Текст книги "Выбор Пути (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнёв

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Указанный дом оказался большим и новым. То, что называют «башней Вулыха». Люди хвалят.

Подогнал «ЗИМ» к подъезду, вышел налегке, в одном костюме, куртку оставил в салоне. Нырнул в подъезд и на лифте поднялся на последний, шестнадцатый этаж.

Дверь, оббитая дерматином, с номерком, под номерком глазок. Нажал кнопочку звонка, простенькую.

Через двадцать секунд дверь открылась.

– Я…

– Заходите, заходите, замерзнете, – позвали меня вовнутрь.

Я и вошел.

– Пожалуйста, в комнату. Не переобувайтесь.

Я прошел в комнату.

Ничего особенного, современный стандарт – стенка на четыре предмета, столик, два полукресла, диван, телевизор на ножках.

Но здесь не живут. Запах не тот. Пахнет пылью, но не домашней, а уличной.

– Располагайтесь, Михаил Владленович, – показал рукой на полукресло хозяин. Человек лет сорока пяти, в недорогом сером костюме, сером галстуке, на ногах – осенние туфли. Похоже, тоже сюда не своим ходом шёл, а приехал.

Я расположился.

– Давайте знакомиться. Я – капитан Тритьяков, Евгений Михайлович, можно просто – товарищ Тритьяков.

– Здравствуйте, товарищ Тритьяков, – думаю, что немножечко приврал собеседник. Не капитан он, а подполковник. Или даже полковник. Но поражать Тритьякова своей проницательностью не стал. Ни к чему это.

– У вас, я слышал, завелся сканер?

– Что, простите?

– Аппарат, позволяющий прослушивать служебные диапазоны радиоволн?

– У меня обыкновенный приёмник, ширпотреб. «Грюндиг». Карманный, на транзисторах. Ценою на наши деньги в двадцать пять рублей по официальному курсу. В комиссионках продаются. Рублей за триста-четыреста, или около того. Любой купить может, у кого деньги есть. А у кого нет – сам соберёт. Ну, если нужно. Толку от зарубежного диапазона FM у нас никакого. Нет вещания на этом диапазоне в Советском Союзе.

– Ну, почему никакого, вы же услышали кое-что.

– Услышал, это верно.

И я замолчал. Не стал продолжать.

Я молчу, капитан-полковник молчит, радио на кухне передает сигналы точного времени. В Петропавловске-Камчатском полночь.

Сидим, молчим. Кто первый скажет, тому, значит, разговор этот и нужнее.

Я в уме разыгрываю пятую партию матча Спасский – Фишер. Тренирую способности. Шахматная мысль моя по-прежнему работает нечувствительно в автономном режиме, но, параллельно, я и осознанно ищу варианты. Это не только интересно, это необходимо – для написания шахматных книг. Объяснить, почему Спасский сходил, так, а не иначе. На что рассчитывал, и что в результате получилось. Просто и доступно для любопытного любителя, желающего стать шахматистом третьего, много второго разряда. А то в тех книгах, что я читал, многое рассчитано на мастера: длинные ветвящиеся варианты, которые не то что запомнить, понять сложно. Почему тот ход лучше, чем другой? Мастер-то видит, а любитель теряется. И откладывает книжку. А я хочу написать так, чтобы мою книжку не откладывали. Чтобы мальчик Вова прочитал, понял, применил в партии, победил. Нет, не гроссмейстера, а своего же одноклассника Витю, с которым прежде играл на равных, а теперь будет выигрывать в четырех партиях из пяти. Ну, если Витя сам не прочитает мою книжку.

– Вы кому-нибудь рассказали о своём, в некотором роде, открытии в области радио? – первым не выдержал капитан-полковник. Характер у него, может, и крепкий, но он на службе. Ему результат нужен. А я не на службе. Я бездельник. Я сегодня получил «отлично» по диамату, и теперь две недели совершенно свободен.

– Рассказал. Андрею Николаевичу и рассказал.

– Андрею Николаевичу – это хорошо. Это правильно. А ещё?

– Ещё никому.

– И не рассказывайте.

– И не собираюсь. Если не спросят, конечно.

– Кто спросит?

– Следователь, прокурор, мало ли кто. Кому положено спрашивать по должности.

– Не будет ни следователя, ни прокурора. Вопрос решён ко всеобщему удовлетворению.

– Понял.

Я и в самом деле понял: открытого дела не будет. Прослушивание первого секретаря – это политический скандал. Уотергейт областного масштаба. По счастью, мы живем не в Америке, и никто не позволит предать дело огласке. А кто прослушивал, зачем – не моего ума дело.

– Это хорошо, что поняли. Вам ведь нужно готовиться к международному турниру?

– Разумеется, нужно. И я готовлюсь. По мере сил.

– Готовьтесь, готовьтесь. Вы, слышал, хотите ехать в Вену не один.

– Это было бы весьма полезно – выехать с командой. Шахматы вовсе не индивидуальный вид спорта, как кажется со стороны. Для достижения высокого результата – а я нацелен на самый высокий результат, скажу без ложной скромности, – поддержка тренера, врача, психолога весьма важны. И у меня они есть.

– Это студентки-то?

– Да. Они ещё молодые, но они растут. И Ольга Стельбова, и Надежда Бочарова, и Антон Кудряшов. Растут вместе со мной. Приобретают уникальный опыт. И года через три-четыре страна получит специалистов самого высокого уровня. Ну, я так считаю.

– Я понимаю, понимаю. Думаю, что мы сможем дать положительную характеристику участникам вашей команды. При условии, что вы за них ручаетесь, конечно. Ручаетесь, что и здесь, и в капиталистической стране они будут вести себя соответственно высокому званию советских людей.

– Я в них уверен настолько, насколько вообще можно быть уверенным в людях, которых знаешь много лет.

– Ну, и славно. И они, и особенно вы, Михаил Владленович, на хорошем счету. Желаю вам на таком счету оставаться и впредь.

– Буду стараться, – скромно ответил я. Слово «впредь» меня слегка смутило: нарочитая старомодность специально для меня, или это для капитан-полковника естественный оборот?

Разница есть.

И я, распрощавшись, покинул квартиру. Вопросов у меня осталось множество, но задавать я их не стал. Неуместно это – задавать вопросы, зная, что никакого права на ответы ты не имеешь.

Я немного опасался, что меня будут вербовать в информаторы. Чтобы писал сводки о настроении в институте, давал характеристики отдельным студентам, а то и преподавателям. Но не стали меня вербовать. Видно, приберегли на иное.

В итоге с гуся мы имеем что?

В итоге с гуся мы имеем невнятное обещание выпустить меня с командой в Вену. В обмен на примерное поведение, которое, в первую очередь, заключается в умолчании события прослушивания дачи Стельбова.

Я ведь не какой-нибудь журналист из американского детектива, который берется расследовать то, что его совершенно не касается. У журналиста, по крайней мере, есть возможность лавировать: если закон нарушила республиканская администрация, он обращается в демократическую прессу, а если демократическая администрация – в республиканскую.

У нас не то. У нас проще. Помалкивай, и всего делов. Кто прослушивал, зачем – да какое мне дело? Сказал по-соседски Андрею Николаевичу, и довольно. А уж член ЦК КПСС сам решит, к демократам ему идти за подмогой, или к республиканцам. Они, конечно, у нас так не называются, но диалектический материализм настаивает: нет и не может быть единства в партии, состоящей хотя бы из двух человек. А когда их миллионы… Основная масса, конечно, привлечена как балласт, для устойчивости. А среди активных есть левое крыло, есть правое крыло, есть ещё какое-нибудь крыло. Серафим и то шестикрылый, чем партия хуже?

Нет. Не касаюсь, не лезу, не думаю. Пока. А думаю о предстоящем турнире.

Организацией выезда занимаются Ольга и Надежда. По своим каналам. Я лишь написал обоснование для выезда – оказание квалифицированной поддержки для достижения максимального результата в Венском Шахматном Конгрессе 1974 года.

Справятся. Андрей Николаевич пособит, и его сестра. На крайний случай есть ещё и Галина, но этот козырь я приберегу.

Я уселся в «ЗИМ». Через полчаса закончатся занятия в автошколе.

Может, нам в кино сходить? В «Юности» идет фильм с заманчивым названием «Шах королеве бриллиантов». Намёк? Борьба фракций? Или просто – кино?

Глава 17

22 февраля 1974 года, пятница

ТЕОРИЯ ВЗАИМНОГО ПРИСМОТРА

Отель «Сойка» был бедненький, но чистенький.

– Ничего, мы тут быстро всё изгваздаем, – сказала Лиса, оглядевшись.

Пошутила, конечно. С дороги всякая шутка хороша.

Прилетели в Вену мы в девять сорок пять по местному времени. Разница с Москвой два часа, ощутимо. Летели с комфортом, на «Ил-18», но в Шереметьево мы прибыли к шести по московскому. А встали и вовсе в половину пятого, то есть по местному времени в половине третьего ночи. Заграничный вылет для нас дело ещё непривычное, волнующее, хотя виду я не подавал, держался уверенно. Я-то уже летал в Хельсинки, бывалый путешественник.

Ладно. Сели, полетели, посмотрели с высоты на заснеженную родину. Долго смотрели, поели, чем Аэрофлот порадовал, опять посмотрели, а там и Швехат, венский аэропорт. Мы вышли, получили багаж, а самолет полетит дальше, в Африку. Без нас.

Ничего, как-нибудь и мы туда слетаем. А пока – Вена. Двадцать минут электричкой, и мы в великой столице теперь уже маленькой страны. А ведь были времена…

Но нам было не до исторических экскурсов. График!

Сначала – отель «Сойка», где забронированы три номера: первый одноместный, получше, для меня, второй одноместный, попроще – для Антона, и двухместный – девочкам. Отель маленький, на двенадцать номеров, и мы сразу заняли три. Февраль – не сезон и в Вене, потому нам очень рады.

Заселились, умылись, приоделись, и на вызванном такси поехали в редакцию «Фольксштимме», газеты австрийских коммунистов. Да, да и да! Это мы придумали ещё в январе. Точнее, придумала Лиса. Когда она проходила выездную комиссию в обкоме, старая большевичка, спросив сначала, кто лидер австрийской компартии (товарищ Франц Мури, разумеется!), потом какая газета у австрийских коммунистов, и под конец посоветовала, буде мы попадем в Вену, читать именно её, газету австрийских коммунистов, а не клеветнические буржуазные. Тут-то Надежде и пришла идея: а не задружить ли нам с газетой? От этого большая польза может быть – в перспективе.

Списались. Договорились. И теперь едем в редакцию органа австрийской коммунистической партии, газеты «Фольксштимме». Я и Антон, как внештатники «Молодого Коммунара», Ольга состоит в редколлегии журнала «Степь», а Надежда – в редколлегии институтской многотиражки «За здравие!». То есть, некоторым образом, журналистике мы не чужды. Дружеский визит журналистов-комсомольцев СССР к коллегам, журналистам-коммунистам Австрии – что может быть естественнее? Тем более, что в обкоме нашу идею одобрили.

Помещение редакции, прямо скажу, не потрясало. У нашей молодежки и помещений, и сотрудников в десять раз больше. И тираж тоже в десять раз больше. Или в двадцать. Трудно коммунистической газете в капиталистической стране.

Но нам обрадовались. Все четверо сотрудников газеты. Очень. Особенно когда Антон достал из портфеля сверток с бутербродами (куплены в Вене) и бутылку «Столичной» (привезена из Москвы). Пока очищали стол от бумаг, у меня успели взять интервью (о турнире, о моих надеждах, о положении шахматистов в СССР, ведь и о спорте, и о шахматах «Фольксштимме» тоже пишет, а как же!) и сфотографировать с газетой в руках, так, чтобы был виден заголовок. И порадовали: Венский шахматный конгресс будет проходить в Доме Железнодорожника, принадлежащем австрийскому профсоюзу работников железнодорожного транспорта. Сговорились они, что ли? Но примета хорошая.

И с остальными тоже провели коротенькую беседу-интервью под карандаш. О советской прессе, о советской жизни, о советской молодежи. Потом выпили водку (ни я, ни девушки не пили, что было воспринято с пониманием, переходящим в воодушевление, да и Антон тяпнул крохотную рюмочку, граммов десять, остальное – хозяева, по чарке на человека и вышло), съели бутерброды, и расстались с чувством усилившегося взаимопонимания. Ах, вот ещё: мы подписались на газету. На месяц. С доставкой в гостиницу. Я выиграл спор. Ольга считала, что подписку нам просто подарят, я – что возьмут деньги до последнего гроша. Взяли, конечно. Капиталистическое окружение, оно способствует…

Кстати, о грошах. В австрийском шиллинге сто грошей, за немецкую марку дают семь с половиной шиллингов. Такова реальность. И с ней следует считаться.

Доехав до Немецкого Банка, мы такси отпустили. Пошли за валютой. У меня на счету пять тысяч марок, приз за победу над Кересом. Свободный от налогов – налоги за меня уплатил оргкомитет того матча. Я взял часть наличностью, в шиллингах, на первоначальные расходы, поскольку рублей нам в Союзе поменяли маловато. Ну совсем маловато. А везти рубли через границу я не стал. Австрия не Финляндия, спрос на рубли тут невелик. А риск велик.

Из полученных средств раздал команде соразмерно, чтобы можно было поддержать марку советского человека. В пределах «экономь, но не дури».

Дошли до отеля «Штефания», уже ногами, ориентируясь по карте и расспрашивая по дороге. Шли, как и положено советским людям в капиталистической стране, вчетвером. Ну, не то, чтобы положено – рекомендовано. Теория взаимного присмотра. Четверых и обидеть трудно, и запугать, и обмануть, и вообще, вчетвером по незнакомому городу идти куда веселее, чем одному. И, конечно, в окружении товарищей-комсомольцев семь раз подумаешь, прежде чем сделать какую-нибудь глупость. Подумаешь – да и не сделаешь. Правда, в отличие от многих наших туристов, язык мы знали. Учили в школе, Антон продолжает в институте, и все мы последние месяцы часто ходили в интернациональный молодежный клуб нашего чернозёмского университета, где практиковали разговорный немецкий: в университете немало восточных немцев. Так что не потеряемся, конечно. Но вчетвером не потеряемся и подавно.

В отеле «Штефания» располагался штаб турнира. Будь я один, то в «Штефании» и остановился б, но вчетвером выходило накладно. Ещё рано нам останавливаться в таких отелях. Да и не по-советски будет – в хоромах. Нам что попроще… «Сойку» подавай!

Встретился с организаторами, доложился, что вот-де прибыл, оставил координаты для экстренной связи, уточнил место и время жеребьевки. Сегодня вечером в семнадцать тридцать в Доме железнодорожников! А где это? Рапид-клуб – десять минут по Таборштрассе. Пропустить невозможно!

Я попросил, чтобы все призовые, если они мне достанутся, были переведены на мой счет в Немецком банке. Выслушали спокойно и заверили, что так и сделают: серьёзное отношение к деньгам здесь приветствуется.

До жеребьевки время ещё было. Конец февраля в Вене – как конец марта в Чернозёмске. Прохладно, но не морозно. И днём, и ночью плюс, пусть и небольшой. И мы решили погулять, а для начала пообедать: аэрофлотовский завтрак стал вспоминаться с завистью, а это показатель голода.

– На главных улицах в рестораны ходят только туристы! – сказал я с бывалым видом.

– А мы кто? – спросила Лиса.

– Участники соревнований всеевропейского уровня! – и мы свернули на улицу поскромнее, нашли кафе, с виду обыкновенное. «Balduin». По названию – студенческое.

Мы не ошиблись. Обедали там именно студенты, студентов ни с кем не спутаешь. Мы тоже студенты, так что всё вышло очень демократично.

– А ведь здесь неподалеку располагается Коммунистическая Молодежь Австрии, – сказала, глядя на карту, Лиса.

– Так вот прямо вся коммунистическая молодежь и располагается?

– Центральная штаб-квартира.

– Погоди, погоди, – охладил я пыл Надежды. – Нужна артподготовка. Пусть сначала выйдет «Фольксштимме» со статьей о нас. И начнется турнир. Тогда и пойдешь. Вместе пойдем. Всеми. С водкой. За болельщиками. Ведь нам нужны болельщики, не так ли?

На этот раз в качестве сувениров каждый захватил по две бутылки «Столичной». Итого – восемь бутылок. Одну уже израсходовали, надеюсь, дельно.

Мы погуляли по Вене, но немного. Вечерело. И пора было на жеребьевку в Дом Железнодорожника.

Прошло всё тоже демократично, почти как в кафе. Мне достался восьмой номер, что означало: я начинаю турнир белыми, завтра играю с девятым номером, немецким международным мастером Шмидтом.

Быть по сему!

Турнир «Венский шахматный конгресс», несмотря на звучное название, был турниром не самым знаменитым. Не первого десятка. Некогда Вена была одной из шахматных столиц. Но в период аншлюса многие шахматисты бежали, а многие не успели. Из оставшихся немало шахматистов запятнали себя сотрудничеством с нацистами. Сейчас-то шахматы возрождаются, но до прежнего величия пока далеко. Посылая меня, в спорткомитете сказали, что поскольку международного звания у меня никакого нет, и этот турнир – высокая награда. Будут новые успехи – будут и новые турниры.

Международного звания у меня и в самом деле нет. Пока. Турниры в Туле и Омске были домашними, вне ФИДЕ, и потому у меня нет международного рейтинга. Матч с Кересом был частным, и тоже вне всемирной шахматной федерации. Вот и отсутствует у меня рейтинг. Для его получения нужно сыграть минимум двадцать партий в обсчитываемых турнирах. На чемпионате СССР я сыграл семнадцать. Трех партий не хватило. За победу мне присвоили звание гроссмейстера СССР – по положению о чемпионате. Но для звания международного мастера – или международного гроссмейстера – мне следует набрать два балла в турнирах соответствующей категории. Хорошая новость: первенство СССР хоть и внутренний турнир, но число принимавших в нём участие международных мастеров и гроссмейстеров дало ему внушительную категорию, и потому моя победа принесла мне первый гроссмейстерский балл. Новость посерьезнее: для получения второго гроссмейстерского балла в Вене мне нужно только победить, и победить с отличным результатом.

Но мне ль бояться и печалиться?

Мы поймали такси и отправились в оперу. В знаменитую венскую оперу. На удачу.

Почему такси? Ну да, трамвай дешевле, и они тут, в Вене, вполне приличные, трамваи. Но вчетвером, в перерасчете на человека, такси не такой уж и дорогой транспорт. Венские трамваи ведь не за три копейки везут… А, главное, времени жалко.

Перед началом представления в венской опере продают остатки билетов – и недорого. Такова традиция. Нам повезло. И мы слушали «Аиду».

И уже поздно вечером вернулись в бедненький, но по-прежнему чистенький отель «Сойка».

Заграница есть заграница. Возможны провокации, чужие глаза, чужие уши. И потому мы вели себя пристойно, не шалили, к полуночи разошлись спать.

И в час меня застали врасплох. Это здесь час, а в Черноземске все три. Вот они и пришли – крысы. Много. Голодные. И попировали мною вволю. Год назад я бы кричал, катался по полу и выпил бы стакан рома, чтобы прийти в себя. Или два стакана. А сейчас ничего. Проснулся волевым усилием, сел, выпил полстакана местной минералки «гаштайнер», походил тихонько по номеру минуты три или четыре, и улегся назад. Включил «Грюндиг», поймал Люксембург, отсюда, из Вены, его слышно замечательно, и под тихую-тихую, на пределе слышимости, музыку, продремал до утра.

– Что-то у тебя глаза красные, – сказала утром Ольга.

– Это чтобы лучше тебя видеть, – ответил я.

– Нет, правда, ты плохо спал?

– Новое место, – честно ответил я. – Идём, не будем выпадать из графика.

По графику у нас так: подъем и утренние процедуры с семи до семи пятнадцати, утренняя разминка семь пятнадцать – семь сорок пять.

Разминались мы все четверо в небольшом скверике в квартале от «Сойки». В динамовских шерстяных спортивных костюмах и спортивных же туфлях. Ничего особенного – легкие пробежки, утренняя гимнастика, отжимание (травка здесь чистая, но мы, конечно, были в перчатках), дыхательные упражнения… Местные жители смотрели на нас с почтением: здоровый образ жизни – это гут. Отшень карашоу.

Вернулись в отель бегом. Душ, свежая одежда, завтрак. Завтрак здесь не какой-нибудь, а английский, это и склонило нас в пользу «Сойки». Мы неторопливо ели яичницу с ветчиной, а я ещё и смотрел доставленную газету, «Фольксштимме». С собственной фотографией. «Чемпион Советского Союза приехал в Вену побеждать! Эксклюзивное интервью нашей газете!» и дальше: «Это новые русские! Они уверены: будущее за коммунизмом!»

Можно было бы и поскромнее, но и так неплохо.

Я отдал газету девочкам.

– А почему новые? Кто тогда старые?

– Может, белоэмигранты? – предположил я.

– Какие белоэмигранты, – не согласилась Ольга, – кто их помнит, белоэмигрантов?

– Тогда прямо и не знаю. Обыкновенные туристы?

– А мы разве не обыкновенные?

– Мы? Не совсем. Кто у нас обыкновенные туристы? Труженики, передовики. Люди среднего и старшего возраста. По-немецки хендехох знают, и гитлеркапут. Слова правильные, слова хорошие, но не всегда к месту. А мы молодые, красивые, нахальные – в хорошем смысле этого слова. Шиллера наизусть читаем, Гёте…

– А у слова «нахальный» есть хороший смысл? – поинтересовалась Ольга.

– Конечно. «Нахалёнок» Шолохова. Мы смотрим на мир по-хозяйски, даже если сейчас этот мир капиталистический. Потому что знаем: победа коммунизма неизбежна. Почтенным бюргерам это представляется явным нахальством.

– Интересный взгляд, – и Ольга зацарапала карандашом в блокноте. Она всюду с блокнотом ходит, мысли заносит. С писателями это бывает. Они каждой мелочью дорожат. Что для обыкновенного человека пустяк, для них – жемчужина.

Поели. Поблагодарили хозяйку – она наблюдает за работой служащих, глазок-смотрок. Ну, и когда нужно, сама подставляет плечо под бревно.

– Итак, мы в Вене, – сказал я. – Теперь уже целиком и полностью. Выполняем программу. Есть поправки, дополнения, изменения? Нет? Хорошо. Больные, усталые есть? Нет? Опять хорошо. Надежда, тебе красный флажок вожатой.

Надежда, действительно, ещё в Черноземске составила программу нашего пребывания. Листала путеводители, читала журналы, интуристовские буклеты. И тут, в аэропорту, купила путеводитель и карту, и всю ночь – хорошо, половину ночи – изучала, что и как. Чтобы не было мучительно больно за бесцельно потраченное время. Ну не сидеть же в гостинице, играя в дурака. А, говорят, на шахматных турнирах это встречается сплошь и рядом. Ну, не в дурака, так в преферанс, невелика разница.

Важно было подстроить график под меня. С учётом того, что туры начинались в шестнадцать часов. И приходить на игру я должен бодрым, а не измотанным экскурсиями по дворцам, музеям и монастырям. С другой стороны, времени у нас было немало. Куда больше, чем у обычных туристов. Двадцать одна ночь: в «Интуристе» считают ночами, и в «Сойке» мы на двадцать одну ночь, покинем утром пятнадцатого марта. Будут и полноценные выходные, не меньше трех, когда можно выехать на загородные экскурсии. Почему не меньше? Потому что есть ещё дни доигрывания. Если не будет отложенных партий – тогда опять выходные. Но с доигрываниями – как получится.

Мы вышли. До остановки трамвая – два квартала. Два венских квартала, что совсем немного, особенно когда тебе девятнадцать лет. Трамвай D, маршрут рассекает город, как нож – блин. Забрались. Нам, как студентам, дали скидку. Мелочь, а приятно.

Сегодня Надежда повела нас в Хофбург. Просто погулять. Хофбург – это вроде нашего Эрмитажа, только постарше. Зимний дворец. Много дворцов. Смотреть, не пересмотреть.

Но мы не собирались объять необъятное махом. Мы собирались объять необъятное потихоньку, частями. Пока – составить общее впечатление. Неспешно гуляли, много фотографировали: я передал наградной «ФЭД» Лисе, она тоже увлекается фотографией. Иногда просили других туристов сфотографировать нас «ФЭДом». Ну, и мы фотографировали их. Само – и взаимофотография. Хорошо, я накануне купил десять кассет плёнки «Кодак» – она тут прямо в кассете продается, очень удобно.

Посмотрели на памятник Марии-Тересии. Серьезный такой памятник. Большой. Похож на памятник Екатерине Великой в Ленинграде. Ленинградский установлен пораньше, так что, не исключаю, венцы сплагиатили. Или стиль такой в те времена был?

Так мы шли, шли, шли, глазея на дворцы, площади и памятники. Жаль, турнир не летом. Летом тут, конечно, веселее многажды. Но и сейчас неплохо: развиднелось, солнышко светило ярко, даже грело немножко.

Последним мы посмотрели памятник Францу-Иосифу в Бурггартене. Печальный дедушка, он пережил и многое, и многих. Но распада империи всё-таки не увидел.

А кабы не война, жили бы себе, и жили…

Но война войной, а обед по расписанию. И мы отправились в «Балдуин». Понравилось нам там.

Всем четверым.

Глава 18

27 февраля 1974 года, среда

ВОПРОСЫ И ОТВЕТЫ

Загнанных лошадей прежде пристреливали. Правда-правда, это не для красного словца говорилось. Мне Сашка Харин рассказал. Он из нашего класса единственный, кто поступал на ветеринарный факультет сельскохозяйственного института. И поступил, конечно. Туда парней берут с превеликим удовольствием. Мечтает лечить зверей. Тигров, слонов, лошадей, хомячков. Ему книгу подарили, английского ветеринара, по имени James Herriot. Ещё когда он в седьмом классе учился. Прочитал он ту книгу – и загорелся. Хотя и понимал, что у нас не Англия, да.

Так вот, если лошадь загнали, то есть довели чрезмерной нагрузкой за пределы нормальной физиологии, вылечить её невозможно. Отдых, питание, медикаменты – всё бессильно. В лучшем случае будет инвалид первой группы. И потому ковбои и сапогейро этих лошадей пристреливали: чтобы не мучались. А сейчас, спросил я. А сейчас их сдают на мясокомбинаты, ответил Харин, и не шутил.

Вывод простой: если не стоит вопрос о жизни и смерти, то и загоняться не нужно. Тот уйдёт далеко, кто идёт неспешно, но не сворачивая с выбранного пути.

Это относится и к шахматам. За три недели каждому нужно сыграть пятнадцать партий. Если каждую партию проводить на пределе сил, то недолго стать загнанным. Потому стратегия строится так: экономия сил прежде всего. Следствие – много «гроссмейстерских ничьих», где в позиции, кишащей возможностями, опытные, умудренные жизнью игроки соглашаются на ничью.

Но я-то молод, здоров, полон амбиций, и силы восполняю ежедневно путём физических упражнений, рационального питания, научно обоснованного режима дня и размышлений в духе диалектического материализма. Потому, товарищи шахматисты, на легкую ничью не рассчитывайте. И господа шахматисты пусть тоже не рассчитывают. Мы, советские люди, милостей от иностранцев не ждём. Взять своё – вот наша задача.

Сегодня пятый тур. Четыре предыдущие партии я выиграл, и тем начал оправдывать высокое звание чемпиона Советского Союза. Наша газета – имею в виду «Фольксштимме» – каждой победе искренне радовалась, публикуя кратенькие примечания к игре, написанные Антоном. И у меня образовался круг болельщиков из читателей газеты, преимущественно пенсионеров: остальным ведь работать нужно, а тут и развлечение, и коммунистическая солидарность. Две дюжины пожилых венцев приходили перед туром, усаживались в первом ряду и смотрели, как представитель Советского Союза доказывает превосходство социалистического строя. Ну, и не только они: народы любят победителей, везде есть охотники за славой.

На этот раз моим соперником был Пахман. Людек Пахман. Член чехословацкой компартии с сорок пятого года, он стал гроссмейстером в пятьдесят четвертом году, в год моего рождении. Шестикратный чемпион Чехословакии – это кое-что, да значит. Четырежды играл в межзональных турнирах, тоже показатель высокого класса. Но…

Но сейчас он – борец и с коммунизмом, и с Советским Союзом. Объявлял голодовки, отсидел полтора года в тюрьме, теперь живёт в Западной Германии, и оттуда регулярно клевещет. Это мне разъяснили компетентные люди. Разъяснили и посоветовали держаться с Пахманом осторожно, но без страха. Не горбиться. Нам его бояться нечего, пусть он боится.

Что ж, осторожно, так осторожно.

Я осторожно протянул руку: ну, как плюнет? Что мне, в ответ плеваться? Он, Пахман, старше меня на тридцать лет. Почтенный старик, можно сказать. И выглядит культурно: серый костюм, белая рубаха, чёрный галстук.

Нет, не плюнул. Пожал руку. Сели. Пустили часы.

Испанская партия, сиречь дебют Руи Лопеса. Белые атакуют, черные обороняются. Всё просто: кто сильнее, тот и победит. Но у белых, то есть у меня, крохотное преимущество первого хода. Я могу выбрать, какой вариант играть. Впрочем, чёрные тоже свободны в выборе: на е четыре ответить це шесть, и никакой испанской партии, а защита Каро-Канн, сыграть це пять – сицилианская защита, дэ шесть – защита Уфимцева, дэ пять – скандинавская партия, e шесть – французская защита, и прочая, и прочая, и прочая. Каждым ходом древо дебютов раскидывается шире и шире, и у чёрных возможностей повлиять на ход партии ничуть не меньше, чем у белых. Более того, есть сторонники теории, что при безошибочной игре с обеих сторон партия обязана окончиться вничью, и, следовательно, кто первым ошибется, тот и проиграет. А поскольку первый ход делают белые, у них и шансов на ошибку больше.

Все эти мысли шли параллельно игре. Первые шесть, восемь, а порой и двадцать ходов – это теория. Хоженые перехоженые тропы. Конечно, в любой момент можно свернуть в кусты, но ничего хорошего обычно в кустах не ждёт. Можно и вступить в неприятную субстанцию. Вот если загодя всё разведать, пометить незримо, где и куда свернуть, тогда да. Тогда рождается новый вариант. Но из десятка таких вариантов жизнеспособный едва ли один, потому чаще идут проторенной дорогой, перенося всю борьбу на середину игры, а то и сразу в окончание. Ничейное.

Но это не наш случай.

На девятом ходу я применил новинку. Ход не давал преимущества, его задача была сбить с толку соперника, ввести в состояние «шёл в комнату, попал в другую». Время – столь же важный ресурс как фигуры. Порой даже важнее.

Пахман выбрал лучшее продолжение. Я сделал ещё один неожиданный ход. Потом ещё – и тут гроссмейстер ошибся. Немного, чуть-чуть. Но к двадцатому ходу мелких ошибок накопилось настолько, что позиция черных стала очевидно хуже, к двадцать пятому они потеряли пешку, а к тридцатому приняли решение прекратить бесполезное сопротивление и капитулировать.

Мои болельщики оживились: теперь можно и расходиться. Я поблагодарил их поклоном и прошёл в комнату отдыха – так она называется. Не потому что хотел отдохнуть, а – обязан. Там меня могут ждать корреспонденты, и, по условиям организаторов шахматного конгресса, я должен отвечать на их вопросы, если таковые вдруг будут. Реклама турнира – святое дело.

В комнате отдыха меня ждала команда: все трое получили аккредитацию. Расход невелик, а дело нужное. Пусть и остальные шахматисты привыкают, что Чижик не одинок, его запросто не слопаешь.

Корреспонденты были. Три человека, двое мужчин и дама.

И дама начала первой, удивив вопросом:

– Это правда, что вам запретили разговаривать с господином Пахманом?

– Нет, – ответил я. И остановился, не развивая тему.

– Но вы с ним не разговаривали!

– В самом деле?

– Я специально смотрела!

– Мы здесь не для разговоров, это первое, и отвлекающие разговоры во время игры в турнирном зале запрещены правилами, это второе. И да, вы не представились.