое ее поведение следствием любви к князю Флуреско, или ее просто привлекал титул, и она хотела играть в свете такую же роль, как Екатерина Мигусова.
