Текст книги "Два барона (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

Второе. Лошадям необходимы овес и сено, автомобилям же – горюче-смазочные материалы. Не только автомобилям, но и аэропланам, танкам и иной технике. Поставки нефтепродуктов будут производиться морем из Батума, о чем достигнута соответствующая договоренность. Здесь, в окрестностях Севастополя, организуется склад-депо, в котором будут храниться потребные запасы. Склады меньших размеров необходимо устроить в Ялте, Феодосии, Симферополе, но это уже забота правительства Юга России, которому будет оказана методическая помощь. Доклад окончен, – и Селифан лихо отдал честь, хотя и был одет в гражданское. Или это военная форма? Неважно.

– Господин барон, – обратился к Врангелю Магель. – Не ломайте голову, не ищите подвоха. Его нет. Рассматривайте помощь фонда как данность. И вообще, – казалось, Магель что-то вспомнил, – не вижу, почему бы одному благородному барону не помочь другому благородному барону в нужде.

И Врангеля отпустило. Все тревоги и подозрения развеялись, как папиросный дымок на ветру. Какие подозрения, когда – деньги, танки, автомобили, да ещё Интербригада?

– Замечу лишь, что помощь Фонда только сокращает неравенство в ресурсах Вооруженных Сил Юга России и Красной Армии. Сокращает, но не ликвидирует. Всё зависит от вас, господин Главнокомандующий. От вас, и от вашей армии.

Четвёрка, вышедшая из Большого Дворца, неспешно размещалась в автомобиле, переговариваясь вполголоса.

Пареньки, сторожившие автомобиль, получили от шофёра ещё по одному леденцу.

Мотор заурчал негромко, как довольный кот на коленях хозяйки, автомобиль тронулся и медленно покатил по мостовой.

– Хорошие у буржуев конфеты, – сказал первый паренек.

Второй разглядел фантик:

– «Взлётные». Должно быть, для авиаторов сделаны. Кисленькие. Отнесу сеструхе, она давно конфет не ела.

Первый отдал свою конфету:

– Возьми и эту. У меня братьев-сестёр нету. А сейчас пора, доложить. Барон Магель, барон Магель… Ладно, дядя Гриша разберётся.

Глава 5

– У меня есть приглашение, – сказал Булгаков, протягивая лист. Голос звучал ровно, но сам-то он слышал в нём ту опаску, что приобрели люди, попутешествовавшие по неспокойной земле. Да и не путешествия это. Скитания.

– Это замечательно, – стражник, надев «плюсовые» очки, начал вчитываться в бумагу. Делал он это неторопливо, с чувством, наслаждаясь каждой минутой исполнения обязанности. Здесь и сейчас он – власть. Или считает себя таковой. Захочу – пущу, не захочу – разверну.

Стражником был мужчина лет сорока пяти, кряжистый, с обветренным лицом и усами, закрученными в два тугих кольца, будто он всю жизнь готовился к параду, да так и не дождался. Шинель на нём сидела ладно, хоть и с чужого плеча, – подбитая хлопком, она топорщилась на груди, отчего фигура казалась ещё более внушительной. Сапоги начищены до такого зеркального блеска, что в них можно было глядеться, как в тёмную воду, – это выдавало в нём человека, для которого форма была не просто одеждой, а смыслом бытия.

Печать Севастопольской Управы он рассматривал через большое увеличительное стекло в медной оправе. Водил им вдоль и поперёк, будто надеялся выудить из бумаги тайную крамолу. Но крамолы не было – печать как печать, с прежних времён: двуглавый орёл, лавры, якоря. Не найдя, к чему придраться, он со вздохом вернул приглашение Булгакову. Вздох этот был глубокий, с надрывом: эх, не судьба сегодня показать свою власть.

– Добро… Добро пожаловать в славный город Севастополь, оплот великой, единой и неделимой России, – произнёс он фразу, очевидно затверженную и заезженную, но произнёс с такой торжественностью, будто самолично основал этот город при государыне Екатерине.

Булгаков аккуратно свернул приглашение вчетверо, вложил его в бумажник, бумажник поместил во внутренний карман пиджака, а карман застегнул на пуговку и на английскую булавку. Для верности.

Стражника это обидело. Глаза его за очками сделались большими и колючими.

– У нас карманников нет, – сказал он наставительно, с укоризной. – Севастополь – не Одесса и не Ростов-папа. Здесь порядок.

– Это не от карманников.

– Да? А от кого же?

– От крокодилов, вестимо. В Севастополе нет крокодилов?

Стражник поперхнулся. Он ещё не решил, издевается над ним приезжий или просто сумасшедший. Сейчас сумасшедших вокруг преизобильно. Да и не мудрено, от такой-то жизни. Однако человека с приглашением от Управы обижать не следовало. И потому стражник только хмыкнул, поправил ремни и сделал шаг в сторону, пропуская проезжего.

– Нет, конечно, – буркнул он уже вдогонку. – Крокодилов у нас не водится. Только катраны в море.

– И не будет, – обернувшись, веско сказал Булгаков, – пока я держу бумажник под надзором. Он, бумажник, крокодиловой кожи, и запросто оборачивается натуральной рептилией. – И тут он подмигнул левым глазом. А мог бы и правым, но для правого не нашлось настроения.

На улице он огляделся. Полуденный город радовал. Не Киев, конечно, зато море! Здесь, на Екатерининской улице, моря видно не было, но оно чувствовалось везде: в воздухе, в небе, и даже лица прохожих были какие-то морские – спокойные, с прищуром, будто они привыкли смотреть вдаль, за горизонт. Дома здесь лепились друг к другу, как гнёзда на скалах, а кое-где на стенах ещё виднелись следы недавних обстрелов – шрамы от осколков, замазанные кое-как, но не зажившие. Город жил, дышал, торговал, ссорился, мирился, и во всём этом чувствовалась та особенная, приморская живость, которая так не похожа на степную неторопливую негу или на московскую деловитую спесь.

Правильно он сделал, что приехал.

На пути попалась извозчичья биржа. Кстати, кстати. Вид лошадей говорит о благосостоянии города куда лучше, чем газетные статейки, что печатаются на серой бумаге и пахнут типографской краской пополам с враньём.

Лошади стояли в ряд – низкорослые, большеголовые, с тусклой шерстью. И сами извозчики по прежней, довоенной мерке были плохонькими, но прежняя мерка приказала долго жить. По нынешним же временам очень даже прилично. Лучше, чем во Владикавказе. На самую малость, но лучше. Хоть сбруя не из рваных верёвок, а из настоящей кожи, хоть пролетки чистые, хоть в глазах у возниц есть какой-то живой интерес.

– Куда прикажете, барин? – спросил один из них, молодой парень в картузе, сдвинутом набекрень. Он держал вожжи нетвёрдо, видно, недавно сел на козлы.

– Кабаре «Гнездо» знаешь?

– Как же, как же. Двугривенный, и в момент доставлю.

– Двугривенный?

– Серебром, да. Можно и медью, – парень ухмыльнулся, показав неровные зубы. Но пока все зубы, что нынче редкость.

– Мелких, братец, нет. А бумажными сколько?

Тут к ним подошел гимназист, с повязкой на плече – белая тряпица с красной буквой «Д». Мальчишка лет семнадцати, тонкий, длинношеий, с кадыком, который ходил ходуном, когда он говорил. Фуражку держал под мышкой, волосы были светлые, зачёсанные гладко, но один упрямый вихор всё равно лез на лоб.

– Чем я могу помочь, господин приезжий?

– По мне так видно? – спросил Булгаков, вскинув бровь.

– Чемодан, и пальто деми. Здешние так не ходят. Через пару часов будет жарко, в пальто-то. Да и походка у вас не наша – широкая, киевская, что ли.

– Впечатляет. Вот нужно мне в кабаре «Гнездо», а двугривенного нет.

– С вас двугривенный запросили?

– Именно.

Гимназист повернулся к извозчику. И тут Булгаков заметил, что взгляд у паренька совсем не детский – тяжёлый, пристальный, каким смотрят люди, успевшие наглядеться всякого.

– Бляха шестнадцать? Иван Кузьмич? Опять нарушаешь?

Извозчик съёжился, будто его окатили ледяной водой.

– Да я шутейно, шутейно.

– И я шутейно. На завтра наряд на третий госпиталь. К восьми ровно. Опоздаешь – ну, сам понимаешь, что будет.

Извозчик снял картуз, прижал его к груди, и лицо его вдруг сделалось жалким, измятым, как старая тряпка.

– Эх, – выдохнул он и махнул рукой. – Вот такие, барин, у нас теперь порядки. Завтра буду весь день раненых развозить, а дома жена голодная и детки. Я ж не со зла, господин гимназист, я ж от нужды.

– А в чём, собственно, дело? – спросил Булгаков, доставая портсигар. Папиросы были контрабандные, с золотым ободком, но гимназист скользнул по ним равнодушным взглядом.

– В жадности. У нас в городе строгая такса – днём за версту пять копеек, ночью, после заката, – десять. А кабаре «Гнездо» – следующий дом, видите? Екатерининская восемь. Тут вам идти две минуты. На извозчике – пятачок. А он с вас двугривенный просит, вчетверо. За нарушение – наряд на общественные работы. Иван Кузьмич у нас уже третий раз попадается. Завтра будет при госпитале, раненых возить, или что еще велят. За двадцать копеек серебром на весь день.

Булгаков посмотрел на извозчика. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу, и глядел в землю. Лошаденка его смотрела мирно, госпиталь, так госпиталь, нам, лошадкам, всё одно.

– Строго тут у вас.

– Без строгости нельзя, – серьёзно ответил гимназист, – время военное. Кругом шпионы, спекулянты, дезертиры. А мы – последний оплот. Вон, – он кивнул в сторону порта, – на рейде английские миноносцы стоят. Говорят, ими и держимся, но это не так. Самим нужно быть твёрдыми. Красные уже под Перекопом. Так что извините, но порядок мы держим.

– Так где, говорите, это самое «Гнездо»?

– Следующий дом, желтого цвета. Вход с улицы.

Булгаков шел по Екатерининской, мимо домов с колоннами, мимо апрельских акаций, только пробуждающихся к жизни. Моря по-прежнему не было видно, но дыхание его чувствовалось всё сильнее – солёное, влажное, с нотками водорослей и рыбы.

Булгаков шёл и думал: правильно, правильно он сделал. Нечего ему делать ни в Киеве, ни в Грозном, ни во Владикавказе. Выбор простой: либо Юг, либо Север. Но на Севере красные, а красным нужно что-то совсем уж простое, дважды два четыре, а это в целом мире давно всем известно. Ему же хотелось если не сложного, то интересного обязательно. Вот как здесь, где всё чужое, незнакомое, гимназист с тяжёлым взглядом, извозчик, торгующий совестью за двугривенный, невидимое море, которое точит берег и не спрашивает, хочет он этого или нет.

Севастополь жил своей жизнью, и Булгаков чувствовал, что эта жизнь входит в него, как входит в лёгкие тревожный, наэлектризованный воздух перед грозой.

Идти и в самом деле недалеко. Ноша легкая, небольшой чемоданчик. Да и пяти копеек у него всё равно не было. Последнюю ценность, золотые часы, пришлось отдать хозяину фелюги, доставившей его из Сухума в Севастополь. Впрочем, часы всё равно были неисправны, к тому же, и дамские. Хозяин фелюги – человек с лицом, напоминающим старую, потрескавшуюся оливку, – долго вертел их в смуглых пальцах, дул на стекло, прикладывал к уху и наконец изрек с глубоким вздохом:

– Это, капитан, не часы, а одна конфузия. Но ради вашего благородного вида… беру.

Булгаков тогда лишь хмыкнул. Конфузия так конфузия. Зато сейчас ноги твердо ступают по улице, ведущей если не к храму, то к кабаре. Тоже неплохо. Ничего, обустроится, купит другие, тоже золотые, для Тани. Непременно.

Под аляповатой вывеской «Гнездо перелетных птиц» («Гнездо» было выведено крупными желтыми буквами итальянского шрифта, а под ним буковками поменьше и попроще, красными, «перелетных птиц», и всё это на светло-голубом фоне, который уже слегка облупился) – двустворчатая дверь, обе половинки которой были приоткрыты. К двери вели три широкие ступеньки, но не вверх, а вниз – «Гнездо» располагалось в полуподвале. Из этой полутьмы тянуло прохладой, запахом пережженного кофе и еще чем-то неуловимым, очень портовым: смесью турецкого табака, рома, и давней, засохшей в щелях восточной сладости.

Он спустился, толкнул двери, желая открыть пошире. Не тут-то было. Не поддавались двери, изнутри каждую створку держала цепочка. Приоткрыты для вентиляции, а не для посетителей. Булгаков поморщился. Сквозняк тут был, видимо, на вес золота, и хозяин берег его пуще вина. Он постучал.

– Закрыто, дорогой, вечером приходи, – крикнули из глубины. Голос был густой, с ленцой, и сразу же растворился в тишине, точно его накрыли ватным одеялом.

– Мне назначено сюда! – сказал в ответ Булгаков, повышая голос и придавая ему ту самую металлическую нотку, которая когда-то так хорошо действовала на киевских венериков. – Аркадием Тимофеевичем!

Слова возымели действие – в темноте послышалось покашливание, и кто-то спустил двери с цепи. Цепь брякнула о косяк со звоном, напоминающим о кандалах, и створки, наконец, подались, открывая путь в чрево заведения.

– Заходи, заходи! – его впустил человек кавказской наружности. Седые усы торчали в разные стороны, как два пучка жесткой проволоки, чёрная черкеска с газырями сидела на нем ладно, хоть и была застегнута не на те пуговицы. На ногах – ичиги, мягкие, без каблука, делающие походку бесшумной и скользящей. Хоть сейчас на сцену в «Бродячую собаку», ежели бы таковая еще существовала в этом грешном мире. Человек окинул Булгакова быстрым, цепким взглядом – и сразу успокоился, видимо, признав в нем ту самую породу «перелетных», ради которых двери и держались на честном слове и одной цепочке.

– Ты Миша, Михаил Афанасьевич?

– Он самый.

– Аркадий Тимофеевич говорил, да. Придет, усади, угости, скажи, что будет ближе к вечеру. Он в газете работает, наш Аркадий Тимофеевич! – с гордостью сказал кавказец, и провел Булгакова мимо крохотной эстрады, мимо фортепьяно, почему-то жёлтого, к столику у окна.

Окно было маленькое, высоко под потолком, из тех, что обычно бывают в подвалах и кладовках, но света давало достаточно. Более того, оно выходило на солнечную сторону, и пыльный луч, прорезая полумрак зала, падал прямо на скатерть, превращая дешевую клеенку в подобие античного мрамора. Можно было читать, не напрягаясь. Только что – читать? Булгаков огляделся. Вдоль стен стояли плетеные кресла, такие хлипкие, что в них боязно было садиться, на столиках – пепельницы-рапаны, дань моде на японское, а на одной из стен висел ковер с изображением горного пейзажа, где снежные вершины были вытканы почему-то розовым шёлком.

Кавказец принес газету: листы были чуть влажные, пахло от них типографией и, как ни странно, керосином.

– Это – лучшая в России газета, – сказал кавказец с той интонацией, которая не допускала возражений. – Свежая, сегодняшняя.

Акцент у кавказца бегал. То грузинский, выкатывающий «р» твердым колесом, то азербайджанский, певучий и носовой, то осетинский, с пришепетыванием. Словно он сам был маленькое «Гнездо перелетных птиц» в одном лице.

Кавказец удалился, но быстро вернулся. С подносом. А на подносе тарелка овечьего сыра, нарезанного толстыми ломтями, миска зелени – кинзы, укропа и зеленого лука, пересыпанного чем-то красным, пахнущим горько и пряно; кувшин вина, темного, густого, почти черного; ноздреватый лаваш, нож с костяной ручкой и два высоких стакана, пузатых, в пупырышках.

– Кушайте, пожалуйста. Кухня еще закрыта, настоящая еда будет вечером, а это так… с дороги. Освежиться можете там, – он указал на скромную дверцу в углу, обитую дерматином, который когда-то был зеленым, а теперь стал цвета болотной тины.

Отчего бы и не освежиться? Самое время. Булгаков вошел в тесную кабинку, где пахло известью и медью, умылся из рукомойника, висящего на цепочке, и провел мокрыми пальцами по волосам, приглаживая их. В зеркальце над рукомойником он увидел лицо человека, который провел в море двое суток, но тем не менее сохранил на лице выражение спокойной, даже несколько высокомерной уверенности. Ничего, подумал он, подмигивая своему отражению. Живём!

Когда он вернулся, зал был пуст. Кавказец перешел в соседнее помещение, где, судя по звукам, подметал пол, двигал стулья и чистил пепельницы. Работа есть работа. Доносился оттуда мягкий звон стекла, шорох веника и негромкое, монотонное бормотание – то ли молитва, то ли заучивал рольку.

С позавчерашнего дня Булгаков почти ничего не ел – в море его укачивало, и потому с собой он взял лишь пару бутербродов. Сейчас же, как только запах сыра и пряной зелени ударил в ноздри, он понял, что голоден. Не просто голоден, а волчьи, зверски голоден. Взялся за сыр – хорош! Овечий, с синеватой прожилкой, чуть солоноватый, он таял на языке, оставляя послевкусие горных трав. Взялся за зелень – хороша! Хрустящая, жгучая, она так и просилась в рот. Взялся за вино – хорошо! Темное, густое, пахнущее смолой и черносливом, оно ударило в голову легкой, приятной тяжестью, разгоняя по жилам тепло. То есть по меркам тринадцатого года ничего особенного, в любой придорожной харчевне подадут, но сейчас, в начале мая одна тысяча девятьсот двадцатого года – куда как хорошо! Сейчас это был не просто завтрак, а маленькое чудо, за которое Булгаков мысленно благословил и Аркадия Тимофеевича, и седого кавказца, и даже фелюгу, на которой его так безжалостно трепало.

Но он не торопился, не глотал, не чавкал. В этом Булгаков был твёрд: как бы ни сжимало желудок, а манеры – это броня. Откусил маленький кусочек сыра, отщипнул немножко лаваша, и начал жевать – вдумчиво, неторопливо, напустив на себя вид загадочный и невозмутимый. Так, должно быть, вкушают пищу древние жрецы перед важным жертвоприношением. Ему нравилось играть эту роль – человека, который привык к хорошей кухне и которому, в сущности, всё равно, где обедать: в ресторане «Контан» или в этом полуподвале.

Затем он тщательно вытер руки о салфетку, отодвинул тарелку и взялся за газету. «Юг России», название простенькое, без выкрутасов, ну, пусть. Листы были тонкие, буквы на них казались бледными, верно, из экономии типографской краски. Читал он внимательно, извоз извозом, но нужно же знать, какое настроение в Крыму. Из Владикавказа было видно туманно, как сквозь мутное стекло, и лишь бодрое, полное надежд письмо Аверченко склонило его в пользу Крыма. «Здесь, Миша, дышится! – писал Аркадий Тимофеевич, и восклицательный знак у него был такой жирный, что прорывал бумагу. – Здесь еще пахнет Россией, а не мышиной возней! И Константинополь рядышком, на самый крайний случай».

Настроение, судя по всему, было бодрое. Несмотря ни на что. Открылись благотворительные столовые для малоимущих. Объявлен набор специалистов по озеленению городов в Севастополе, Ялте, Феодосии и других городах. Озеленители, разумеется. К инвалиду войны приглашается опытная сиделка, оплата серебром. Выставка собак и кошек состоится в воскресенье по адресу Исторический Бульвар, Панорама. Булгаков даже улыбнулся, представив важно вышагивающих на задних лапах котов.

И, под конец, уже на последней странице, в разделе «Хроника», мелким, но нахальным шрифтом: «Со дня на день ожидается прибытие в Севастополь одного из лучших писателей современности, Федора Булла-Мишина. Поклонники, в ожидании кумира, дежурят на пристани Городского Пароходства».

Булгаков поперхнулся вином, закашлялся, но быстро взял себя в руки. Милые шуточки. Аверченко! Конечно, это его проделки. Только он мог, работая в газете, вот так, между прочим, устроить своему другу и протеже такую рекламную акцию. Кумира, как бы не так. Кто его знает и здесь, в Севастополе, тем более – в общероссийском масштабе? Хорошо хоть, использовали его псевдоним, Федор Булл-Мишин, под которым он писал в Грозном и Владикавказе. Безобидное имя, прикрытие. А то ведь вдруг, и в самом деле, придется перебираться в Москву, настоящее имя стоит поберечь. Там, в Москве, сейчас именами интересуются пристально.

Он отложил газету, допил вино и откинулся на спинку креслица. Спинка жалобно скрипнула, но выдержала. Из соседней комнаты доносился размеренный шум: кавказец теперь мыл посуду, звеня стеклом.

Булгаков прикрыл глаза. Сейчас, в этом полумраке, под защитой цепей и толстых стен, он чувствовал себя почти в безопасности. За окном, высоко над его головой, шумел весенний Севастополь, где-то хлопали выстрелы – то ли учебные, то ли не очень. Но здесь, в «Гнезде», время текло иначе. Здесь пахло вином, сыром и вечным югом.

Он подумал о Тане, о часах, которые обещал ей вернуть. Подумал о Москве, которая «никуда не убежит». Подумал об Аркадии Тимофеевиче, который, наверное, сейчас сидит в редакции и, высунув язык, правит гранки, чтобы успеть к вечеру освободиться и прийти сюда, в этот полуподвал, тряхнуть стариной.

Дрема наваливалась мягкой, вязкой волной. Булгаков позволил ей убаюкать себя. Он знал: проснется он не скоро, а когда проснется – придет Аверченко, и начнется совсем другая, шумная, полная споров и табачного дыма жизнь. Жизнь, ради которой, собственно, и стоило переплывать штормовое море, отдавая последние часы. Даже если они были дамские и неисправные.