Текст книги "Каникулы в стране сказок"

Автор книги: Вениамин Каверин

Соавторы: Эдуард Успенский,Евгений Шварц,Виталий Губарев,Софья Прокофьева,Валерий Медведев,Лия Гераскина,Святослав Сахарнов,Николай Поливин,Алла Казакова,Александр Шаров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 39 страниц)

Лекарь-Аптекарь, Петька и Старая Лошадь отправляются в Мухин, а за ними – и сама аптека «Голубые Шары»

Между тем выезд, на который стоило посмотреть, превратился в выезд, на который невозможно было досыта насмотреться. Прощаясь, Ученый Садовод украсил Старую Лошадь розами, и теперь она стала похожа на пряничного доброго льва, которого хотелось съесть, – так она была мила и красива. В шляпе Лекаря-Аптекаря тоже торчала роза, но бледно-желтая, чайная, называющаяся так потому, что она была привезена из Китая. А китайский чай, как известно, так хорош, что его пьют без сахара, – во всяком случае, сами китайцы. Петька, который, как все мальчишки, презирал цветы, все-таки обвил водовозную бочку цветущим голубым плющом и приколол к своей курточке несколько анютиных глазок. Словом, выезд утопал в цветах, и было бы очень хорошо, если бы пассажиры (или хотя бы Лошадь) знали, куда они едут. Гусь-предатель, которого они захватили с собой, даже спросил Петьку:

– Скажите, пожалуйста, куда вы изволите ехать?

Он стал очень вежлив после того, как этот мальчик чуть не свернул ему шею. Но, хотя Петька и сказал отрывисто: «Куда надо», никто не мог ответить на этот вопрос.

– Прямо или направо? – спросила Лошадь, когда они добрались до перекрестка, на котором скучал, повесив голову, длинный белый столб-указатель.

«Мухин – 600 метров», – было написано на стрелке, показывающей прямо. «Немухин – тоже 600», – было написано на другой, показывающей направо.

– Айда в Немухин! – закричал Петька.

Лекарь-Аптекарь строго посмотрел на него и сказал Лошади:

– Прямо.

На ночлег пришлось остановиться в поле. Лекарь-Аптекарь завалился на боковую, а Петька стал рассматривать его банки и склянки. Одну, в которой что-то поблескивало, он откупорил, просто чтобы понюхать, – и Солнечные Зайчики стали выскакивать из бутылки, веселые, разноцветные, с отогнутыми разноцветными ушками. Одни скользнули в темное, ночное небо, другие побежали по дороге, а третьи, прыгая и кувыркаясь, спрятались в траве.

На бутылке было написано: «Солнечные Зайчики. От плохого настроения. Выпускать по одному».

Ну вот! А он небось выпустил сразу штук сорок. И Петька поскорее заткнул бутылочку – испугался, как бы ему не попало.

Наутро они приехали в городок Мухин и сняли комнату у молодого Портного, который целыми днями сидел поджав ноги и шил пиджаки, жилеты и брюки. Вечерами, чтобы размять ноги, он катался – летом на роликах, а зимой на коньках. На роликах он катался лучше всех в Мухине, а на коньках едва ли не лучше всех в Советском Союзе. Если бы не музыка, он, может быть, стал бы даже чемпионом – так ловко он выписывал на льду имя девушки, на которой собирался жениться.

– Не можете ли вы вылечить меня от любви к музыке? – попросил он Лекаря-Аптекаря. – Дело в том, что на катке каждый вечер играет оркестр, а я так люблю музыку, что забываю о своих фигурах. Однажды, например, я заслушался и вместо трех с половиной сальто в воздухе сделал только три. Ну куда это годится!

С такой удивительной болезнью Лекарь-Аптекарь встретился впервые. Любовь к деньгам, или так называемую скупость, он лечил. А вот любовь к музыке… Он обещал подумать.

В общем, если бы не Гусь, который все время боялся, что его съедят, в Мухине жилось бы прекрасно. Гусь начинал ныть с утра:

– А вы меня не съедите?

– Не съедим, – отвечали ему. – Но только потому, что гусятина у тебя невкусная, старая. А то съели бы, потому что ты – предатель.

– Ну и что же? Подумаешь! Ну и предатель! Тогда отпустите. Меня дома заждались.

– А домой нельзя.

– Почему?

– Потому что ты скажешь Великому Завистнику, что мы в Мухине. И он такое с нами устроит, только держись!

Гусь успокаивался, но наутро опять начиналось:

– А вы меня не съедите?

В общем, было бы хорошо, если бы аптека не соскучилась по своему Аптекарю.

Соскучились бутылки, большие, маленькие и самые маленькие. Соскучились Голубые Шары, годами слушавшие бормотание своего хозяина, который разговаривал с ними, как с живыми людьми. Порошки пересохли и пожелтели. На микстурах появилась плесень. И хотя многие врачи в настоящее время утверждают, что плесень тоже лекарство, никто еще не пробовал лечиться ею от зависти или лени. Единственный человек, побывавший в аптеке, был мухинский Портной, да и то лишь на несколько минут: у него были дела, и он торопился. Лекарь-Аптекарь дал ему ключи, чтобы он поискал лекарство от любви к музыке, мешавшей ему стать чемпионом.

Но больше всех, без сомнения, соскучились белочки. Беспокойно двигая своими пушистыми хвостами, они всё прислушивались – не скрипит ли дверь, не пришел ли хозяин?

Именно они-то и начали этот перелет – по-видимому, единственный в истории аптек всего мира. Присев на задние лапки, они прыгнули в маленькую комнатку за аптекой, а оттуда в открытую форточку, ту самую, через которую вылетела Сорока.

Как они догадались, что Лекарь-Аптекарь скрывается в Мухине, осталось неизвестным, хотя можно предположить, что они узнали об этом от Портного. Так или иначе, белочки выпрыгнули и полетели – ведь они прекрасно умеют летать. За ними помчались к своему хозяину порошки, таблетки, микстуры, травы, пилюли, коробочки, пузырьки, и среди них тот, на котором было написано: «Живая вода». И наконец, последними неторопливо поднялись в воздух Голубые Шары – левый, на котором было написано: «Добро пожаловать», и правый, на котором было написано: «в нашу аптеку».

Все это произошло очень быстро – Портной не успел опомниться, как его мастерская превратилась в аптеку: порошки, немного перемешавшиеся дорогой, расположились на своих местах, микстуры и настойки выстроились рядами. И хотя в мастерской было тесновато, зато на длинном портняжном стеле – куда просторнее, чем на вертящихся этажерках. Голубые Шары по старой привычке удобно устроились на окнах. Висевший между ними кусок картона тоже перебрался в Мухин, но теперь Петька переделал надпись: «Хотите – верьте, хотите – нет: аптека открыта».

Таня находит Лекаря-Аптекаря

Трудно было представить себе, что худенький старичок, поливавший левкои из старой, заржавленной лейки, и есть Ученый Садовод, о котором писали, что он прекрасно разбирается в цветах и некоторых полезных насекомых. Но к сорокам он относился, без сомнения, плохо, потому что едва Таня показалась на дороге, как он нахлобучил на себя шляпу, поднял плечи и замер – изобразил пугало, очевидно совершенно забыв о том, что как раз пугало-то и должно изображать человека.

– Простите, – робко начала Таня. – Я не трону ваши цветы, а червяк мне попался только один, да и то полудохлый. Я ищу Лекаря-Аптекаря. Мне сказали, что он остановился у вас.

– Ах, боже мой! Не напоминайте мне о нем, – сказал Ученый Садовод со вздохом. – Бы знаете это чувство? Человек уезжает, и вдруг оказывается, что жить без него невозможно. Мои цветы так соскучились по нему, что приходится поливать их по три раза в день. Сохнут!

– Где же он?

– Не знаю. Он очень торопился. Я боюсь за него, – тревожно сказал Ученый Садовод. – Мне кажется, что он просто-напросто удирал от кого-то.

Что могла сказать бедная Таня? Она поблагодарила и улетела.

Так она и не нашла бы Лекаря-Аптекаря, если бы в поле под Мухином не наткнулась на Солнечных Зайчиков, которых Петька выпустил из бутылки. Они еще прыгали, скользили в траве, прятались друг от друга. Заигрались! Ведь они были зайчики, а не взрослые зайцы.

– Скажите, пожалуйста, не видели ли вы Лошадь в очках? – спросила их Таня.

– Конечно, видели! – ответил самый пушистый Зайчик с самыми длинными разноцветными ушками. – Мы сидели в бутылке, бутылка лежала в сумке, а сумка висела на плече Лекаря-Аптекаря. Лекарь-Аптекарь сидел на передке за водовозной бочкой, а бочку тащила Лошадь в очках. Мы ехали в Мухин. И приехали бы, если бы Петька не выпустил нас из бутылки.

Сороки, как известно, летают медленно и даже вообще больше любят ходить, чем летать. Но Таня полетела в Мухин, как ласточка, а быстрее ласточек летают только стрижи. Вот и Мухин! Вот и аптека «Голубые Шары»! Вот и Лекарь-Аптекарь! Она опустилась на его плечо и сказала:

– Здра…

На «вствуйте» у нее не хватило дыхания…

Танин папа не беспокоился о дочке. Он был уверен, что она отправилась с пионерским отрядом в далекий поход, – так ему сказала Танина мама. Странно было только, что она не зашла проститься. Но мама сказала, что ей не хотелось будить отца, а это было уже вовсе не странно.

По-видимому, вскоре он должен был умереть – по крайней мере, так утверждали врачи, когда они думали, что он их не слышит. Но ему все казалось: а вдруг нет?

– Там видно будет, – говорил он себе и работал.

Он писал мамин портрет, и его друзья в один голос утверждали, что этот портрет мог рассказать всю мамину жизнь. Каждая морщинка говорила свое, и, хотя их было уже довольно много, художнику казалось, что двух-трех все-таки еще не хватает.

– Сюда бы еще одну, маленькую, – говорил он смеясь. – И сюда. А без третьей я, так уж и быть, обойдусь.

И вот однажды, когда она пришла, чтобы пожелать ему доброго утра, он заметил, что на ее лице появилась как раз та морщинка, которая была нужна, чтобы закончить портрет.

– Вот теперь все стало на место, – сказал он и поскорее принялся за работу.

Он не знал, что новая морщинка появилась потому, что мама беспокоилась за Таню, от которой не было ни слуху ни духу.

Чтобы закончить «Портрет жены художника» – так называлась картина, – нужно было только несколько дней. И оказалось, что именно эти несколько дней прожить совсем нелегко. Но он старался, а ведь когда очень стараешься, даже невозможное становится возможным. Он работал, а когда работаешь, некогда умирать, потому что, чтобы умереть, тоже нужно время.

– Да, эта морщинка чертовски идет тебе, – устало сказал он жене, когда кисть в конце концов все-таки выпала из руки. – Никогда еще ты не была так красива.

Союз художников объявил, что первого мая откроется его выставка, и до сих пор он все развешивал свой картины – разумеется, в воображении. А теперь перестал.

– Завещаю вам пореже трогать бородавку на вашем толстом носу, – сказал он Главному Городскому Врачу. – В конце концов это ей надоест, она сбежит от вас, а без бородавки, имейте в виду, ни один пациент вас не узнает.

Он еще шутил!

– Пожалуй, «Портрет жены художника» придется назвать портретом его вдовы, – сказал он друзьям.

Это тоже была еще шутка.

С каждым часом ему становилось все хуже.

– Может быть, мне станет легче от клюквы? – спрашивал он жену. – Или от ежевики?..

– А не попробовать ли нам черничного киселя? – спрашивал он, когда не помогли ежевика и клюква.

У него было так много учеников и друзей, что, когда Смерть вошла в комнату, она должна была проталкиваться сквозь толпу, чтобы добраться до его постели.

– Извините, – говорила она вежливо, – я вас не толкнула? Не будете ли вы любезны посторониться? Благодарю вас.

Друзья расступались неохотно, и она опоздала – не надолго, всего лишь на несколько минут. Но этого было достаточно: черно-белая птица с раздвоенным длинным хвостом мелькнула за окнами, и в открытую форточку влетел пузырек, на котором было написано: «Живая вода».

– А, наконец-то! – сказал Главный Городской Врач. – Ну-ка, дайте мне столовую ложку.

Смерть еще проталкивалась, но уже не так решительно, как прежде.

– Виновата, – говорила она слабеющим голосом. – Посторонитесь, господа. Что же это, в самом деле, такое?

– Боюсь, что вы опоздали, сударыня, – сказал ей Городской Врач. – Если не ошибаюсь, вам здесь нечего делать.

Это было именно так.

Танин папа выпил ложку живой воды, и Смерть остановилась, хотя была уже в двух шагах от постели. Он выпил вторую, и она попятилась назад. Он выпил третью, и Смерть вышла из комнаты. Она спускалась по лестнице с достоинством, как и полагается почтенной особе, привыкшей к тому, что в конце концов она берет свое, хотя подчас и приходится подождать денек или годик.

Сороки

Таня вернулась в Лихоборы – что еще могла она сделать? С каждым днем она все больше привыкала к мысли, что она не девочка, а сорока. В общем, сороки понравились ей.

«Симпатичные, в сущности, люди, то есть птицы, – думала она. – Правда, не очень умны, зато доверчивы, а ведь и это немало».

Плохо было только одно: они воровали все, что блестело. Почти в каждом гнезде лежали золотые и серебряные колечки, цветные стеклышки, которыми девочки играют в классы, брошки, серьги и запонки. Это было неприятно. Даже Белая Ворона, гордившаяся тем, что она – ворона, время от времени возвращалась домой с какой-нибудь хорошенькой блестящей вещичкой. И Таня просто не могла понять, как такая почтенная, всеми уважаемая женщина может спокойно принимать гостей в украденных сережках.

– Извините, тетя, – однажды сказала ей Таня. – Но я не понимаю, неужели приятно воровать?

Белая Ворона неодобрительно пожала плечами.

– В тебе еще говорит бывшая честная девочка, – проворчала она. – Нет, моя милочка, воровать надо. Понятно? На то ты и Сорока-воровка.

С этим нельзя было не согласиться. И все-таки, пролетая мимо всего, что блестело, Таня крепко зажмуривала глаза. Только на солнце она не боялась смотреть.

«Ведь солнце все равно невозможно украсть, – думала она, – даже если бы очень захотелось».

И она вспомнила историю о том, как одна молодая сорока решила украсть – конечно, не солнце, а маленькую хорошенькую звездочку, на которую она с детства не могла насмотреться. Родители убеждали ее отказаться от этой неразумной затеи.

– Известно, что черт пытался украсть луну, – поучительно говорили они, – и то у него ничего не вышло. Подумай только! Самый настоящий черт, с хвостом и рогами.

– У меня тоже есть хвост, – беззаботно отвечала сорока.

Но хвост не помог ей, когда она отправилась в путь. Она летела день и ночь, а до звездочки было все так же далеко. Она решила вернуться, но по дороге ей встретился кречет, который, по-видимому, съел ее, потому что она не вернулась.

Это была грустная история, доказавшая, кстати сказать, что воровать опасно. Но, к сожалению, она ничему не научила сорок, хотя о девушке, которая решила похитить звезду, было написано прекрасное стихотворение.

И вдруг распространился слух, что немухинские сороки решили вернуть украденные вещи.

– Никогда не поверю, – сказала Белая Ворона. – Скорее пчелы перестанут жалить.

Но слух повторился, и тогда Танина подруга решила слетать в Немухин. Вернувшись, она рассказала… Это было поразительно – то, что она рассказала. Своими глазами она видела сороку, которая своими ушами слышала, как другая сорока рассказывала, что она видела серебряное колечко, которое ее дальняя родственница вернула какой-то девочке Маше. Почему? Это был вопрос, перед которым в этот день в глубоком раздумье остановились все Лихоборские сороки. Ответ был неожиданный: потому, что девочка плакала и сорока ее пожалела.

Конечно, этот ответ придумала Таня. Более того, именно она шепнула первой попавшейся сплетнице, что немухинские сороки решили вернуть украденные вещи.

– Как, вы еще не вернули зубному врачу Кукольного Театра его золотые зубы? – спросила она. – Дорогая, вы отстали от моды.

«Мода»– вот словечко, которое мигом облетело все сорочьи гнезда. Кому же охота отставать от моды? Сразу же появилось множество сплетен: сороки не могли жить без сплетен.

– Говорят, что сама Черная Лофорина вернула супруге бывшего Министра Двора бриллиантовую брошь, которую она стащила в тысяча девятьсот девятом году.

– А вы слышали, что в заброшенном гнезде дикой сороки нашли изумруд из короны японской императрицы?

Сережки, браслеты, цветные стеклышки, медные пуговицы от старинных солдатских мундиров, копейки, запонки, кукольные глазки вернулись на свои места или – иногда – на чужие. Это, впрочем, не имеет значения. Если без них столько лет обходились люди, без них могли обойтись и сороки.

Вот как произошло событие, о котором заговорил весь город. Вот откуда взялось золотое колечко, которое машинистка Треста Зеленых Насаждений потеряла двадцать лет тому назад, в день своей свадьбы. Вот каким образом директор Магазина Купальных Халатов нашел на столе золотые очки, которые были украдены у него в те времена, когда он еще не был директором Магазина Купальных Халатов.

Великий Завистник надевает сапоги-скороходы

Итак, все было бы хорошо, если бы в последних известиях не сообщили о том, что аптека открыта.

«В Мухине, – сказал диктор, – неожиданно открылась аптека».

– Что же здесь плохого? – скажете вы. – И почему так расстроился Лекарь-Аптекарь?

Он расстроился потому, что диктор сказал, что аптека оборудована всем необходимым, и в том числе голубыми шарами. А если шарами, стало быть, Великий Завистник догадается (или уже догадался), где искать Лекаря-Аптекаря, Петьку и Старую Лошадь. А если он догадается…

Самолеты в Мухин не ходят, а нужно было спешить, и Великий Завистник вытащил из чулана сапоги-скороходы. Они валялись среди старого хлама много лет, но механизм еще действовал, если его основательно смазать. Плохо было только то, что за ним увязалась Лора.

– Я знаю, я все знаю! – кричала она. – Ты думаешь, я не слышала, что тебе сказал Гусь?

– Он сказал «га-га»! – кричал в ответ Великий Завистник. – Клянусь тебе, больше ни слова!

– Он сказал, что видел на Пете твой ремешок.

– Ну и что же? Подумаешь!

– Нет, не подумаешь! Теперь ты съешь Петю. Я знаю, превратишь в какую-нибудь гадость и съешь!

– Ничего подобного, и не подумаю! Действительно, охота была! Успокойся, я тебя умоляю.

– Не успокоюсь!

И она действительно не успокоилась, так что пришлось, к сожалению, взять ее с собой. Это было неразумно – прежде всего потому, что для Лоры нашлись только тапочки-скороходы, которые все время сваливались с ее косолапеньких ножек.

В первый раз они свалились на лестнице – левая на седьмом этаже, правая на третьем, так что Великому Завистнику пришлось дать своим сапогам задний ход.

Потом слетела только правая тапочка. Это случилось, когда Лора шагала через Москву-реку и левая нога была уже на том берегу, а правая еще на этом.

– Мы опоздаем, они опять убегут! – кричал в отчаянии Великий Завистник. – Я не съем его, даю честное благородное слово! Останься, я тебя умоляю!

– Ни за что!

– Хочешь, условимся? Я вежливо попрошу у него ремешок, и только, если он не отдаст…

– А-а-а!

Лора заплакала так горько, что пришлось вернуться за тапочкой и заодно подвязать ее старым шнурком от ботинок.

Между тем они могли не торопиться, потому что ни Лекарь-Аптекарь, ни Петька, ни тем более Старая Лошадь не собирались бежать.

Правда, когда диктор сказал: «оборудована голубыми шарами», Лекарь-Аптекарь, схватившись за голову, крикнул Петьке: «Запрягай!» – и принялся укладывать банки и склянки. Но, выйдя во двор в своем длинном зеленом пальто, с сумкой на боку, в шляпе, из-под которой решительно торчал его озабоченный нос, он увидел, что Петька, сняв с себя ремешок, подвязывает его к упряжи вместо лопнувшей уздечки.

– Откуда у тебя этот ремешок? – визгливо закричал Лекарь-Аптекарь.

– Тпру-у-у!.. А что?

– Я тебя спрашиваю, откуда…

– Видите ли, в чем дело, дядя Аптекарь, – смущенно начал Петька. – Я его взял… Ну там, знаете… на Козихинской, три.

Дрожащей рукой Лекарь-Аптекарь взял ремешок и засмеялся.

– И ты молчал, глупый мальчишка? Ты носил этот ремешок и молчал?

– Видите ли, дяденька, он валялся… то есть он висел на спинке кровати. Ну, я и подумал…

– Молчи! Теперь он в наших руках!

«Теперь они в моих руках!» – думал, вытягивая губы в страшную длинную трубочку, Великий Завистник.

До Мухина осталось всего полкилометра, и он снял сапоги, чтобы не перешагнуть маленький город.

Мрачный, втянув маленькую черную голову в плечи, он появился перед аптекой «Голубые Шары» и хотя был немного смешон – босой, с сапогами-скороходами, висящими за спиной, – но и страшен. Так что все одновременно и улыбнулись, и задрожали.

Он появился неожиданно. Но Лекарь-Аптекарь все-таки успел придумать прекрасный план: закрыть все окна и молчать, а когда он подойдет поближе, выставить плакат: «У нас все хорошо». А когда подойдет еще поближе – второй плакат: «Мы превосходно спим». Еще поближе – третий: «У Художника – успех», еще поближе – кричать по очереди, что у всех все хорошо, а у него – плохо.

В общем, план удался, но не сразу, потому что Великий Завистник сперва притворился добрым, как всегда, когда ему угрожала опасность.

– Мало ли у меня аптекарей, – сказал он как будто самому себе, но достаточно громко, чтобы его услышали в доме. – Один убежал – и бог с ним! Пускай отдохнет, тем более он прекрасно знает, что до первого июня чудеса – в моем распоряжении.

Петька выставил в окно первый плакат.

– Ну и что же? Очень рад, – сказал Великий Завистник. – И у меня все прекрасно.

Петька выставил второй плакат: «Мы превосходно спим», и Великий Завистник слегка побледнел. Как известно, превосходно спят те, у кого чистая совесть, а уж чистой-то совести во всяком случае позавидовать стоит.

Он закрыл глаза, чтобы не прочитать третий плакат, но из любопытства все-таки приоткрыл их – и схватился за сердце.

– Вот как? У Художника – успех? – спросил он, весело улыбаясь. – А мне что за дело? Кстати, хотелось бы поговорить с тобой, Лекарь-Аптекарь. Как ты вообще? Как делишки?

– Да-с, успех! – собравшись с духом, закричал Лекарь-Аптекарь. – Надо читать газеты! За «Портрет жены» он получил Большую Золотую Медаль. Пройдет тысяча лет, а люди все еще будут смотреть на его картину. Кстати, он и не думал умирать.

– Вот как?

– Да-с. Вчера купался. Ныряет, как рыба! Что, завидно?

Великий Завистник неловко усмехнулся:

– Ничуть.

– Счастливых много! – крикнул Портной. – Я, например, влюблен и на днях собираюсь жениться!

И они наперебой стали кричать ему о том, что все хорошо. А так как он был Великий Нежелатель Добра Никому, зависть, которой было полно его сердце, выплеснулась с такой силой, что он даже почувствовал ее горечь во рту.

– Папочка, пойдем домой, – испуганно взглянув на него, прошептала Лора.

Теперь кричали все, даже Гусь, который перекинулся к Лекарю-Аптекарю – просто на всякий случай.

– Твои чудеса никому не нужны! У нас есть свои, почище!

– Все к лучшему!

– Что, завидно? Потолстел, негодяй!

– Подожди, еще не такое услышишь!

И он действительно потолстел. Пиджак уже трещал по всем швам, от жилета отлетели пуговицы. Посреди двора стоял толстяк на тонких ногах, с маленькой, втянутой в плечи головкой.

– Ох! – простонал он. – Пояс! Верните мне пояс!

– Обойдешься подтяжками! – крикнул Гусь. – Странно, дался ему этот пояс!

Лекарь-Аптекарь засмеялся.

– Я разрезал твой пояс большими портняжными ножницами на мелкие кусочки, – сказал он.

– Не верю!

Он хотел уничтожить их взглядом, но сил уже не было, и только дверь, на которую он мельком взглянул, с грохотом сорвалась с петель.

– Не может быть, – прошептал он. – Не может быть, что все это правда! Счастливых нет! Все – плохо и будет хуже и хуже! Портной женится и будет несчастен! Лошадь останется Лошадью! Из мальчишки вырастет негодяй! Художник умрет! Я не лопну. Ах!

Не следует думать, что по нему пошли трещины, как по холодному стакану, когда в него нальют горячую воду. Скорее, он стал похож на воздушный шар, из которого выпустили воздух. Лицо его сморщилось, потемнело. Губы вытянулись, но уже не страшной, а беспомощной, жалкой трубочкой.

И Лора увела его, потому что она была хорошая дочка и папа, даже и лопнувший от злости, все-таки остается папой.

Ну а дальше все пошло именно так, как предсказал Лекарь-Аптекарь.

Старая Добрая Лошадь сразу же превратилась в симпатичную добрую девочку, правда с конским хвостом на голове. Но это было даже кстати, потому что вскоре выяснилось, что многие ее подруги по классу носят точно такой же лошадиный хвостик. Таня… Но о том, что случилось с Таней, нужно рассказать немного подробнее.

Вот уже несколько дней, как лихоборские сороки готовились к событию, о котором, чуть дыша от волнения, трещали с утра до вечера не только Лихоборские сороки: впервые за все время существования птиц на земле открылась сорочья школа. Причем занятия решено было начать с поговорки: «Не все то золото, что блестит». На ее изучение отводилось почти полгода. Естественно, что во всех гнездах чистились перышки, шились наряды, – ведь теперь, когда сороки перестали воровать, украсить себя было довольно трудно.

– Нет, нет, вы ошибаетесь. Спину и плечи теперь носят бледно-голубые, а головку – золотисто-черную.

– Милая моя, это вы ошибаетесь. Спинку – розовую, плечи – белые с голубыми чешуйками, а ножки – красненькие.

– Ну уж, только не красненькие! На открытие школы нужно прийти в чем-нибудь строгом.

Да, это был большой день для всех Лихоборских сорок. Но в особенности для Тани, потому что не кто иной, как именно она была назначена директором школы.

Серьезная, застенчивая, держась скромно, но с достоинством, она прилетела на поляну, и ребята, трещавшие наперебой, почтительно замолчали.

– Итак, дети… – начала Таня.

Но больше она ничего не успела сказать, потому что в эту минуту в далеком Мухине Великий Завистник лопнул от зависти и все его чудеса потеряли силу. Перед детьми (и родителями, облепившими все кусты) появилась девочка, Таня Заботкина, одетая и причесанная точно так же, как в ту ночь, когда она отправилась в аптеку «Голубые Шары».

Через час она уже садилась в поезд, а сороки провожали ее. Их было так много, что один местный Любитель Природы даже написал об этом в газету. Его особенно поразило, что, улетая, они покачивали крыльями, как самолеты, – он не знал, что они прощались с Таней.

– Шакерак! – высунувшись в окно, крикнула им Таня.

Это значило: «Будьте счастливы!»

– Шакерак маргольф! – отвечали сороки.

Это значило: «До свидания, мы тебя не забудем!»

Прошел месяц, за ним другой. Наступила осень. А осенью, как известно, ребята начинают понемногу забывать о том, что случилось летом. Забыла и Таня. Петька, которого она пригласила на день своего рождения, тоже забыл.

Он был уже не трусишка, как прежде, а храбрый мальчик, успевший – это было видно по его толстому носу – испытать в жизни немало.

Конечно, Таня пригласила не только его, но и Ниночку, и Лекаря-Аптекаря, и косолапенькую Лору, которая научилась теперь ходить легко, как снегурочка, или, во всяком случае, не так тяжело, как медведь.

Дети говорили о своих делах, а взрослые – о своих.

И вдруг Солнечные Зайчики побежали по комнате – веселые, разноцветные, с коротенькими розовыми хвостами.

Одни спрятались среди стаканов на столе, другие, кувыркаясь и прыгая, побежали вдоль стен. А один, самый маленький, уселся на носу Лекаря-Аптекаря, отогнув разноцветные ушки.

Это Петька откупорил бутылку с Солнечными Зайчиками – разумеется, просто из озорства, потому что у всех и так было превосходное настроение.

Но, может быть, Солнечные Зайчики выскочили не из бутылки? Может быть, по улице пронесли зеркало? Или в доме напротив распахнули все окна?.

Так или иначе, все кончается хорошо. А ведь это самое главное, особенно если все начинается плохо.