Текст книги "На пороге войны"

Автор книги: Василий Емельянов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

На партийном собрании

В нашем наркомате была большая и сильная партийная организация. Партийная работа проводилась в основном в главках, где рассматривались специфические вопросы, связанные с особенностью каждого управления. На общих партийных собраниях вырабатывались и принимались решения, касающиеся коммунистов всех управлений. Мы часто слушали доклады о международном положении. Учитывая специфику наркомата, занимающегося производством вооружения, большое внимание уделялось вопросам повышения бдительности, мерам по сохранению секретности, охране предприятий. На партийных собраниях рассматривались и персональные дела коммунистов.

Помню, как мы разбирали ошибки при проведении политзанятий одного из полковников, работавших в наркомате. Фамилию я его уже забыл. Во время занятий кто-то задал вопрос о возможности построения социализма и коммунизма в условиях капиталистического окружения. Полковник, руководивший занятиями, давая разъяснения, заявил, что построить социализм мы сможем, что же касается коммунизма, то у него возникают сомнения. Он не мог ясно изложить своей точки зрения, а разгоряченные участники дискуссии обвинили руководителя в том, что он возможность строительства коммунизма в одной стране при наличии капиталистического окружения ставит в зависимость от этого окружения.

Вопрос о злополучном руководителе политзанятий встал в первичной партийной организации, которая вынесла ему строгий выговор. Но пока дело дошло до рассмотрения на собрании общенаркоматовской организации, в печати было опубликовано письмо комсомольца Иванова тов. Сталину u ответ тов. Сталина. Иванов в своем письме поднимал те же вопросы, что обсуждались во время политзанятий.

И письмо Иванова, и ответ тов. Сталина имели большое значение для нашей организации, где были перегибы и ничем не оправданные наказания коммунистов. Большое значение имело также выступление на XVIII съезде партии тов. Жданова. После съезда при рассмотрении персональных партийных дел к людям стали относиться более осторожно, да и таких дел стало значительно меньше. Но одно из них все же произвело на всю организацию очень сильное впечатление. Я это партийное собрание запомнил на всю жизнь.

Когда председательствующий – один из членов партийного комитета – открыл собрание и объявил повестку дня, к столу президиума подошел высокий, худой старик со скорбным лицом, а председательствующий произнес:

– Профессор Дукельский к нам в партком подал заявление. Сейчас он сам расскажет суть дела.

Только он закончил свое сообщение, как кто-то из сидящих в зале крикнул:

– Вы лучше расскажите, что вы Ленину писали!

Профессор Дукельский повернул голову в сторону кричавшего и спокойно, с большим достоинством, ответил:

– То, что я писал Ленину, напечатано в двадцать девятом томе его сочинений. Каждый может это прочитать. Там же помещен и ответ Ленина мне.

Дукельский опустил голову, потом вновь поднял ее, опять посмотрел в ту сторону, откуда к нему направлен был этот вопрос, и сказал:

– После ответа Ленина я вступил в партию.

Мы все были сильно заинтригованы.

В нашей организации находится человек, который писал Ленину и Владимир Ильич ему отвечал, а мы даже не знали об этом.

Несмотря на то что собрание закончилось очень поздно, вернувшись домой, я сразу же подошел к книжному шкафу и вынул из него двадцать девятый том.

Вот оно! Так и называется «Открытое письмо специалиста тов. Ленину». Начав читать, я уже не мог оторваться.

Здесь же помещен ответ Ленина Дукельскому.

«Письмо злое, и, кажется, искреннее, – писал Ленин. – На него хочется ответить.

По-моему, все ж таки у автора преобладает личное раздражение, отнявшее способность обсуждать события с массовой точки зрения и с точки зрения их действительной последовательности.

У автора выходит, что мы, коммунисты, оттолкнули специалистов, «окрестив» их всякими худыми словами.

Не так было дело».

И далее Ленин со свойственной ему прямотой и убедительностью разъясняет профессору Дукельскому тот процесс, который происходил в нашей стране, процесс, положивший начало «всемирной смены двух всемирно-исторических эпох: эпохи буржуазии и эпохи социализма, эпохи парламентаризма капиталистов и эпохи советских государственных учреждений пролетариата».

Ленин говорил о саботаже, который был начат интеллигенцией и чиновничеством, которые в массе буржуазны и мелкобуржуазны.

Соглашаясь с мнением Дукельского о необходимости очистить партию от «бессовестных случайных попутчиков, от рвачей, авантюристов, прихвостней, бандитов», В.И. Ленин писал: «Но, чтобы очищение шло полнее и быстрее, надо, чтобы искренняя беспартийная интеллигенция помогала нам в этом… тогда муки родов нового общественного уклада значительно сократятся и облегчатся».

Письмо Дукельского и особенно ответ Ленина настолько меня взволновали, что спать я уже не мог и сидел держа перед собою раскрытые и давно прочитанные страницы.

Вот он, представитель старой русской интеллигенции. Он эмоционален, легко обижается на грубость, резкость в обращении с ним. Часто не может правильно мыслить, производить переоценку ценностей, для этого ему иногда требуется длительное время. Вернее, не каждый из них правильно может понять и оценить наши мероприятия и наши действия, но многие из честных непредубежденных людей могут. Профессор Дукельский смог. Несмотря на то что он был лично обижен. О своих обидах он палисад Ленину и, получив ответ Ленина, отбросил все свои личные горести и стал трудиться на укрепление Советской власти. Логика, сплав ленинского убеждения были так велики, правда ленинских слов была так волнующа, что он вступил в партию и вместе с партией не покладая рук участвует в строительстве Советского государства.

Нам, работникам оборонной промышленности, поручено самое важное – создание средств защиты нашего государства. Государства, за которое отдали свою жизнь многие тысячи борцов, за которое мы вели бои с многочисленными врагами, внутренними и внешними. Кем были мы еще несколько лет назад, до Октябрьской революции? Какой была тогда наша страна? «Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка Русь»? – об этом нам напомнил И.В. Сталин в феврале 1931 года на Первой Всесоюзной конференции работников социалистической промышленности.

Тогда же он говорил о необходимости увеличивать темпы нашего движения вперед.

«Задержать темпы – это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим!» И передо мной как на табло загорелись слова: «История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все – за отсталость. За отсталость военную, за отсталость культурную, за отсталость государственную, за отсталость промышленную, за отсталость сельскохозяйственную. Били потому, что это было доходно и сходило безнаказанно».

Каждая фраза этого выступления буквально жгла своей правдой, призывая к тому, чтобы возможно быстрее поднять нашу индустриальную мощь – нам это поручено в области военной техники. Мы должны это сделать – и сделаем. Как бы это не было трудно. Как важно, чтобы все участвующие в нашем великом деле отчетливо понимали это.

Профессор Дукельский написал Ленину резкое письмо и получил такое обстоятельное и убедительное разъяснение, что человек понял главное – великую правду ленинских слов и вступил после этого в партию. Стал коммунистом.

Вот что значит ленинский метод убеждения и как важно изучать его и пользоваться им.

…Четвертый час. Надо ложиться спать и соснуть хотя бы два-три часа. Завтра будет рассматриваться план строительства крейсеров – нам нужно готовиться к защите наших заявок на оборудование.

Вот он где!

Я любил бывать на Северном заводе, одном из старейших предприятий страны. Мастерство здесь передавалось от поколения к поколению, и в некоторых цехах работали деды, отцы и внуки. Опыт старших совершенствовался знаниями молодых. На заводе и в рабочем поселке знали о всех радостях и неудачах, а также непревзойденном искусстве старых мастеров.

С завода я всякий раз выезжал обильно нагруженный новыми сведениями, которые нельзя почерпнуть из учебников. Каждый старый мастер, кузнец, литейщик, прокатчик были живыми книгами, в которых так много было всего записано, что никто не в состоянии был бы перенести то, что они знали и хранили в своей памяти, на листы бумаги. Да и нелегко эти книги читались. Дружбу здесь заводили с разбором, к людям, прежде чем открыться перед ними, присматривались.

На заводе я всегда останавливался на квартире для приезжих. Это был своего рода клуб руководящего состава завода. Кое-кто из руководства жил не на заводе, а в городе. А до него добрых три десятка километров. Поэтому, чтобы не ехать поздно домой на городскую квартиру, здесь часто ночевали заводские работники после различных совещаний. Засиживались далеко за полночь. Кормила нас хозяйка – пожилая, одинокая женщина. Почему-то в памяти сохранился гороховый суп с мелко нарубленной всячиной, который был почти неизменным, дежурным блюдом.

Нередко на квартиру для приезжих заходил и секретарь районного комитета партии Терентьев. Он был частым гостем на заводе и неплохо знал производство. В прошлом он сам был работником Путиловского завода, принимал активное участие в революции, штурмовал Зимний, сражался с Юденичем. Ну, а затем перешел на партийную работу. Сначала его избрали членом районною комитета, а затем секретарем.

Терентьев обладал феноменальной памятью, живым аналитическим умом, был чрезвычайно наблюдательным, знал уйму людей, их наиболее примечательные черты. Встречи и разговоры с ним всегда давали что-то новое, свежее и вместе с тем воскрешали в памяти героику первых лет революции и отдельные яркие эпизоды борьбы, которые он в своей исключительной памяти хранил великое множество.

Однажды, когда я находился на квартире для приезжих, пришел Терентьев. Он поздоровался с находившимися в самой большой комнате, которая служила столовой, и весело произнес:

– Ну и голоден я, братцы, как будто бы неделю во рту ничего не было. А ведь плотно позавтракал, когда из дому уходил.

– А когда это было? Тебя я в литейном видел еще в девять утра. А теперь уже десятый час вечера. Кролик, если его не кормить двенадцать часов, подохнет. Я вообще не знаю, как это ты выдерживаешь только, – сказал один из находившихся в комнате.

– Видимо, мы не кролики, поэтому и выдерживаем. Анна Кондратьевна, не покормишь ли? – обратился Терентьев к хозяйке квартиры.

– Еще никто не ужинал. Садитесь все вместе, сейчас накрывать буду, – ответила хозяйка.

– Весь день на заводе провел, а собирался к часу дня в райкоме быть. Войду в цех – и уходить не хочется. Все-таки кто к чему привык, к тому его и тянет, – как бы оправдываясь в чем-то, произнес Терентьев. – Мастера мартеновского цеха говорили мне, что узким местом скоро будет разливка стали. Производительность печей растет, а площадь пролета для разливки остается прежней. Они уже на партийном собрании об этом говорили, а начальник цеха только огрызается: сам, говорит, знаю. Вот если бы, говорит, стены резиновые были, я раздвинул их, а ведь они не резиновые. А мастера правы, и огрызаться тут нечего, думать надо, как эту задачу решить.

Терентьев подошел ко мне.

– Не забыли о нашем разговоре? Привезли фотографию?

– Конечно, привез.

– Покажите, может быть, я и признаю его. Ведь на Путиловском я проработал без малого пятнадцать лет…

В 1932 году в Италии на одном из небольших заводиков близ Милана я встретился с бывшим работником Путиловского завода.

Нам для строящихся металлургических заводов нужны были электропечи, и меня направили в Италию для ознакомления с конструкциями печей, изготовляемых итальянскими заводами.

Прибыв в Милан, я через торгпредство направил письма фирмам, занимавшимся изготовлением электропечей, и вскоре от всех получил приглашения посетить заводы. Среди этих писем было одно из небольшого местечка под Миланом. Я уже забыл название как самого местечка, так и заводика. Но встреча, которая произошла там, сохранилась в памяти по сей день.

Секретарь торгпредства позвонил на завод и согласовал с владельцем день и час моего прибытия. Кстати он спросил, не говорит ли кто-либо на заводе по-немецки или по-французски. Владелец завода сообщил, что он сам говорит немного по-немецки, а кроме того, на заводе работает один русский.

Когда я прибыл на завод, владелец предложил мне пройти по цехам и ознакомиться с производством. Владельца завода сопровождали двое, один из которых резко выделялся. Это был коренастый, седовласый старик с энергичным подбородком и выдающимися скулами. Он молча пожал мне руку, приподняв котелок. Из-под густых взъерошенных бровей меня все время рассматривали глубоко сидящие серые глаза.

Мы прошли в большой пролет цеха, весь заставленный нагревательными печами самой разнообразной конструкции. Я остановился около одной из печей и стал ее внимательно рассматривать.

– Вот эта печь нас интересует, – сказал я владельцу завода.

– Не для Балтийского ли завода хотите ее приобрести? – услышал я голос старика в котелке.

Русские слова прозвучали для меня так неожиданно, что я резко повернулся к нему и спросил:

– Вы что, русский?

– Был русский, а теперь… вот здесь живу, – через силу, как мне показалось, произнес он конец фразы.

– И давно вы здесь?

– С 1920 года. Как тогда уехал…

– Ну, а чего вы, собственно, бежали? – вырвалось у меня.

– Все бежали, – глухо проговорил старик, – не я один.

– Сто шестьдесят миллионов тогда осталось, а вы говорите все!

Старик промолчал.

– А почему вы, собственно, думаете, что мы хотим приобрести эту печь для Балтийского завода? – спросил я.

– Еще в четырнадцатом году в такой печи на заводе нужда была. Тогда еще хотели купить. Война помешала.

– Вы что, на Балтийском заводе работали?

– И на Балтийском работал, и на Сормовском. – Старик оживился. – Может, помните? – он посмотрел на меня и, покачав головой, произнес: – Нет, не можете помнить, – малы были. Так вот, когда Путиловский завод рекорд поставил по производству паровозов, то я в паровозном цехе работал. В том рекорде и мой труд тоже есть. Станцию Перово под Москвой знаете? Там паровозное депо находится. В то время по всей России о нем слава прошла. Таких, как там, пролетов без единой колонны нигде никогда не воздвигали. А мы тогда отважились и всех удивили. Знали меня в прежней России-то, – старик замолчал и глубоко вздохнул.

Мы пошли дальше. Старик снял котелок, вынул из кармана платок и вытер им лоб и голову. Дальнейшие объяспенпя давал уже владелец завода на ломаном немецком языке.

– Дайте заказ на печь-то, – с какой-то мольбой в голосе произнес, наконец, старик.

– Кем вы здесь работаете? – спросил я.

– А я здесь за всех. У хозяина, кроме денег, ничего нет. В делах он совсем не разбирается. Я у него и за конструктора, и за главного инженера, и за старшего мастера. Откровенно говоря, все производство на мне держится. Так дайте заказ-то. Не пожалеете. Все свои силы приложу, чтобы все было отлично сделано. – И еле слышно, как какой-то обет, откуда-то из самых глубин своего чрева он выдавил: – Хоть этим своей родине послужу.

Старик отошел в сторону и отвернулся от нас.

Когда я закончил осмотр завода и, прощаясь, сказал хозяину, что к нему подъедут члены советской торговой делегации, с тем чтобы повести переговоры о приобретении печей, старик стоял рядом и молчал.

– Как ваша фамилия? – спросил я его.

– Фамилию мою теперь вам знать не к чему. А заказ дайте, не обмишулитесь. Довольны будете.

Не знаю почему, но я задал старику еще один вопрос:

– А домой вас не тянет? – и сразу же понял, что этого вопроса не следовало задавать.

Старик помолчал, а затем произнес:

– Я пью.

Вот эту историю я и рассказал в квартире для приезжих нашего Северного завода. Среди слушателей был и Терентьев.

– Кто же это мог бы быть? – произнес Терентьев, когда я закончил свой рассказ. – Ведь я почти всех старых мастеров Путиловского завода помню. Вот если бы вы мне фотографию его показали, непременно признал бы. Раз он такой пост занимал, да и там, в Италии, не на последнем месте, должен я его знать.

Я вспомнил, что перед уходом с завода хозяин передал мне целую пачку проспектов с фотографиями и с описанием изготовляемых заводом печей. На одной из фотографий рядом с печью был заснят и старик в котелке.

– А ведь я, пожалуй, смогу вам и фотографию следующий раз показать этого старика. Она помечена в одном из проспектов завода, – сказал я Терентьеву.

– Привезите в следующий раз этот проспект, – стал просить Терентьев, – я опознаю его. Быть не может, чтобы не опознал, раз он в паровозостроительном работал. Ведь это же наша история, черт возьми…

Я пошел к себе в комнату, вытащил из чемодана старый проспект, снова возвратился в столовую.

– Дайте-ка взглянуть. Ну, как не знать! – воскликнул Терентьев. – Вон, оказывается, куда улепетнул! В Италию.

– Кто это? – спросил я.

– О, это была примечательная личность. Обермастер паровозного цеха. Большой знаток своего дела. На нем все производство держалось. Только вот без рукоприкладства не обходился. Чуть что не так кто-нибудь сделает – сразу же в зубы. Не любили его рабочие, хотя и признавали – мастер на славу. Сразу же, как только царя спихнули, так и он полетел с завода. Посадили его рабочие на тачку и вывезли за ворота. Он, видимо, с перепугу из Петрограда тогда и сбежал. Поговаривали, что на юг укатил. Мы-то думали, что погиб где-нибудь на Украине или в Крыму, а он, оказывается, вот где – в Италии окопался. Тоскует, говорите? Ну, а зачем бежал, дурак эдакий. Остался бы у нас, попросил бы прощения у рабочих и стал бы дальше работать. Конечно, поучили бы маленько. Не без этого. А теперь что у него? Пьет, говорите? Душу, значит, вином залить хочет. Да разве ее можно залить после такого дола? Это только подумать – человек без Родины! Что еще может быть страшнее?

После ужина разговор продолжили.

– Да, много тогда пароду разбрелось по стране. Кое-кто и в другие страны укатил. Некоторые до сих пор еще ждут, не могут примириться с потерянным. Другие одумались, пристроились и живут. Третьи поняли, что ошибку совершили, руку подняв на парод, – хотят заслужить прощение. Вы читали статью Михаила Кольцова о Василевском? – спросил Терентьев. – Прочитайте. Он пишет о русском офицере. Приехал из Франции к нашим военным в Испании. Попросил дать ему такое поручение, которое позволило бы ему получить право на возвращение на родину. Поручение очень опасное выполнил, но вернуться на родину не смог – убили его франкнеты…

Таких ходящих по мукам не один, им надо помочь. Они не опасны. Опасны те, кто разрабатывает планы борьбы с нами, изучает все наши слабые места. Кое-кто гипнотизирует своей формальной логикой, а у нас ох как много доверчивых люден. Доверчивость – это наш бич. Стоит иному ласковое слово сказать, а он и тает, как стеариновая свеча от огня.

– Но есть и другая крайность, – сказал я, – излишняя подозрительность.

– Да, это верно. Кое-кто играет на этой подозрительности и создает чрезвычайно нездоровую атмосферу. Недаром товарищу Жданову пришлось об этом с трибуны съезда говорить. Только ведь дуракам, как известно, законы неписаны. Техника в период реконструкции решает все, это верно. Но не только это нам нужно. Надо с людьми больше работать, их воспитывать. Технологию трудно, но можно поднять на высокий уровень. Человека на высокий моральный уровень поднять труднее. Для этого надо долго и упорно работать.

В тот вечер мы засиделись далеко за полночь.

Я долго не мог заснуть. Думал о Терентьеве, коренном русском рабочем, прошедшем через горнило двух революций. Вот кто настоящий хозяин земли советской. Он разумно судит обо всем. Он осторожен, но у него глубокая вера в людей. Он знает, что нужно делать и чему следует отдать предпочтение. Он знает, где находится опасность, и понимает, какими путями следует устранять ее. Иди за ним – не собьешься!

Экранная броня

Среди многочисленных предложений, поступавших в наше управление от изобретателей, были и такие, по которым сразу трудно было составить суждение. В ту пору многие изобретатели работали над экранной броневой защитой для танков.

Впервые об этом типе брони я услышал от начальника Автобронетанкового управления Наркомата обороны Дмитрия Григорьевича Павлова. Он рассказал мне, что еще во время гражданской войны им приходилось защищаться от ружейного и пулеметного огня белых, используя то, что находилось под рукой.

– Как-то мы даже мешки с мукой уложили по бортам железнодорожной платформы и укрывались за ними, ведя огонь, а потом кто-то предложил соединять заклепками тонкие листы железа и строить из них броневую защиту. В то время под руками толстых листов не нашлось и склепанные листы служили нам броней. Да и во время войны в Испании мы использовали такую броневую защиту – из двух склепанных вместе листов. Один лист, обращенный внутрь танка, был из простого котельного железа, а второй, наружный, который должен был воспринимать на себя огонь противника, изготовлялся из высококачественной стали, закаленной на очень высокую твердость.

Позже этот тип двухслойной брони усовершенствовал инженер Николаев. Он предложил листы раздвинуть и лист высококачественной стали разместить от мягкого листа котельного железа на расстоянии несколько большем длины пули.

Свою идею он разъяснял так:

– Пуля, ударившись о первый лист, затратит значительную часть живой силы на разрушение этого листа, и, следовательно, второй лист встретит ослабленный удар, к тому же изменится траектория движения пули – она будет рикошетировать, а это также усилит сопротивляемость второго листа.

Предложение Николаева мы обсуждали с военными и специалистами броневого производства, но уже тогда мне показалось, что оно не имеет практической ценности. Это все равно что на старые, изношенные штаны поставить заплату – конечно, их носить можно, но разумно ли на этом создавать новую военную технику?

«В самом деле, – думал я, – неужели не очевидно, что даже при пулевом обстреле первой же очередью из пулемета эта тонкая броневая кольчуга будет с танка сбита, а мягкое котельное железо не может служить защитой. Какая же это броня! Как бы не повторилась история с Дерепковым, но в более сложной форме. Нет, – успокаивал я себя, – принять это предложение не допустят. Ведь среди военных и техников много разумных людей».

Мне и в голову не приходило, что с таким предложением могут обратиться непосредственно на самый «верх». Но то, что я не предполагал, как раз и случилось. До меня дошли сведения о том, что в правительство внесено предложение о постановке работ по изготовлению экранной брони.

Надвигалась опасность, что заводы и исследовательские организации будут отвлечены от настоящего дела.

Предложение об изготовлении танков с экранной броней решено было рассмотреть на заседании в правительстве с приглашением военных и работников промышленности. Мы собрались в приемной и ждали вызова. В зале заседания в это время рассматривались другие вопросы. Среди приглашенных находился начальник Автобронетанкового управления Д.Г. Павлов, генерал-майор и.и. Алымов, полковник Пуганов и автор предложения Николаев, а также много других военных и гражданских лиц, связанных с производством танков. С большинством из находившихся в приемной я уже был знаком.

Ко мне подошел Пуганов, у нас были с ним дружеские отношения. Я глубоко уважал Пуганова за его честность в суждениях, простоту в обращении и за какую-то особую душевность, которой он обладал. Мне говорили об исключительной личной храбрости Пуганова, он был скромен, и даже его резкость в разговоре не оскорбляла.

– Ну, а каково ваше отношение к этой броне, профессор? – спросил меня Пуганов.

Я привел все свои возражения и закончил свои объяснения фразой:

– Чудес на свете не бывает, полковник!

Но тут нас пригласили в зал заседания. В круглом зале, где оно происходило, народу было немного. Я разглядел В.М. Молотова, К.Е. Ворошилова, М.М. Кагановича, И.Т. Тевосяпа, начальника Генерального штаба Б.М. Шапошникова, Б.С. Ванникова, С.А. Акопова.

В стороне от всех, недалеко от длинного стола, покрытого красным сукном, я увидел И.В. Сталина. На столе не было ничего, кроме двух коробок папирос и спичек. Сталин медленно расхаживал. В одной руке у него был блокнот, а в другой – карандаш. Он курил хорошо знакомую всем короткую трубочку.

Когда все приглашенные вошли и разместились, Молотов сказал, что в правительство внесен проект об изготовлении танков с новым типом брони, который и надлежит рассмотреть.

– Кто доложит? – спросил Сталин, обращаясь к Павлову. – Вы мне говорили, что эта броня была в дальнейшем усовершенствована. Может быть, сразу же и послушаем автора предложения. Он здесь? Пригласили его?

Николаев поднялся со своего места.

– Расскажите о вашем предложении, – сказал Сталин.

Николаев подошел к столу и стал докладывать. Он излагал суть предложения ясно, избегая специальной терминологии, и закончил свое сообщение чрезвычайно эффектно:

– Все существующие типы брони являются пассивными средствами защиты, предложенная нами броня является броней активной, она, разрушаясь, защищает.

Я видел, что доклад Николаева произвел очень хорошее впечатление на всех присутствующих. Слушали его с большим вниманием.

Несмотря на то что мне идея самой броневой защиты и предполагаемый метод изготовления корпусов были уже известны во всех деталях, я с интересом слушал докладчика, он образно, лаконично и просто излагал само существо предложения. «Николаев, безусловно, способный инженер, хотя эта его идея и не имеет практической ценности», – думал я в то время, когда он докладывал.

Пока Николаев говорил, Сталин курил трубочку, внимательно смотрел на него и только изредка поднимал опущенную руку с блокнотом и делал в нем какие-то пометки.

Когда Николаев произнес: «Она, разрушаясь, защищает», – Сталин вынул трубочку и повторил эту фразу:

– Она, разрушаясь, защищает. Интересно. Вот она, диалектика в действии!.. Ну, а что по этому вопросу говорят представители промышленности, товарищ Николаев? Как они относятся к вашему предложению? – спросил Сталин.

– Они возражают против этого типа броневой защиты, – бойко ответил Николаев.

– Почему?

Я видел, как Сталин нахмурился. Мне стало не по себе.

Все сидящие внимательно следили за происходящим диалогом. Я видел, как Тевосян переводил свой взгляд то на Сталина, то на Николаева.

Николаев молчал, видимо, собираясь с мыслями.

– В чем же заключается существо их возражений?– повторил свой вопрос Сталин и медленно направился к Николаеву.

Наконец Николаев, несколько волнуясь, ответил:

– Никаких аргументов по существу предложения я от них не слышал. Они просто заявляют, что чудес на свете не бывает.

– Кто так говорит? – И глаза Сталина впились в него.

Николаев заколебался, было видно, как он волнуется. И наконец, опустив голову, глухо произнес:

– Не помню, товарищ Сталин, кто так говорил.

«А ведь это моя фраза, это я сказал, – сердце неприятно заныло. – Что будет?»

– Так не помните?

Николаев, вероятно, взял себя в руки и уже тверже, нежели в первый раз, повторил:

– Нет, не помню, товарищ Сталин.

– Напрасно, таких людей помнить надо! – жестко сказал он и, резко повернувшись, подошел к столу. Вынув трубочку, Сталин начал стучать ей по крышке стола, выбивая пепел.

«А Николаев, – подумал я, – порядочный человек. Ведь как автор предложения он не только был оскорблен, но и осмеян мною перед самым совещанием. Своим ответом «не помню» он произвел на Сталина неблагоприятное впечатление. Его звезда только начинала светить, и он сам сознательно ее погасил».

Мне стало как-то не по себе. «Почему я был так резок в суждениях? Может, следовало бы с ним поговорить до того, как предложение было внесено в правительство? Разъяснить ему всю несуразность производства танков с таким типом брони. Он человек не глупый, мог понять свое заблуждение и отказаться от него. У меня опыта больше, я старше Николаева. Ну, почему я не сделал этого раньше, не поговорив с пим по-товарищески? Теперь уже поздно!»

Все это молнией пронеслось в голове, а глаза следили за Сталиным.

Вот он выбил из трубочки пепел. Поднес ближе к глазам и заглянул в нее. Затем из стоящей на столе коробки папирос «Герцеговина флор» вынул сразу две папиросы и сломал их. Положив мундштук на стол, он стал вертеть концы папирос с табаком над трубкой и заполнять ее табаком. Пустую папиросную бумагу он положил на стол около коробки с папиросами. Примял большим пальцем табак в трубочке. Медленно вновь подошел к столу, взял коробку со спичками и чиркнул.

– Вы мне говорили, – приближаясь к Павлову, произнес Сталин, вынув изо рта раскуренную трубку, – что у вас кто-то занимался в Испании этим типом броневой стали.

Павлов поднялся с места и сказал:

– Генерал Алымов.

– Он здесь?

Алымов поднялся.

– Может быть, вы нам расскажете, что вы там делали?

Алымов коротко доложил, как в Барселоне было налажено производство двухслойной брони. Листы этой брони соединялись заклепками и укреплялись на корпусе танка. Такая броня не пробивалась при обстреле ни простой, ни бронебойной пулей. Доклад его напоминал скорее рапорт.

Павлов сказал:

– Для нас, военных, этот вопрос ясен – надо начинать делать такие танки.

– Ну что же, на этом можно закончить обсуждение, – сказал Молотов. – Кто был приглашен на этот вопрос, может быть свободен.

Мы вышли из Кремля. Шел второй час ночи.

– Я вам не завидую, – похлопав меня по плечу, сказал Пуганов. – Выполнять задание, в успех которого не веришь, – препротивное дело.

Механически открыл я дверцу машины.

– Домой?

– Нет, в главк.

– Звонил кто-нибудь? – спросил я секретаря, входя в приемную.

– Звонили с Северного завода, главный инженер интересовался вами.

– Соедините меня с ним.

– Поздно, на заводе уже никого нет, только дежурный. Михаил Николаевич мне сказал, что утром опять позвонит. Может, почту посмотрите? Сегодня много почты принесли. Есть срочная.

Надо садиться за бумаги. Чириканье воробьев у окна, прикрытого шторами из бледно-желтого шелка, говорило о том, что уже светает. Пора кончать и ехать домой, хотя бы немного поспать, иначе опять головная боль. Болеть же сейчас никак нельзя.

Поднялся с кресла и подошел к сейфу, положил в него папку с документами, закрыл и опечатал сейф. Нажал кнопку звонка. Вошла секретарша с заспанным лицом, зябко кутаясь в накинутый на плечи платок.