Текст книги "Два барона (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц)

– Эй, вы, тихо! Тихо, я говорю! Картинку потом разглядите, она тут останется, а сейчас послушайте умного человека!

Гул потихоньку замирает, словно остывающий самовар.

Уполномоченный, человек лет сорока, в студенческой тужурке, снял фуражку, тоже студенческую, довоенную, с кокардой, от которой осталось только одно подозрительное пятно, похожее на карту Южной Америки. Фуражку он положил на перильца крыльца, раскрыл тоненькую ученическую тетрадь, откашлялся, и начал:

– Граждане свободной России! К вам обращаюсь я от имени Окружного Комитета Свободы!

Толпа оживилась, как старая лошадь при слове «овёс».

Послышались выкрики:

– Давай!

– Не робей, городской!

– Жги глаголом! Пущай прочувствуют! – добавил третий, которому явно нравились громкие слова, хотя глагол, он представлял в виде кочерги, раскаленной докрасна.

Староста (грозно):

– Цыть! О серьёзном речь! О деньгах!

Толпа мгновенно стихает.

– Граждане, – продолжает уполномоченный, – я должен довести до вас следующее: Центральный Комитет объявил в розыск государственных преступников! Каждый гражданин, кто посодействует в поимке или изобличении таковых, путем гражданского ли ареста, передаче в органы милиции точных сведений о местонахождении, или иным способом, получит законное вознаграждение согласно списка! Имена разыскиваемых, приметы, словесные и фотографические портреты, а, главное, суммы вознаграждения, можно увидеть здесь, – он указал на плакат, прилепленный к стене чайной под навесом крыльца. – Довожу до всех конкретные сведения, – он опять откашлялся, прочищая горло.

– Номер первый: Володька Ульянов, он же Ленин. Приметы: лысый, ростом невелик, может притворяться глухонемым шведом.

– Кем-кем? – вылетело из толпы.

– Иностранцем, то есть. Награда за поимку – сто двадцать рублей серебром!

Толпа ахнула.

Тот же голос спросил:

– Неужели сто двадцать? Это ж лошадь купить можно хорошую!

– Не сомневайтесь. Звонкой монетой! Сразу по предъявлении! – уполномоченный сделал паузу, ожидая новых вопросов, и, не дождавшись, продолжил:

– Номер второй, Лейба Бронштейн, он же Лев Троцкий. Приметы: лохматый, ростом невелик. При разговоре сильно брызжет слюной. Награда за поимку – сто тридцать рублей!

Толпа опять ахнула. Целых сто тридцать! Это ж не деньги, это уже деньжищи!

Тот же голос спросил:

– А почему за второй номер платят больше, чем за первый?

– Так решили в Центральном Комитете. Думаю, из-за слюней. Слюни – это вам не шутка. От них и одежда портится, и товарный вид. А может, у них там свой расчёт. Моё дело – огласить, а не обсуждать, – и уполномоченный быстренько перешел к номеру третьему:

– Колька Бухарин, он же Мойша Долголевский. Лысый, ростом невелик. Любит петь песни о светлом будущем. Цена – шестьдесят пять рублей.

– Шестьдесят пять рублей – тоже деньги! Корову завести можно! – согласились мужики.

– И, наконец, четвертый номер – Иосиф Джугашвили, он же Чудесный Грузин, он же товарищ Сталин. Лохматый, ростом невелик. Сам не поёт, но любит слушать песню «Сулико». Цена пять рублей.

По толпе – вздох разочарования.

– Что так мало-то? – спросил неугомонный мужик. – То сто тридцать, сто двадцать, хотя бы шестьдесят пять, а тут всего пятерка? За пять рублей свинью толковую не купишь, а вы предлагаете ловить какого-то Чудесного Грузина!

– Пять рублей – тоже деньги, за пять рублей можно купить барана, – невозмутимо ответил уполномоченный, закрывая тетрадку. – А баран, сами знаете, это и шерсть, и мясо, и даже некоторое подобие ума в хозяйстве. Моё дело – довести до людей. А кого ловить – решайте сами. Можете ловить всех подряд, можете выборочно. Можете даже никого не ловить, но тогда и денег не получите.

Он развернулся, и вошел вовнутрь чайной. За ним последовал и староста.

– Ну, что, братцы? – нарушил молчание пожилой дед с бородой, похожей на небрежно приклеенную паклю. – Кого ловим?

– Известно кого! – рявкнул молодой, но уже без глаза, потерянного на германской войне. – Кто дороже стоит! Ленин и Троцкий – сто двадцать и сто тридцать! А Бухарина – за шестьдесят пять, если по пути попадётся. А этот… как его… Чудесный Грузин… да пусть его бабки ловят. Пять рублей – только время тратить.

Мужики немного поговорили, и быстро разошлись. Ленина и Троцкого ловить, чтобы не опередил кто.

Лишь один, тот, настырный, остался, и, загибая пальцы, считал:

– Сто двадцать и сто тридцать, и шестьдесят пять, и пять – это будет триста двадцать. Серебром!

Он представлял, как держит в руке тяжёлый кошель, как звенит монета, как идёт по базару и плюёт на цены, потому что он теперь богач.

– Эх, – вздохнул он наконец, убедившись в правильности расчётов – Где же вы, голубчики? Где же вы, родимые? Лысые да лохматые, невеликие росточком… Выходите, сдавайтесь! Я вас не обижу, только в мешок посажу и в милицию представлю. Честное слово без обмана.

И он побрел по пыльной дороге шепча: «триста двадцать, триста двадцать… Серебром…»

И это был, пожалуй, самый надёжный план обогащения в истории русской деревни.

Глава 8

– Вы принесли стихи? Рассказ? Или, быть может, вы хотите дать объявление?

Дама вздохнула. Вздох был легкий, воздушный, так вздыхают в кондитерской, выбрав вместо эклера безе, не потому, что эклер плох, нет, но жаль несъеденного безе. Она не сводила глаз с чернильницы – старой, бронзовой, с фигуркой купидона, который целился стрелой не то в сердце редактора, не то в кипу забракованных рукописей. Чернильница эта, купленная по случаю у старьевщика на базаре, была, пожалуй, единственной солидной вещью во всей редакции.

– Рассказы? Возможно, позже… – произнесла она и замолчала, сложив руки на коленях, словно институтка на экзамене.

Аверченко тоже решил помолчать. Почему нет? Рутинная работенка на сегодня завершена: передовицу о видах на снабжение Крыма продовольствием в ближайшие месяцы и, в связи с этим, о необходимости борьбы с неконтролируемым притоком беженцев, он сдал метранпажу час назад, а фельетон о рулетке с хитрым секретом, найденной при облаве в закрытом теперь заведение господина Игрек вышел таким едким, что, пожалуй, стоит зарядить свой верный «браунинг», или смягчить тон, но об этом он подумает завтра. Других посетителей, кроме сидевшей напротив дамы, не ожидается, да и откуда им взяться, посетителям?

В «Гнездо», где собирались сливки богемы, идти было ещё рано – там по-настоящему начинали пить и петь только к девяти, когда с моря тянуло сыростью и слышался лай собак в порту. В кресле же, продавленном, но хранящем ещё остатки пружинного достоинства, было удивительно уютно. Помолчим.

Молчали они, Аверченко и посетительница, в редакции «Юга России». Редакция представляла собой небольшую комнатку в бельэтаже дома Нирензее. В комнате поместились стол, три стула – один из них, качающийся на калечной ножке, предусмотрительно предлагался самым неприятным кредиторам, – шкаф, набитый пыльными подшивками за прошлые годы, и вешалка для одежды, на которой красовалась шляпа-канотье самого Аверченко. Невелики хоромы, но по нынешним временам большего и желать нельзя.

Но он желал большего. О, он мучительно желал большего! Аверченко курил папиросу и, глядя, как дым слоится в косых лучах набирающего силу майского солнца, мечтал. Мечтал превратить «Юг России» в нечто вроде суворинского «Нового времени», но без суворинской тяжеловесной назидательности. Со своей типографией, с сетью расторопных распространителей, со своим буфетом для сотрудников и посетителей, где к чаю подавали бы непременно горячие слоеные пирожки с мясом, как в петербургском «Сатириконе» в четырнадцатом году, когда жизнь казалась огромной и беспечной. Чтобы летом всей компанией ездить в Европу – и в обе Америки тоже, и в Африку смотреть на змей, и в Индию, в эту духоту и пряность, даже в Австралию, к черту на кулички. Глядя в единственное окно, выходившее на Нахимовский проспект, на недавно открытый Крымский Народный Банк в особняке бывшего Азовского банка – банка, приказавшего долго жить ещё весной девятнадцатого, когда все ринулись в бега с чемоданами, полными у кого деньгами, у кого курицей, а у кого и отчаянием, – он мечтал, как войдет в это палаццо барином. Как, не снимая перчатки, постучит набалдашником трости по столу директора, и тот, лысый и почтительный, предложит ему кредит на открытие юмористического журнала «Южный Сатирикон» под самый ничтожный процент. Мечта была глупая, но сладкая, как запах цветущей акации в городском саду.

Он перевел взгляд на даму и решил, что молчать бесцельно – скучно, а человеку свойственно искать развлечений даже в самое безвременье. Чем не повод поиграть в Шерлока Холмса? В конце концов, любая редакция – это исповедальня, куда приходят не только с рукописями, но и со своими маленькими, смешными драмами.

Возраст? От двадцати пяти до тридцати. Около глаз уже наметились те тонкие лучики, которые в России появляются не от смеха, а от долгого вглядывания в темноту или в прошлое. Одета неплохо, даже с претензией на вкус: темно-синий жакет, отделанный потертым бархатом, шляпка с птичьим пером, чуть примятым, словно его долго возили в чемодане. Но всё далеко не новое. Ну, так сейчас одеваются и графини, и княгини, где ж новое взять, когда каждый фунт масла – состояние, а за отрез сукна на толкучке просят последнее кольцо с бриллиантом? Лицо… не умное, нет, но с претензией на хитрость, ту особую женскую хитрость, которая сродни игре в шахматы с самой собой. С таким лицом стихи не пишут. С таким лицом смотрят в окно на проходящие войска, гадают на картах и пишут длинные, сбивчивые письма куда-то в Харбин или Константинополь. Обувь… Аверченко скосил глаза, стараясь сделать это незаметно, как и подобает истинному джентльмену-сыщику. Обувь говорит о человеке больше, чем одежда, обувь не обманывает. Не по одёжке встречать нужно, а по обувке.

Обувь была относительно новая, неизношенная, и на удивление хорошего качества. Но не из разряда модной, парижской, на тонком каблуке-рюмочке, а из разряда практичной. В такой обуви, помнится, ходили путешественницы-спортсменки по горам Швейцарии, куда он ездил до всей этой кутерьмы. Легкая, прочная, на низком широком каблуке, она не скользит на мокрой брусчатке и не даёт стопе подвернуться. Странно Женщина с обувью для долгой ходьбы, но с манерами барышни, ждущей, что ей помогут сесть в пролетку.

Дама по-своему расценила его изучающий взгляд. Она вдруг улыбнулась кокетливо, поправила прядь волос, выбившуюся из-под шляпки, и, наконец, сказала голосом, каким актрисы на провинциальной сцене произносят роковые тайны:

– Я – дочь Чехова!

Сказала и опустила очи долу, словно стесняясь своего величия или ожидая, что сейчас грянет гром.

– Антона Павловича? – преувеличенно удивленно воскликнул Аверченко, не удержавшись от легкой театральности. Он даже вынул папиросу изо рта и положил ее на край пепельницы, где она продолжала дымить, но уже слабее, экономнее.

– Антона Павловича!

– Но… Но разве у него были дочери? Я знаком с Ольгой Леонардовной, правда, шапочно, Но…

– Я внебрачная дочь. Моя мать – Лика Мизинова, – не поднимая глаз, выдохнула дама.

В комнате стало тихо, только муха билась о пыльное стекло, желая погулять, весна же.

Аверченко откинулся на спинку кресла, и пружины под ним жалобно скрипнули.

– Лидия Стахиевна? Как неожиданно… Я ведь и с ней тоже знаком, тоже, конечно, шапочно, однако бывал в обществе, где она пела… цыганские романсы, кажется.

– Мама скрывала это. Я родилась во Франции, в Ментоне, где воздух такой синий, что даже дышать больно, и там мама отдала меня в приют при монастыре Святой Маргариты. Не могла в Россию привести, по обстоятельствам. А Антону Павловичу написала, что я умерла, не прожив и месяца. Она гордой была, мама. Слишком гордой, чтобы связывать гения пеленками.

– Как – была? – насторожился Аверченко, и в груди у него неприятно кольнуло. – Разве Лидия Стахиевна умерла? Не может быть. От нее Колиховский письмо получил месяц назад Там всё было хорошо – насколько может быть хорошо в наше время, когда даже собаки на улицах поджимают хвосты от голода. Она писала, что купила новую шляпку и собирается разводить кур… Вы знаете Колиховского? Дмитрия Ивановича? Рыжий такой, в пенсне, всё собирает автографы великих людей?

Дама на мгновение смешалась, нервно дернула плечом, но быстро овладела собой.

– Она была гордой, мама, – повторила она с новым вздохом, – но жизнь её изменила, а время, как известно, лечит даже непробиваемую гордость. Она и назвала мне имя отца. Им оказался Антон Павлович Чехов. Вы понимаете, каково это – прожить жизнь сиротой и вдруг узнать, что твой отец – великий русский писатель?

Аверченко молчал. Он смотрел на муху, бьющуюся о стекло, и думал о том, как причудливо тасуется колода. Чехов, Лика, Крым, двадцатый год, паёк, банк на Нахимовском, газеты, кабаре… Всё это было похоже на плохой роман в журнале «Нива» за позапрошлый год.

– Да… Жизнь – она такая, выкидывает всякие коленца, – пробормотал он, чувствуя неловкость, какая бывает, когда вам рассказывают чужую семейную драму, а вы не знаете, куда деть руки. – Но что, собственно, привело вас сюда, в редакцию «Юга России»? У нас, знаете ли, больше пишут про повышение цен на керосин и открытие новой читальни.

Дама вдруг подалась вперед, и в её левой руке, как по волшебству, появился маленький кружевной платочек. Она прижала его к сухим глазам, но всхлипнула при этом очень натурально.

– Мне… Мне вас порекомендовал… Ваш друг, но он просил не называть его имени. Он сказал, что вы человек чуткий, что вы сами из артистического мира и обязательно поможете, – она всхлипнула ещё раз, глядя в потолок.

Аверченко посмотрел в окно. Мимо, грохоча по булыжникам, проехала телега с рыбой, и чайки с пронзительным криком бросились ей вдогонку.

– Неназванный друг, говорите… – медленно произнес он, разглядывая перо на ее шляпке. – Ну, хорошо, неназванный, так неназванный. И чем же я вам могу помочь?

– Я… Я оказалась в безвыходном положении, – начала она с порога, и голос ее задрожал так натурально, что дрожь эта передалась даже перу, лежавшему на столе. Она едва не разрыдалась, но с видимым – очень видимым – усилием сдержалась, прижав платочек к губам. – Я приехала в Крым вместе с мужем…

Перед словом «мужем» Аверченко уловил крохотную паузу, ту самую паузу, которую делает человек, когда ему нужно выудить из памяти давно заученную ложь. Это была пауза, длиною в одно биение сердца, но для уха, привыкшего слушать актеров на репетициях она прозвучала громче выстрела.

– Так, – подал реплику Аркадий Тимофеевич, откидываясь в кресле и приготовляясь слушать. Кресло опять жалобно скрипнуло, словно предупреждая хозяина, что не выдержит длинной истории.

– И неделю назад он исчез! – трагические интонации в ее голосе услышал бы и глухой.

– Исчез? – переспросил Аверченко ровным тоном, каким говорят с детьми, когда те утверждают, что видели в саду живого слона.

– Да! Вышел из квартиры – мы здесь квартиру снимаем, вернее, квартирку, в доме на Соборной, где раньше жил какой-то податной инспектор, – вышел утром за папиросами, и не вернулся! Вот уже седьмые сутки пошли!

Аверченко помолчал. Он посмотрел на ее руки, которые нервно теребили край платочка. Руки были холеные, с остатками маникюра, но без колец.

– Он военный? – спросил наконец Аверченко, закуривая новую папиросу.

– Кто?

– Ваш муж.

– Серж? Нет, что вы! – дама даже слегка улыбнулась, будто ее сравнили с лавочницей, муж которой ушел воевать за зеленых или красных. – Он человек совершенно мирный.

– Стало быть, служит по гражданской части? Может быть, в земской управе или в продовольственном комитете?

– Он вообще не служит! – дама гордо подняла голову, и в глазах ее зажегся вызов, какой бывает у людей, которые бравируют своим презрением к службе, не имея при этом иного источника дохода. Кому вызов? Зачем вызов? Аверченко не знал, но вызов этот его заинтересовал.

– Значит, он частное лицо? Торговля? Или, быть может, он состоит при каком-нибудь благотворительном обществе?

– Он писатель! – заявила дама таким тоном, каким говорят «он Романов» или «он граф Толстой». – Именно поэтому я и пришла к вам! Писатель писателю должен помочь в беде, это я точно знаю! У вас, у служителей муз, свои неписаные законы, разве не так?

Аверченко почувствовал, как в груди его закипает нечто среднее между смехом и досадой. Он вспомнил слова Чехова о том, что среди писателей встречаются люди всякие, и этики особой нет, а есть только совесть, да и та у каждого своя, если, конечно, её не заложили в ломбард.

– Писатель, говорите, – Аркадий Тимофеевич решил держаться тона невозмутимого, словно утес на берегу Волги, о который бьются волны житейских историй. – И какие же книги он написал? Может быть, я их читал? В наше время новые имена редки, и каждое на слуху.

Дама слегка смутилась, но быстро нашлась:

– Он ещё пишет. Первый роман. Но это будет великая книга! В ней будет всё: и любовь, и страдания, и поиски смысла жизни, и картины нашей несчастной родины. Серж говорит, что это будет как «Война и мир», только короче и глубже.

– Хорошо, хорошо. Значит, неделю назад он вышел из дома за папиросами – и не вернулся?

– Именно так! – подтвердила дама, энергично кивая.

– Значит, вы пришли дать объявление? – Аверченко взял со стола бланк для частных объявлений и демонстративно обмакнул перо в чернила.

– Объявление? Какое объявление? – в ее голосе прозвучало неподдельное изумление.

– Обыкновенное. «Пропал такой-то, Серж, писатель, вышел из дому тогда-то, одет в пальто серого сукна, шляпу, просьба знающих о его местонахождении сообщить в редакцию газеты 'Юг России». Или вы хотите дать ваш адрес? В газету надёжнее, поверьте. Народ у нас любопытный, любят читать о пропажах, иногда и помогают.

– Я вообще не хочу давать объявление! – дама даже топнула ножкой, левой, в том самом прочном башмаке для горных прогулок.

– Напрасно. Опубликованное у нас объявление прочтут тысячи, нет, десятки тысяч человек. В Севастополе, Ялте, Феодосии, по всему Крыму, и даже в Константинополе и прочих местах. В Париже! И очень часто пропавший находится, уверяю вас. Был у нас случай: купец потерялся, дали объявление, а он через три дня сам пришел в редакцию с извинениями – оказалось, загулял с цыганами. Вы бы видели его лицо, когда он читал о себе в рубрике «Происшествия»!

– Нет, мне это не подходит, – решительно заявила дама, сжимая платочек в кулаке.

– Нет? Тогда чем же вам может помочь газета?

Она набрала в грудь побольше воздуха, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и выпалила:

– Я… Я осталась без средств! Совершенно! Серж… Все деньги были у него, и он забрал их с собой. Деньги и… и мои драгоценности! Фамильные, от бабушки, между прочим! – она-таки всхлипнула, и стала вытирать глаза платочком, на котором, заметил Аверченко, не было ни слезинки, лишь пара пылинок, прилипших от стола.

– Тогда вам в полицию, – рассудительно сказал Аркадий Тимофеевич, поправляя манжету.

– Какую полицию? Какая в наше время полиция? – возмутилась дама, всплеснув руками. – Что вы мне говорите! Власть меняется каждые два дня, кто их знает, чьи они сегодня, а чьи завтра? И потом, Серж… Серж мне этого не простит!

– Тогда, право, не знаю, что я могу для вас сделать? – Аверченко развел руками, давая понять, что разговор подходит к логическому концу.

– Но я же ясно говорю – мне нужна помощь! – дама опять притопнула левой ножкой, и башмак издал глухой, солидный стук, каким стучат сапоги по мостовой, а не дамские туфельки по паркету.

– На какую именно помощь вы рассчитываете? – в голосе Аверченко прорезалась сталь. Время обеда неумолимо приближалось, а он знал, что у Лукулла к трем часам разбирают лучшую кефаль.

– Меня выселяют из квартиры за неуплату! Мне не на что жить! Я два дня не обедала! – она прижала руки к груди, изображая крайнюю степень голодного истощения.

Аверченко посмотрел на нее внимательно. На не обедавшую два дня дама не походила совершенно. Лицо ее, несмотря на драматическую бледность, имело здоровый румянец, а под жакетом угадывалась полнота, которая не тает за два дня поста. В этом Аркадий Тимофеевич разбирался досконально, ибо за годы странствий по редакциям и ресторанам научился определять сытость человека с первого взгляда.

– А что тётушка?

– Какая тётушка?

– Мария Павловна, сестра Антона Павловича. Она сейчас в Ялте. Ей принадлежит «Белая Дача», и, знаете, красные, Дмитрий Ульянов, дал ей охранную грамоту, гарантирующую неприкосновенность дома Чехова, и Антон Иванович Деникин тоже дал охранную грамоту, потому волнения последних лет обошли Марию Павловну стороной. Она устраивает музей памяти Антона Павловича, и, я слышал, ищет помощницу в этом благородном деле. Во всяком случае, крыша над головой будет, а сегодня это уже немало.

– Нет, нет, это исключено. Я не могу обратиться к ней. Она… Она боится, что я охотница за наследством, и не верит, что я дочь её брата.

– Она, значит, не верит… Странно. Вы так похожи… Я как раз собираюсь пообедать «У Лукулла», – сказал он, поднимаясь и берясь за трость. – Не разделите ли со мной трапезу? Заодно и обсудим ваши дела подробнее, на сытый желудок.

– У кого пообедать? – в её голосе прозвучало недоумение.

– «У Лукулла». Это ресторанчик такой на Екатерининской, но не итальянский, как можно подумать по названию, а греческий. Вполне достойный, поверьте. Хозяин, господин Пападаки, держит кухню в чистоте, а с подвозом припасов за последний месяц произошло чудо, у него есть всё, что может пожелать самый взыскательный вкус.

Дама согласилась. Снизошла. Но всем видом постаралась показать, что обедом от нее не отделаться, напротив, коготок увяз – всей птичке пропасть. Она поправила шляпку, взяла со стула ридикюль, и они вышли на Нахимовский проспект, где в воздухе пахло солью, рыбой и той особенной, ни с чем не сравнимой крымской весной, которая кажется обещанием рая, а на деле оказывается лишь краткой передышкой перед новыми бурями.