Текст книги "Два барона (СИ)"

Автор книги: Василий Щепетнев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 12

Тудух-тудум, тудух-тудум, тудух-тудум…

Он слышал перестук колес не обычным слухом, не ушами, а всем телом. Нет, звук был не так и силен, напротив, скорее, слаб, просто давненько он не ездил по железной дороге, особенно не ездил так: в спальном вагоне первого класса, в тишине и покое, без махорочного дыма, портяночно-лукового духа и народного устного творчества.

Даже просыпаться не хотелось.

Но он проснулся. Открыл глаза.

Двухместное купе, отделанное красным полированным деревом на медных винтах, стены, обтянутые зеленым бархатом, медный абажур настольной электрической лампочки, тяжелая пепельница, толстый хрустальный графин, зеркало…

Это был не сон. Он действительно куда-то ехал по железной дороге, и действительно в спальном вагоне первого класса.

Или всё-таки сон?

Напротив сидел человек лет тридцати, по виду – типичный земгусар, в форме, но без погон. Лицо приятное.

– Позвольте отрекомендоваться, – земгусар на секунду привстал с дивана. – Петр Архангельский, в прошлом – зауряд-врач, ныне же представляю Международный Красный Крест.

– Э-э-э… – он хотел ответить, но голос не слушался.

Пить надо меньше!

Пить надо!

Пить!

Последнее слово он, кажется, произнес вслух.

– Пить? Это можно, – голос бодрый, здоровый, звучный, чёткая артикуляция, спокойная интонация. Явно не пролетарская, нет. – Можно вызвать проводника, с чаем, можно сельтерскую, можно пива, а можно и шустовского коньяку. Что предпочтете, товарищ? – последнее слово было взято в кавычки, но кавычки особенные, не сразу и сообразишь, к чему поставлены, что означают.

Он задумался. Подобное – подобным, как учил Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Хохенхайм – имя, когда-то попавшееся ему в журнальной статье, понравилось своей звучностью, и он запомнил его.

– К-коньяку, – сказал он, слегка заикаясь. С чего бы это, он никогда не заикался прежде.

– Отличный выбор, – одобрил земгусар, встал теперь уже во весь рост (весьма невеликий), достал из шкафчика две стопки мальцевского стекла, а из баульчика – объемистую кавалерийскую флягу. Стопочки он поставил на столик, открыл флягу и ловко, выверенным движением, наполнил обе коньяком, не пролив ни капли. Практика!

Стопочки стояли на столе, подрагивая на стыках рельс, и мелкие круговые волны шли по поверхности жидкости то ли от центра к краям, то ли от краев к центру. Нет, не шли – стояли. Если это сон, то удивительно подробный.

Он, откинув одеяло, сел, опустил ноги на ковер, что лежал на полу. Первый класс, как в старые добрые времена.

Земгусар усмехнулся, поднял стопочку:

– Ваше здоровье, Александр Степанович! – и выпил коньяк как водку, залпом.

Он невольно последовал примеру, хотя обыкновенно пил коньяк неспешно.

Коньяк оказал обыкновенное действие. Как там сказал давеча Милый Котик? «Словно Иисус по душе босиком пробежал»? Только уж больно быстро пробежал.

– Откуда вы меня знаете? – спросил он запоздало.

– Кто же из читающих людей России не знает автора «Капитана Дюка»? А я очень даже читающий!

– Вот как… – он не любил, чтобы его узнавали, особенно вот так, случайно, совершенно неизвестные ему лица. Не раз и не два это бывало причиной провала. Правда, узнавали его не читатели, а шпики охранки, но разве есть закон, запрещающий шпику быть читателем?

– И ещё – мне вас назвали, – продолжил, улыбаясь, земгусар. – Читать ваши рассказы я, разумеется, читал, но в лицо не знал.

– Кто же такой добрый назвал меня? – спросил он.

– Перед отходом поезда четверо моряков доставили вас прямо сюда, в купе. На руках внесли. Сказали, что товарищ, то есть вы («товарища» земгусар опят взял в кавычки) немножко не рассчитал, но к утру будет как огурчик.

– Как огурчик… – только тут до него дошло, что сидит он в нижнем белье, впрочем, отличном белье – шелковые чистенькие полукальсоны и нижняя сорочка, тоже шелковая. Откуда?

– Значит, моряки… – протянул он, не зная, что еще сказать.

– Они! Очень, знаете ли, серьезные моряки, из флотского отряда самого Троцкого. Внесли, уложили, и поручили мне приглядывать за вами до самого до Севастополя.

– До Севастополя?

– Именно. Наш поезд идет прямиком в Севастополь, город русской славы!

– Но… Но как? В Крыму – Врангель!

– Совершенно верно, Врангель. Но мы, в смысле поезд и его пассажиры, – это международная миссия! Лига Наций и Красный Крест! Экстерриториальность! Как знаменитый запломбированный вагон семнадцатого года, – лицо земгусара покраснело, коньяк попал в то самое горло.

Однако! В Севастополь в одних кальсонах?

За окном – обычная российская чушь и дичь.

– Мы – между Петроградом и Москвой, – сказал земгусар. – Идём без остановок, только водой заправляемся.

Он попытался вспомнить вчерашнее. Лара… Вчера была Лара! В сером автомобиле они приехали во дворец… Во дворец Зубова, фаворита Екатерины! Потом… Потом Лара налила бокал вина, какого-то особенного, из царских подвалов, он выпил, и…

И больше ничего.

Совсем-совсем ничего?

Не помнит. Только сон городничего – две крысы неестественной величины, пришли, понюхали – и ушли.

По-своему истолковав его молчание, земгусар взялся за флягу:

– Желаете ещё?

Он желал, о, как он желал!

– Нет, благодарю. Меня так в белье и принесли?

– В белье. Но – ваша одежда в шкафу, ваш чемодан в рундуке, а ваш портфель – вот он, – попутчик жестом фокусника достал портфель откуда-то из-за спины. – Велено вручить под расписку.

– Расписку?

Попутчик опять же из-за спины достал старый номер «Нивы», раскрытый на его давнишнем рассказе:

– Напишите что-нибудь, пожалуйста. Как писатель читателю.

Это он может, к этому он привык. Только чем писать?

– А вот карандашик!

Действительно, на столике лежал карандаш. Острозаточенный жёлтый восьмигранник, «кохинор».

Он написал стандартное «От автора на добрую память», поставил дату и расписался.

– Теперь – раздача слонов, – земгусар раскрыл портфель. – Смотрите, что передала вам фея.

– Какая фея?

– Не знаю. Моряки поручили сказать именно так, слово в слово: передала вам фея. Итак, первое – он достал из портфеля кожаный мешочек, и опустил на столик у окна. Мешочек звякнул.

– Сто пистолей, сто пистолей! Сто пистолей – и я владею тайной, за которую Ришелье заплатил бы двадцать тысяч экю! – проговорил земгусар, театрально потирая руки.

– «Три мушкетера», – вспомнил он.

– Точнее, «Двадцать лет спустя». В этом мешочке сто рублей серебром, в Крыму в ходу серебро, и ценится оно весьма высоко. На первое время вам должно хватить. Номер два – он положил на стол конверт. – Пятьсот британских фунтов. На эти деньги можно купить приличный домик в Ялте или Феодосии, еще и останется – недвижимость сильно упала в цене, домик с собой не увезешь.

– Пятьсот фунтов? – он не мог поверить. Сумма внушительная даже в прежние времена, а сейчас…

– Дар феи, – ответил гусар, и продолжил:

– На третье – это штучка.

«Штучкой» был маленький пистолет, из серии «мал, да удал».

– В Крыму гражданские могут владеть оружием невозбранно, – добавил земгусар. – Вы человек небедный, и потому вполне естественно, что приняли меры по защите и себя, и своей собственности.

– Тоже дар феи?

– Тоже, – согласился земгусар. – По прибытии в Севастополь вы можете объявить себя невозвращенцем, и остаться в Крыму. Можете, конечно, и вернуться обратно в Петроград, – добавил он с кривой усмешкой. – Решать вам.

Помолчали.

– Вы, верно, хотите переодеться. Не буду вам мешать, – и земгусар покинул купе.

Переодеться…

Он достал из шкафа пиджачную пару. Костюм был хорош, но не нов, новые костюмы пахнут иначе.

Обувь – опять же хорошая, но – ношеная. Откуда всё это? Не хотелось знать. Ах, Лара, Лара, она подарила ему то, о чем он мечтал – Крым, море, возможность писать. Конечно, он примет этот дар.

А потом – это будет потом.

Авторское дополнение

Биографы Александра Грина пишут: в 1924 году в журнале «Красная Нива» был опубликован роман «Блистающий мир», и на гонорар Грин отдохнул в Крыму, затем купил четырехкомнатную квартиру в Ленинграде, отремонтировал ее, продал, переехал в Крым, где тоже купил домик и т.д.

Но.

Но по воспоминаниям других писателей, в те годы гонорары были ничтожны, а «Красная Нива» была еженедельником для пролетариата, серьёзными средствами не располагала. Гонорара на одно застолье хватало, и – всё. Какая четырехкомнатная квартира в Ленинграде?

Откуда же деньжата?

В то же время Лариса Рейснер вернулась из Германии, где, будучи агентом Коминтерна, пыталась организовать коммунистический переворот, в том числе раздавая налево и направо золото и бриллианты.

В порядке допущения я предположил, что 1) Рейснер помогла своему старому любовнику и 2) перенес внезапное обогащение Грина из 1924 года в 1920-й.

Глава 13

Он вошел решительно, как и полагается победителю.

В кабинете после солнечной улицы показалось темно: на окнах жалюзи, какие-то особенные, говорят – американские, зеркальные, отражающие солнечный свет, отчего снаружи казалось, что окна Дворца сияют серебром. Ну как же, Серебряный Барон, должен соответствовать.

– А вот и вы, генерал. Проходите, проходите!

Слащев сначала услышал Врангеля, и лишь потом, привыкнув к полумраку, увидел: барон сидел не за столом, как обычно, а в стороне, у большого глобуса, что стоял в углу, словно рассматривая возможность всемирной операции с захватом Дарданелл, Гибралтара и пролива Дрейка.

Вместе с бароном в помещёнии были ещё двое – начштаба Шатилов и полковник Кемаль, оба стояли у карты Крыма, видно, стоили планы. С Шатиловым он обменялся кивками, с полковником же пришлось обняться, так, видно, принято у турок. Нет, полковник бравый вояка, проявил себя выше всяких похвал, но турок полковник, а он – генерал-лейтенант, где же дистанция?

– Я пригласил вас, генерал, чтобы сообщить о важном решении: наступления на Москву не будет. Во всяком случае, этим летом, – сказал Главнокомандующий. Шатилов в знак согласия со сказанным наклонил голову, турок же встретил заявление совершенно равнодушно, словно объявлено было, что в связи с утратой декорации перенесены гастроли Художественного театра.

– Почему? Именно сейчас, когда красные терпят поражение за поражением, самое время развить успех!

– Вы командуете корпусом, генерал. Верно?

– Корпусом, – Слащев нервно дернул щекой. – Но на серебро мой корпус – дивизия. В лучшем случае.

«На серебро» – крымское выражение, вошедшее в обиход в последние месяцы, и означало оно «точно, трезво, по довоенному счёту».

– Дивизия, – согласился Врангель. – Так скажите мне, Яков Александрович, можно ли силами одной дивизии взять Москву?

– Одной дивизией нельзя, а тремя – можно, – упрямо ответил Слащев. – Дайте мне две новые дивизии, и Москва будет наша!

Новые дивизии… Из военнопленных, мобилизованных и добровольцев, действительно, сформированы две дивизии. Кто на них только не облизывался, не просил: пусть не целиком дивизию, ну, хоть полк дайте! Батальон! Согласны на роту!

И в самом деле, потрепанные дивизии и полки нуждались в пополнении отчаянно. Впрочем, не так отчаянно, как три месяца назад: красные после майской операции притихли, зализывают раны, а пуще – перенесли все внимание на Польский Фронт, куда передислоцировали наиболее боеспособные силы. И потому войска Русской Армии получили передышку, возможность отдохнуть и восстановиться.

– Дивизии эти, Яков Александрович, покамест… – Врангель пошевелил пальцами в воздухе, – покамест соломенные тигры. Одно название, что дивизии. Не чета вашим.

– Ничего, в бою закалятся.

– Знаете, – Врангель взглянул на портрет Суворова, висевший в кабинете, и Слащев невольно последовал его примеру, – наш гениальный генералиссимус учил: если к ведру мёда добавить ведро говна, получится два ведра говна.

Суворов с портрета подмигнул. Глазами не видно, но искусство портретиста проникает в душу.

– Это он о союзниках говорил, об австрийцах, – Слащев показал знание предмета.

– Гении потому и гении, что их высказывания и универсальны, и вечны. Мобилизованные, что красные, что наши, в массе своей крестьяне, которым винтовку дали, а стрелять толком не научили. У красных крестьян – миллионы и миллионы, они могут себе позволить большие потери, а мы нет. Три месяца интенсивной учёбы – и мужик превратится в солдата, пойдёт в бой, а не на убой.

– Но есть ли у нас три месяца?

– У нас есть Слащев-Крымский! – выложил Врангель козырного туза. – Приказ подписан мною сегодня.

Слащев-Крымский – это как Суворов-Рымникский. Даже лучше: Рымник – речушка у чёрта на куличках, а Крым – это Крым! Что же до графского титула – ну, царя-то нет, но, быть может, как-нибудь и без царя утрясётся со временем.

– Я, конечно… – начал Слащев, с трудом сдерживая внезапные слёзы то ли благодарности, то ли истерики, а, может, это от цветения амброзии глаза слезятся, – я, конечно, за Крым готов умереть, и, очень может быть, умру, но хочется взять Москву!

– России вовсе не нужно, чтобы вы умирали за Крым, Яков Александрович. России нужно, чтобы за Крым умирали красные, мечтающие превратить Крым в царство крови, пота и слёз, – и Врангель достал спрятанную за портьерой шпагу в ножнах.

– Эта шпага Суворова, полученная им за Рымникское сражение от государыни Екатерины Великой. По праву она принадлежит вам, – и барон передал Слащеву раритет.

Шатилов выпрямился во фронт, отдавая честь, а полковник Кемаль отсалютовал саблей, которую неуловимым движением выхватил из ножен.

И шпагу, и красивые выражения Врангель получил от профессора Сент-Ива, с которым виделся две недели назад. Советник таинственного барона Магеля предостерег его от конфронтации с боевыми генералами, а Слащев – изо всех боевых наибоевитейший. Шпага – та самая, уверял профессор. И очень может быть – одних бриллиантов на ней тысяч на двадцать, не стразов, а самых настоящих бриллиантов, в бриллиантах Врангель разбирался. Не хотел отдавать шпагу Слащеву, не потому, что жалко, хотя и жалко, конечно, тоже, а больше потому, что зазнается генерал Яша. В марте стал генерал-лейтенантом, а сейчас и Крымского к фамилии получил, и суворовскую шпагу. Не хотел отдавать, но понимал – нужно. Слащев – фигура штучная, он и в самом деле мог бы взять Москву, будь у него полноценный корпус. Интересно, почему ни у Суворова, ни у Кутузова не было политических амбиций? Или были?

Слащев извлек из ножен шпагу и поцеловал – прямо как в спектакле из жизни рыцарей и мушкетеров. Затем вернул шпагу в ножны.

Работаем дальше.

– Что же до Москвы, Яков Александрович, всему свое время. У нас не будет другой попытки, потому брать Москву следует тогда, когда она созреет. Иначе взять-то её, положим, можно, ну, а что дальше? Ждут нас в Москве, соскучились по нам в Москве? Не уверен. Вспомним Наполеона. Как вошел в Москву, так и вышел, и до самой до Франции бежал без остановки, а армия ковыляла за ним, тая по пути. А нам бежать некуда. Да и незачем. Сейчас Павел Николаевич доложит сведения… секретные сведения, только для вас.

Шатилов нацепил очки, с круглыми совиными стеклами, раскрыл записную книжку:

– Сейчас в нашем распоряжении, помимо того, что уже передано войскам, имеется следующее: обмундирование и снаряжение на сорок тысяч человек, столько же винтовок с достаточным количеством патронов. Орудий трехдюймовых девятьсот, боезапас восемьсот выстрелов на ствол, орудий шестидюймовых триста, боезапас пятьсот выстрелов на ствол. Пулеметов две тысячи двести, с достаточным количеством боеприпасов. Танков сто шестьдесят, аэропланов восемьдесят, – он победно оглядел присутствующих.

– Орудия, танки, аэропланы! – Слащев возликовал. – Да если такую силищу добавить к тому, что уже есть…

– Орудия сами не стреляют, мой генерал, – сказал полковник Кемаль лениво. – Аэропланы сами не летают, танки сами не атакуют. Дать технику неподготовленным людям – потерять и технику, и людей.

– Мои офицеры справятся, – начал Слащев, но полковник словно и не слышал:

– Открыты четыре школы – танковая, лётная, артиллерийская и пехотная. Отличные преподаватели, так, танковую школу возглавил большой специалист, Гу де Риан, лётную…

– Знаете, полковник, у русских есть поговорка – дорога ложка к обеду. Ударить сейчас – одно, ударить через три месяца – совсем другое. Красные соберут новую армию, или две, или три…

– Тем более нужно учиться, учиться и учиться. Как говорил великий полководец, – турок посмотрел на портрет генералиссимуса, – воюют не числом, а умением, что он и доказал в битве при Рымнике.

Врангель поспешил сгладить ситуацию:

– Наступление мы готовим, оно начнется буквально на днях. Но это не военное наступление, Яков Александрович, а экономическое.

– Да? – без особого интереса сказал Слащев. Знаем мы эти экономические наступления, денег нет, но вы держитесь.

– Да. Сейчас начинается уборка зерновых. И собственно на полуострове, и в освобожденных от красных землях Правительство Крыма организует у крестьян закупку пшеницы по цене рубль за пуд. Рубль серебром! А красные забирают даром, по продразверстке.

И уже сейчас с территорий, занятых красными, к нам идут обозы с зерном, в обход заградительных кордонов. И морем шаланды, полные пшеницей – к нам, в Крым. Это значит, что?

– Что? – вынужденно спросил Слащев.

– Это значит, что русскую армию будут встречать как освободителей не только состоятельные люди, которые привыкли только брать, это значит, что русскую армию будет встречать как освободителей народ. И, видя хорошо вооруженных, прекрасно обмундированных, сытых, умелых и смелых солдат, сами пойдут служить, добровольцами, безо всякой мобилизации.

– Так уж добровольно?

– Наука, – Врангель посмотрел в сторону полковника Кемаля, – наука утверждает, что треть молодых парней просто рвутся в армию. А из этой трети мы будем отбирать лучших.

И ещё, Яков Александрович, насчет вашей идеи обложить налогом крупное имущество…

– Конечно, обложить! Хотят и красных извести, и капиталы приобрести, и всё даром, и чтобы никто не был обиженным – Слащев явно считал себя политиком.

– И пусть хотят. Хотеть не вредно. Но налогом крымчан мы облагать не будем. А вот на освобожденных территориях, где собственность была национализирована – другое дело. Крупные землевладельцы, торговцы и промышленники за возвращение собственности должны будут заплатить, и очень хорошо заплатить. За исключением тех, кто служит или служил в Русской Армии или иных противоборствующих большевикам силах. Такой вариант выполнения вашего предложения представляется мне наиболее рациональным. Впрочем, мы ещё обсудим с вами это, когда придет время.

Тут в комнату зашел адъютант, штабс-капитан Хрунов.

– Ваше превосходительство, вы назначили встречу господам литераторам. Сказать им, чтобы ждали?

– Нет, как можно. Литераторы делают историю, кто бы знал кардинала Ришелье, если бы не Дюма? Проси, пусть видят, что мы тут не баклуши бьем и не в бирюльки играем, – распорядился барон.

Шатилов же закрыл карту шторкой. На всякий случай.

Господ литераторов было четверо. Слащев знал лишь одного, Аверченко, и то случайно, когда-то читал его потешные рассказики. ещё до войны.

Видно, и здесь господин Аверченко был за главного.

Он единственный из четверки поклонился, сделал шаг вперед, отделившись от группы, раскрыл адресную папку и начал читать:

– Ваше превосходительство! Позвольте от имени…

Тут другой литератор, высокий усач в отличном костюме, вдруг вытащил откуда-то пистолет, небольшой, почти дамский, и начал поднимать его в сторону Врангеля. Слащев даже подосадовал – неужели нет более важной цели, – и попытался перехватить руку долговязого, но какое, до писателя было целых четыре шага.

Но тут сверкнул металл, и кисть с зажатым в ней пистолетом, упала на пол. Это турок взмахнул сабелькой, да так быстро, что никто и глазом моргуть не успел.

Кровь из обрубка хлестала струёй тонкой, но мощной, заливая стены и пол. Долговязый литератор побледнел, здоровой рукой обхватил покалеченную, но пока стоял на ногах.

Турок, почему-то уже без сабли, подскочил к писателю и ловким движением в три оборота обвязал культяпку шёлковым шнуром, выдернутым из собственного мундира, останавливая кровотечение. Потом поднял отрубленную кисть, и, сделав из платка узелок, спрятал в него.

– Прощайте, господа, – сказал турок, ни к кому не обращаясь. – Мы пожалуй, пойдём. Вы уж без нас как-нибудь, – он, поддерживая раненого за здоровую руку, повёл того прочь.

– Погодите, – запоздало воскликнул Шатилов, – вы куда? Нам нужно его допросить!

– Допросите лучше адъютанта его превосходительства, – сказал полковник Кемаль, и вывел долговязого из кабинета.

– Адъютанта? А где Хрунов?

Хрунова нигде не было. Доложив о приходе литераторов, он удалился, и теперь ищи его, свищи…

– Вот так мы и живём, господа литераторы, – сказал Врангель. Достал из шкафа бутылку коньяка и шесть бокалов.

– Яков Александрович, не пособите?

Слащев пособил. Разлил ровненько, бутылка на шестерых – офицерская норма.

– За победу, господа, – сказал барон. – За нашу победу!