Текст книги "Старые недобрые времена 2 (СИ)"

Автор книги: Василий Панфилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Но – тепло, хотя при этом ещё и очень сыро, а сквозняки по полу гуляют такие, что он ощутил их даже в ботинках. Ну и, разумеется, плесень, островки которой то тут, то там, уже начали наступление на этот плацдарм, высаживая решительный десант.

Полтора века вперёд он с мамой, ещё совсем ребёнком,был в гостях у дальних родственников в одном из отделённых райцентров, куда пришлось долго ехать на вусмерть раздолбанном автобусе по напрочь раздолбанным дорогам. Собственно, весь райцентр и был таким – обветшалым, давным-давно находящимся в упадке, замусоренным, раздолбанным.

Дядя Коля – весёлый, крепко пьющий и крепко пахнущий мужик средних лет, с ограниченным словарным запасом, и неограниченными запасами доброжелательности, затащил его в местную баню. Парилку, совершенно замечательную по уверениям родственника, он по младости лет не оценил, а вон антураж был схожий.

Не дизайном, разумеется, а скорее бюджетной минималистичностью, и… пожалуй, можно назвать это клошарностью.

Полтора века спустя, в глубинке, он запомнил баню семейством цыган, которые вычёсывали вшей из пахнущих керосином волос прямо в раздевалке, переговариваясь о чём-то своём на смеси русского и родного. Посетители, судя по всему, привычные и не к такому, сторонились их, но в общем, особого внимания не обращали.

Здесь и сейчас вместо цыган – добрые парижане, просвещённые, так сказать, европейцы. А так…

– Месье? – поинтересовался подошедший банщик, не отличающийся, судя по всему, большим терпением. Невысокий, носатый, узкоплечий, с выпяченной вперёд петушиной грудью и усами, слишком большими для столь незначительного лица, он, очевидно, не считает должным быть любезным хоть чуточку больше, чем прописано в служебной инструкции. Нетерпеливо поглядывая на посетителя поверх очков, он покосился в сторону оставленной на стойке газеты и тлеющей в пепельнице вонючей сигары.

– Простите, месье, – спохватился Ежи, – Мне нужно помыться, и, пожалуй что, постирать одежду. Но так, чтобы не сидеть потом чёрт те сколько, в ожидании, пока оно высохнет.

– Да, месье, разумеется, – с достоинством кивнул француз, близоруко оглядывая его, – у нас можно всё, но за отдельную плату, разумеется! Подстричься не желаете? Ванну принять? Девочку?

Ежи неопределённо дёрнул плечом, как бы привязывая комплекс услуг и собственно чаевые к вопросу о стирке, и банщик, понятливо кивнув, исчез. Вскоре он появился с коренастой широколицей дамой средних лет, руки которой издали выдали профессию. Что в России, что во Франции, руки у прачек с разбухшими суставами, с вечно потрескавшейся кожей, какой-то выбеленной, чуть ли не вываренной…

– Постирать? – тупо переспросила она, щупая одежду клиента и близоруко щурясь слезящимися красными глазами с редкими и короткими белесыми ресничками, – И чтоб высохло быстро?

Поколебавшись, она кинула быстрый взгляд на банщика, и, вдохнув, как перед прыжком в воду, начала частить, срываясь иногда едва ли не на ультразвук:

– Двойная оплата, месье! Сами понимаете, чтобы быстро, да ткань не испортить, это вам не каждая сможет! А просушить⁈

Она начала сыпать деталями, не давая вставить ни слова, но вскоре выяснилось, что весь комплекс услуг, включая не только стирку, но и горячую ванну, и стрижку, и присмотр за вещами, обойдётся благородному месье чуть больше, чем восемьдесят сантимов.

Отмываясь под душем, Ежи раздражённо думал о ценообразовании во Франции и о том, что он, очевидно, решительно ничего в этом не понимает! Попытки сравнить цены и заработки здесь и потом, очевидно бессмысленны, люди живут совершенно иначе, с иными ценностями и потребностями.

В горячую медную ванну, явственно пахнущую серой, он опустился не без некоторых сомнений.

– Все доктора рекомендуют! – ещё раз уверил его банщик, с достоинством пуша усы и принимая у него одежду, – Чудодейственный эффект для суставов и кожи, месье! Я понимаю, месье, что вам, в силу возраста, это пока сложно понять, но лишним, поверьте, не будет!

– Кхм… – тучный француз, курящий сигару в ванне по соседству, счёл уместным вмешаться в разговор, – Наш почтенный банщик решительным образом прав! Лучше смолоду, да…

– Кстати, забыл представиться, – хохотнул он, – Густав Токвиль.

– Жорж Ковальски, – поспешно ответил попаданец, опускаясь в воду, – рад знакомству.

– Кстати… – новый знакомый сделал паузу, выдержанную, как хороший коньяк, – ваша спина… я полагаю с этим связана некая… история?

– Простите за вопрос, месье, – тут же поправился он, – я понимаю, что он нескромен, но…

Выдохнув, Ежи постарался расслабиться в горячей воде, не отвечая.

' – Вот так и сыплются разведчики' – ёрнически выдохнуло подсознание.

На его теле расписались и все его бывшие хозяева, и армейское начальство, и французские военные. Скрыть такое решительно невозможно…

– Я поляк из Сибири, – пожал он плечами, не желая отвечать развёрнуто.

Легенду, и даже в несколько слоёв, он придумал давно, и кажется, неплохую. Поляки, вечно бунтующие, решительно недовольные угнетённым положением Польши, участвуют, кажется, во всех заварушках против Российской Империи, притом как вовне, так и внутри её.

А география⁈ От Кавказа до Средней Азии, Сибири и Камчатки, притом, что в любом антироссийском, антиправительственном заговоре непременно участвуют поляки!

Справедливости ради, поляков, давших присягу и честно служащих Романовым, много больше. Но и они, чуть ли не все – лёгкие на подъём, резкие, готовые к любой авантюре, от дуэли до совершеннейших афер, имеют достаточно своеобразную репутацию как в Российской Империи, так и за её пределами. Здесь что ни придумай, всё может оказаться правдой!

Но…

… Ежи промолчал, уже зная, что если собеседнику надо, он всё придумает за него. Ему же останется только прикусывать изредка губу со страдальческим видом, дергать бровью да вздыхать в стратегических местах.

Других вариантов, собственно, и нет. Потому что чем больше подробностей, тем проще попасться на каких-то несоответствиях! А так, держа в уме канву легенды, но не говоря, или почти не говоря о ней, можно подстроиться под любые ожидания собеседника, дополнив заодно легенду новыми деталями и эмоциями.

– Месье… – подошедший банщик довольно-таки бесцеремонно подложил ему под шею какой-то мягкий валик, и, присев позади на низенькой табуретке, приготовил парикмахерские инструменты. Стрижка такого рода для Ежи в новинку, но судя по тому, что лежащий по соседству месье Токвиль не высказал никакого удивления, ничего из ряда вон не представляет.

Полутора часами позже, получив решительно все возможные услуги, включая дважды поданное кофе, стрижку ногтей на ногах и избавление от мозолей, попаданец получил-таки назад чистую, вполне высохшую одежду, и – счёт…

… который был несколько больше озвученного вначале.

– Полтора франка? – изумился Ежи, но спорить, впрочем, не стал. Вещи в целости, деньги на месте… остальное, право слово, мелочи! Кунштюки такого рода он воспринимает как неизбежные жизненные уроки, и хорошо, если можно расплатиться с неприятностями деньгами, и притом не самой крупной суммой!

Не выходя из переулка, он, на всякий случай, переложил в жилетный карман дерринджер, и, щёлкнув крышкой часов, задумался. «Несколько часов», озвученные милой Анет, могут означать и два часа, но…

… всё-таки, пожалуй, маловато!

Вспомнив рослого папашу-здоровяка, со скрещенными на груди мускулистыми руками и нескрываемой иронией на физиономии, он, вздохнув, накинул ещё парочку. За это время дочка либо уговорит его принять постояльца, продавив эмоциями, либо…

– Факультет, что ли, отыскать? – задумался попаданец, воспылав жаждой учёбы.

А собственно, почему бы и не да⁈ Он в своё время поступал из провинции, на бюджет, и поступил-таки! И учился, между прочим, хорошо, не только опережая программу родного ВУЗА, но и заглядывая в учебники Англии и США, с отчаянной мыслью о магистратуре там.

Ну а здесь, зная наперёд все тенденции, и все те вещи, давным-давно очевидные полтора века спустя, но могущие стать откровением здесь и сейчас, он, чёрт подери, может войти в Историю!

' – Тем более, – дополнил циничный внутренний голос, – именно сейчас Париж и перестраивают, и можно сделать не только имя, как архитектор, но и состояние, как инвестор! К-комбо!'

С решимостью наперевес, тростью в руках и дерринджером в кармане, он, полный энтузиазма и благих намерений, отправился штурмовать Сорбонну. Не то чтобы сразу подавать документы о зачислении… но уж как минимум, выяснить всё, что для этого нужно!

Да и вообще, он должен составить мнение о развитии архитектуры и строительстве в этом времени!

Получасом позже он не то чтобы пожалел о своём решении…

… хотя пожалуй, всё-таки пожалел!

– Надо, пожалуй, было с новыми друзьями пойти, – проговорил он с некоторой досадой, преодолев очередную канаву по импровизированному мостику из двух досок.

Сорбонна сейчас в процессе перестройки, очевидно, назревшей за несколько веков, и она не то чтобы в разрухе, но в очевиднейшем беспорядке! Решительно все кафедры в процессе переезда, и процесс этот растянут во времени и пространстве так необычно, что нужная ему кафедра может с полным на то право добавить в своё именование «имени Шредингера».

Только в отличие от кота известного физика, пребывающего одновременно в двух ипостасях, то бишь в живой и мёртвой, кафедра пребывала одновременно в четырёх местах…

… или может быть, пяти!

Сорбонну, со всеми её кафедрами, библиотеками, профессорами и сотрудниками, размазало по всему Латинскому квартала, а отчасти и за его пределы. Этот логистический и организационный тетрис продолжается достаточно долго, и причиной тому не только, а может даже, и не столько власти Парижа, но и профессура, перетягивающая одеяло на себя при всяком удобном и неудобном случае. У них свои, очень непростые и неоднозначные отношение с властями города, да и внутренние разборки между кафедрами и профессурой извечны.

– Архитектура? – озадаченно нахмурился отловленный студент, не слишком уже молодой, совершенно медвежьего вида, заросший бородой до самых глаз, – Хм… это, наверное, тебе… хотя нет, там перекопали! Тогда… да, точно!

– Вон! – он показал рукой на приметную крышу, – Видишь? Рядышком, в соседнем здании! А вот как туда дойти…

– Ну, – махнул он рукой, – поближе кого спросишь! Все, брат, некогда мне!

Он распрощался вполне фамильярно, как со старым приятелем, и ушёл, почти убежал.

– Не то знакомы… – протянул Ежи, пытаясь припомнить бородача среди доброй сотни студентов, с которыми он познакомился за минувшее время, – не то нравы такие? А, чёрт… но впрочем, какая мне разница?

Пожав плечами, он отправился в указанном направлении, и очень скоро натолкнулся на двух русских офицеров, присутствовавших на дуэли. Не подавая виду, что узнал их, Ежи прошёл мимо, не имея никакого желания к беседе, а гадать, какого чёрта они делают здесь, и почему они в штатском, и подавно!

К чёрту! Пусть прошлое останётся в прошлом…

… но прошлое, как выяснилось, решило последовать за ним.

Не сразу, но, петляя по перекопанным улочкам, местами перегороженным или заваленным камнем и древесиной, но обнаружил, что господа офицеры следуют по пятам. Насторожившись и чуточку попетляв, попаданец понял, что да, это не совпадение!

Несколько минут спустя он, опять же мельком, почти случайно, увидел, как к компании офицеров присоединился ещё один господин в штатском, одетый на манер парижанина из небогатых. Совершенно неприметного вида…

… но поведение и все мелкие детали самым решительным образов выдали в нём подданного Российской Империи, и притом, пожалуй, находящегося на службе! Этакая мелкая сошка перед лицом начальствующим…

– Пся крев! – негромко ругнулся попаданец, находя ситуацию как минимум странной, а пожалуй что и неприятной! Что с эти делать, Ежи решительно не знает, а потому, просто на всякий случай, оторвался от преследования.

Впрочем, вопросы «зачем» и «почему», а так же «что делать» он решил оставить на потом, а здесь и сейчас томление духа и плоти понесло его на встречу с милой Анет!

В знакомую буланжери он зашёл не без робости, нервничая, пожалуй, побольше, чем перед дуэлью. Замявшись, он открыл было рот, желая позвать девушку, но, смутившись невесть чего, скромно уселся за столик слева от двери, кусая губу.

Долго ждать не пришлось, меньше через минуту из проёма пекарни выглянула девичья мордашка, переполненная надеждой и ожиданием. Заметив его, Анет вспыхнула радостью и румянцем, и практически выбежала к нему, смущённо остановившись через несколько шагов. Смутившись ещё больше, она оглянулась назад.

Спустя несколько секунд в проёме появился её отец, где, привалившись спиной к стене, он скрестил на груди руки, вскинул брови, и саркастически улыбаясь, уставился на дочку, переведя потом взгляд…

' – На зятя', – отозвалось подсознание, и попаданец замер, как кролик перед удавом, обдумывая эту странную мысль… не вызывающую впрочем, какого-то внутреннего дискомфорта.

Что уж там уловил месье Лемар, Бог весть, но несколько минут спустя Ежи поднимался по лестнице вслед за Анет, решившей показать комнату постояльцу, ни черта не помня ни о плате за постой, и не думая ни о чём…

… кроме того, что сзади, за ними, поднимается месье Лемар.

Увы…

Но это, пожалуй, единственная ложка дёгтя, размазанная по его, Ежи, нынешней картине мира!

Глава 5
Слишком много русских!

С раннего утра, когда ещё и не рассвело толком, он уже сидел на своём месте, в левом углу за дверью, и, отчаянно и радостно смущаясь, ждал завтрак, переглядываясь с милой Анет. Она то и дело выпархивала из кухни по какой-то надуманной надобности, стреляла в него глазами, краснея от ответных страстных взглядов, и вновь ускользая.

Наконец, девушка выплыла с подносом, уставленным всякой снедью, и принялась расставлять на столе тарелки. Оглянувшись в сторону кухни, она наклонилась и подарила Ежи быстрый, но жаркий поцелуй, напоминая ему о том, что было минувшей ночью, и что будет – этой.

Рассмеявшись еле слышно, она упорхнула на кухню, и вовремя. Папаша Лемар, скрестив руки на груди, появился в дверном проёме и встал, опершись на косяк и закуривая.

Его глаза, насмешливые и всё понимающие, прожигают, кажется, саму душу, выворачивая наизнанку то, что было, и даже то, чего не было. Просчитать его, понять, как-то подстроиться, у попаданца решительно не выходит! И дело тут, пожалуй, не в какой-то запредельной сложности внутреннего устройства Камиля-Леона, и не в недостатке интеллекта молодого человека, а в эмоциях, перехлёстывающих через края, и решительно мешающих думать обо всём, что хоть как-то, хоть косвенно напоминает об Анет.

Любовь, это, наваждение… Бог весть! Но здесь и сейчас он счастлив.

Докурив, папаша фыркнул, прошёл мимо Ежи, и, приотворив дверь, выкинул окурок на улицу.

– Да ешь ты спокойно, – насмешливо буркнул он, возвращаясь назад, – остынет всё! Для чего тогда Анет готовить, если ты не ценишь?

– А… – парень только сейчас осознал, что всё это время не ел, и кажется, даже дышал через раз, – да, спасибо, месье Лемар.

– Ешь уж… л-любовничек, – ответил папаша, почти скрывшись на кухне.

' – Чёрт…' – окончательно засмущался Ежи, для которого реплики такого рода пока что в новинку. Хотя и прошла почти неделя, но привыкнуть… может, потом? С возрастом, нарастив броню цинизма, обзаведшись шрамами расставаний и разрывов, он научится спокойно реагировать на такие подколки, но пока…

… сложно!

Вздохнув философски, он принялся наконец за завтрак, воздав должное и омлету с ветчиной, и нескольким видам сыра, и бриошам, и, разумеется, запив всё это несколькими чашками кофе со сливками.

После завтрака, выйдя на улицу и купив у мальчишки-разносчика свежий номер «Фигаро», он поднялся к себе, где, скинув туфли и верхнее платье, устроился в старом кресле с газетой, чувствуя не то чтобы волнение, но какое-то любопытство на грани тревожности. Подходят к завершению переговоры между Россией и коалицией Союзных государств, и не то чтобы его это как-то касается, но…

Вздохнув, он развернул наконец газету, и, пробежав глазами по заголовкам, быстро наткнулся на нужное.

– Сплетни о Нессельроде? – вскинул попаданец бровь, слепо шаря рукой по столику в поисках портсигара, – Опять какая-нибудь ерунда!

Несмотря на весь свой скепсис, читал он внимательно, впитывая крохи информации, из которой хоть как-то пытался составить впечатление о русской и европейской политике. «Фигаро», несмотря на отчётливую желтизну страниц, не боится поднимать очень острые темы, и, пожалуй, настоящей политики в ней побольше, чем во многих солидных газетах – которые он, к слову, тоже читает.

– Ерунда, – подытожил он, закончив читать о былых любовниках Нессельроде, – и кому это интересно?

– Хотя… – он задумался, – если в контексте старых привязанностей? Нет, всё равно ерунда!

Информацию о передаче Аландских островов обратно Швеции, он воспринял равнодушно, равно как и то, что Российская Империя настояла на демилитаризованном их статусе. Ну, ожидаемо[i]…

Менее чем через полчаса, дочитав газету, выругался почти беззвучно, взбудораженный новостями. Вот с одной стороны, какое ему дело до того, что Карс остался за Россией[ii]? Ну, пусть даже, по факту, права Российской Империи на Карс и прилагающие земли урезали так, что и прав, по сути, никаких и не осталось! Но Карс – за Россией!

Радоваться победе России? Да как-то не выходит… не потому, что он желает стране поражения, а просто не видит, или вернее – не помнит Карс, равно как и весь Кавказ, в составе Империи.

Беспрерывные войны! Набеги с одной стороны, карательные экспедиции[iii] – с другой. А результат? Ноль! Зеро! И понимание… ну или знание, послезнание, что эти земли невозможно удержать в рамках Империи. Никак!

Одни только мучения… Что для солдат, кровью которых, к гадалке не ходи, будет цементироваться граница, что для русских крестьян, которых непременно погонят, как каторжных, в чужое для них место – жить и умирать там, где они не выбирали!

А местные? Тоже ведь… кого с земли согнали, а кого и в землю! Ну а теперь, согласно мирному договору, их, не до конца согнанных, не дорезанных, предлагается каким-то образом встраивать в реалии нового мироустройства, перемешивая с солдатами, которые их сгоняли и убивали, и с русскими крестьянами, которые заняли их землю…

– Пся крев! – ругнулся попаданец мыслям, – А что я могу сделать⁈ Что⁈

В сердцах вскочил было, заходив по комнате, но поняв, что распаляется ещё больше, попытался угомониться.

– Сколько там? Не пора ли? – отщёлкнув крышку на часах, он глянул на них и скривился, – Ещё почти два часа…

Встаёт он рано – и давняя привычка, и проживание в доме пекарей вносит свою лепту. Специально они его не будят, но и не специально хватает, да…

И так-то бы ничего, но жизнь в Париже начинается поздно, и встреча с друзьями, на которую они пригласили его вместе с Анет, ещё не скоро. Сейчас Матеуш, Якуб и Бартош, вероятнее всего, ещё спят, а ему…

Не слишком охотно, парень всё-таки достал дневник, который взялся вести с недавних пор. Не то чтобы он чувствует острую необходимость, но, за неимением доверенного собеседника, которому можно выговориться, сойдёт.

Заметки, горькие и болезненные, о крепостном детстве, когда знаешь, что вот он, твой хозяин… и он же твой отец! Вперемешку – размышления о нравственности крепостничества вообще, и о том, что если господа не видят греха держать в рабах своих детей, то нравственно ли такое общество вообще, и тем более – Церковь, которая не только не восстаёт против таких вещей, но и полностью поддерживает существующий порядок?

Зарисовки… а рисовать он, и притом хорошо, умел и в прошлой жизни, и учён в этой. Выходит, кажется, неплохо…

Ну и разумеется – стихи, какие помнит, целиком или обрывками, парочка песен с нотами – в надежде не то продать, а не то и… он и сам не знает.

Всё это сумбурно, без желания кому-то бы ни было показать, а так… как часть терапии! Ведь кажется, в психологии есть что-то такое… верно?

– Жорж! – послышался снизу голос Пьера, работника, а по совместительству и не очень дальнего родственника Папаши Лемара, – Твои друзья пришли!

Нервно дёрнув головой в сторону двери, Ванька чертыхнулся, захлопывая дневник, и вновь чертыхаясь.

– Ну да, – недовольно констатировал он, вновь раскрывая страницы, – смазались чернила, разумеется! Хорошо хоть, перо не гусиное, а металлическое…

Вздохнув по утерянным благам цивилизации – таким, как шариковая ручка и центральная канализация, спрятал дневник в саквояж, не то чтобы не доверяя Лемарам, но…

– Жорж!

– Да иду! Спускаюсь уже! – раздражённо крикнул он в ответ.

– Чёртов Пьеро, – пробурчал он, выходя из комнаты, – не нравлюсь я ему!

С Пьером, претендентом на руку, сердце и прочие части тела Анет, не сложилось, впрочем, выражается это в мелочах подобного рода, не более, по крайней мере, пока. Да и претендент он разве что в собственных мечтах!

– Наконец! – недовольно приветствовал его Пьер, – Мог бы и побыстрее спуститься! Я, знаешь ли, не твой работник!

Покосившись на него и вздёрнув бровь, отвечать постоялец не стал. Отношения отношениями… но платит Ежи папаше Лемару полновесными франками, из которых, в том числе, складывается заработок работника.

Впрочем, пусть его. Ежи пытался поговорить с Пьером на второй или третий день пребывания в доме, но, быстро убедившись, что человек он неумный, ленивый и пустой, но притом с амбициями не по росту, быстро прекратил.

– Жорж! – коротышка гасконец налетел на него, тряся руку и заглядывая в глаза, – Хоть ты скажи своему поляку…

– Опять они, – усмешливо сказал Матеуш, оттесняя товарища и похлопывая Ежи по плечу, – два барана на мосту!

– А что на этот раз? – для порядка поинтересовался попаданец, зная примерный список тем.

– Польши ещё не было, и поляков не было, а мы, баски, были всегда! – прорезал воздух яростный вопль Жерома.

В ответ Бартош жёстко, с металлическим лязгом в голосе, парировал сарматизмом, выводя происхождение шляхты от сарматов, заодно приписывая прародителям как древность происхождения, так и совершенно немыслимые достоинства.

– Дамы, – грациозно поклонился Ежи девушкам, пришедшим с парнями, старательно запоминая их имена и уже зная, что, вернее всего, через день-другой их придётся выкидывать из головы, потому что девушки у его друзей меняются чаще, чем нижнее бельё.

– Давайте в буланжери подождём, – предложил он, – выпечка здесь отменная, да и кофе недурён. Да впрочем, вы знаете! Посидим, пока Анет собирается.

– В самом деле, – быстро согласился Якуб, сверкнув голодными глазами, – чего стоять? Здесь пока прохладно!

Внутри спор продолжился, но значительно менее яростно. Спорщики, считая это необыкновенно важными, апеллировали к Богу, товарищам, истории и здравому смыслу, и в значительно меньшей степени – к эмоциям.

– … на прогулке с Франсин познакомились, в Булонском саду, – сжимая руку девушки, повествует Эжен, – я её сразу заметил!

Франсин, довольно миленькая особа явно из низших слоёв, хихикает так, что Ежи приходит в голову, что вскоре после знакомства они, наверное, продолжили его в ближайших кустах. Девушка, судя по всему, из тех, кто живёт буквально одним днём, и если не проститутка, то, вернее всего, этот день не далёк. Одноклеточное создание, или вернее – сознание.

Эмма, Лола и Изабель, кажется, белошвейки…

… а впрочем, неважно!

Папаша Лемар, выйдя из кухни, хмыкнул, и вскоре на их столе была выпечка, масло, сыр и большой кофейник.

– О! – несколько преувеличенно обрадовался Бартош, – Здорово! Только я сейчас на мели…

– Я угощаю, – прервал его Ежи, терпеливо выслушивая ответные слова благодарности.

Галльский и польский петухи, сцепившись, перебивают друг друга, так что в головах быстро смешалось Ронсевальское ущелье, сарматы, история первого польского короля и фуэрос. Фоном, как помехи, разговоры девушек и с девушками, пустые и бессодержательные, как и они сами.

Наконец, Анет выпорхнула, нарядная, свежая и очаровательная, так что все мысли у Ежи вышибло напрочь, как пробку от шампанского!

' – Вот это мне повезло, – прорезало мозг восхищение возлюбленной, – вот это…'

… и дальше его порядком заело, так что в себя он пришёл на подходе к Люксембургскому саду, несколько смутно припоминая, что всю дорогу рассыпался в комплиментах и уверениях любви к милой Анет.

– Сколько раз здесь бываю, – никогда не надоедает, – ностальгически сказал Якуб, вздыхая, и в порыве чувств подтянув к себе Изабель. Хихикнув, гризетка[iv] шутливо шлёпнула его по руке и завязалась весёлая и немного неловкая возня, больше похожая на прелюдию.

– Даже зло может приносить добро, – философски заметил Эжен, по-хозяйски притягивая к себе Франсин, – Мария Медичи, королева-отравительница с недоброй славой, и всё-таки даже о ней можно сказать добрые слова!

– Пожалуй, – согласился попаданец, и отставной су-лейтенант, заметив его интерес, продолжил разговор. Он буквально влюблён в Париж и Историю, а с риторикой знаком не понаслышке, так что вышла, пожалуй, как бы не лекция, притом вполне академического уровня. Впрочем, Эжен и не скрывает честолюбивых намерений защитить докторскую и получить кафедру.

– У дворца, выстроенного Медичи для себя, в память о любимой Тоскане, и ставшей затем королевской резиденцией, интересная судьба, – рассказывал он, – во времена Революции здесь располагался оружейный склад и тюрьма, в которой содержались Дантон и Демулен, отправившиеся потом на эшафот. В 1801 году Наполеон, первый этого имени, отдал здание Сенату, где тот находится до сих пор.

– А под окнами сенаторов, – подхватил Матеуш, – прогуливаются студенты, буржуа и гризетки!

Он залихватски подмигнул своей даме, и та, зардевшись, шутливо шлёпнула поляка по могучей груди.

– Студенты и гризетки, – со вкусом повторил Вуйчик, подкручивая усы, – Сейчас Люксембургский сад – самое простонародное место для гуляний в Париже!

– Рабочие предпочитают выбираться в предместья, поближе к дешёвым кабакам, – уточнил Бартош, – там еда и выпивка налогами не облагаются.

– Это предместья, а не город, – высокомерно сообщил ему Жером, и между заклятыми друзьями завязался очередной спор.

' – Европа, – у Ваньки получился горестный мысленный вздох, – не то что мы…'

Накатила глухая тоска, но милая Анет, заметив это, быстро сжала его руку, и, действительно, стало полегче.

– А-а, Филипп! – сорвался с места Эжен, вскоре за руку притащив какого-то косматого мужчину, одетого с несколько провинциальным шиком, – Знакомьтесь! Мой старый товарищ, мы вместе с ним в Севастополе…

К некоторому облегчению попаданца, вскоре Филипп раскланялся с ними, и томительный калейдоскоп военных воспоминаний, втройне болезненных для Ваньки, прекратился.

В следующие два часа они встретили немало знакомых, от чего прогулка перестала напоминать экскурсию, став скорее чем-то вроде светского раута – в очень упрощённом виде, разумеется. Эклектичная смесь гризеток, знакомых студентов и буржуа в разных сочетаниях, разговоры, часто понятные только своим, или как минимум настоящим парижанам, укоренившимся, с полуслова и полувзгляда понимающим намёки, и не нуждающихся в длинной расшифровке.

Быстро заскучав, Ежи старательно не подает вида, заметив, как рада милая Анет таким встречам, и дав себе слово побыстрее стать таким же парижанином. Если он хочет здесь жить, учится, зарабатывать деньги, то нужно, чёрт возьми, учиться этому искусству – быть парижанином!

Эжен, извинившись и оставив Франсин, отошёл ненадолго. Вскоре он вернулся с таким заговорщицким видом, с каким первоклассники устраивают вечеринку-сюрприз, с нетерпением ожидая начала праздника.

– Казнь,– заговорщицким шёпотом сказал он, собрав всю компанию вокруг себя, – За Люксембургским садом, у заставы Сен-Жак, гильотинировать нескольких человек будут! Приятель мой в одном из заведений поблизости места для друзей арендовал заранее, да сорвалось, и вот, мне предложил!

Он говорил это каким-то таким тоном, будто отказ и не предполагался – как, наверное, завзятые театралы говорят в своём кругу о билетах на долгожданную премьеру.

Попаданец несколько нервно заулыбался, полагая это странноватой шуткой, но…

– Какой ты молодец! – восхитилась своим мужчиной Франсин, прижимаясь к нему и даря короткий поцелуй, совершенно неприличный в публичном месте, – Будет о чём рассказать! Все обзавидуются!

– Здорово, правда⁈ – сияющая мордашка Анет повернулась к нему, – Всегда такое любила, с детства ещё! Ты рад?

– Д-да… – кивнул попаданец, остро, как никогда, чувствуя свою инаковость, – Очень!

' – Европа…'

… выдохнул кто-то внутри него.

Шли быстро, постоянно мешаясь меж собой, перебивая, хохоча и ведя себя, как, наверное, вели себя древние римляне, получив лучшие места в Колизее и спешащие туда. На раскрасневшихся лицах жадное нетерпение, тем более странное для попаданца, что он знает своих друзей с другой, лучшей стороны, и никак не предполагал за ними этакой кровожадности!

' – Это, наверное, то же самое, что и ужастики через сто лет, это же не делает тех, кто их любит смотреть, плохими людьми⁈' пытается он не то утешать себя, не то анализировать происходящее, но выходит скверно. Все эти разговоры…

… и он сам не заметил, как поддался моменту, поддался жажде крови, жажде зрелища, от которого кровь застынет в жилах, а потом, наверное, все ощутят себя живыми.

– … живыми, чёрт подери! – в тон его мыслям патетически воскликнул Эжен, взмахивая руками, – прочь тоска, прочь чёртов сплин, приходящий в нашу прекрасную Францию вместе с англичанами, привыкшими киснуть в своих туманах и привозящих свою кислятину, свои кислые физиономии и протухший взгляд на мир сюда, отравляя наши жизни!

– Простите, дамы, – спохватился он, винясь, хотя и не слишком всерьёз, – вырывается!

– Ничего, ничего, – сказала одна из девушек, – это из глубины души, искренне, это не грубость, а порыв чувств!

– Вы совершенно правы, мадемуазель, – расшаркался Эжен, не сбавляя шаг, – недаром именно женщин называют лучшей половиной человечества!

Он рассыпался в комплиментах, вызвав что-то вроде эпидемии, и компания на несколько минут стала необыкновенно куртуазной, любезничая со своими спутницами. В иное время подобная выспренность, с пасторальными отсылками и разного рода любезной натужностью, вызвала бы у Ежи скуку, если не раздражение. Но сейчас…

… право слово, это сто крат лучше воспоминаний о платочке, смоченном в крови одного из именитых преступников, который Лола хранит, как детскую (!) реликвию, приносящую удачу.

– Увы мне, – вздохнул долговязый бретонец, – но после войны, после ада Севастополя, я иногда чувствую себя не вполне живым, гуляя по улицам Парижа! Кажется иногда, что я уже умер и брожу среди асфоделей в царстве Аида, не зная ни любви, ни привязанностей, ни самого себя.