Текст книги "Старые недобрые времена 2 (СИ)"

Автор книги: Василий Панфилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

… и из дерринджера, в упор, вдавив ствол в живот…

… а потом был провал в памяти, и Ванька очнулся, стоя на колене перед мёртвым телом, с окровавленным ножом в руке, и рычаньем, которое затихает в горле.

– Чёрт, чёрт, чёрт… – зачастил Ванька срывающимся шёпотом, оглядываясь по сторонам и готовый…

… он и сам не понял – бежать, или убивать возможных свидетелей?

– Чёрт… – ещё раз оглянувшись, быстро обыскал убитого, ни чувствуя никакой брезгливости или опаски.

– Письмо… – прошипел он, достав из-за пазухи Бартоша конверт, простреленный, а позже пропитанный кровью, – дьявол! Всего-то⁉ Впрочем, какая теперь разница? Да и поделом!

Не долго думая, свернул письмо в несколько раз, надёжно обмотал в носовой платок и спрятал в кармане, надеясь разобраться потом. Затем, по приобретённой в Севастополе привычке, наскоро, не думая, обыскал поляка, бездумно экспроприировав несколько франков, золотые часы, наваху с перламутровыми накладками на рукояти и дешёвый револьвер с коротким стволом и тремя патронами в барабане.

– Так… – судорожно оглядевшись, он попытался привести в порядок обрывки мыслей, и, обтерев рукоять ножа, сунул его в руку убитого, пытаясь представить ситуацию таким образом, что поляк успел кого-то ранить, и пусть, чёрт их дери, ищут этого неизвестного!

– Криминалистика сейчас не развита, – пробормотал он сдавленно, – так что буду надеяться…

Он резко развернулся на шорох, готовый…

… но это оказалась всего лишь ещё одна тощая пугливая кошка, вылезшая из какой-то дыры. Кошка, напугавшаяся больше него самого, пробуксовав на месте кривыми лапами, убежала прочь, заставив его выдохнуть и чертыхнуться с кривой усмешкой.

– Та-ак… – чуть помедлив, попаданец не пожалел драгоценных секунд, и с колотящимся сердцем оттащил тело чуть подальше, чтобы оно, при некотором везении, не сразу бросилось в глаза.

– А теперь… – подняв воротник и плечи, и опустив голову вниз, он быстрыми шагами двинулся прочь, старательно отыгрывая человека, который заблудился в этом чёртовом еврейском гетто, и сейчас озабочен лишь тем, как побыстрее отсюда выйти!

Через несколько десятков шагов он встретил дремлющего на солнце ветхого старика в компании дряхлой собачонки и мелкого мальчишки лет трёх, с задумчивым видом ковырявшегося в носу, проводившего прохожего рассеянным взглядом и вернувшегося к изучению недр.

' – Дьявол!' – ругнулся про себя попаданец и ускорил шаги, поймав себя на страшненьких мыслях о том, что, пожалуй, их стоило бы ликвидировать…

Свернув за угол и оглянувшись, он резко сдёрнул с себя шейный платок, пригладил волосы на бакенбардах и голове иным образом, и, достав из саквояжа старую одежду, быстро переодел сюртук. А потом, нервно оглядываясь и прыгая на грязной мостовой, не попадая ногами в штанины, натянул и брюки.

Выскочив из гетто совершенно переменившимся, быстро дошёл до конки, и, всё ещё пряча лицо, протиснулся назад, усевшись на неудобную скамью. Двумя часами позже, основательно запутав следы, он вернулся в отель, донельзя вымотанный постоянными попытками уловить слежку и размышлениями о том, действительно ли он оторвался, или может, просто не видит филеров в силу неопытности⁈

' – Время!' – мысли в его голове, как часовой механизм с испорченным таймером. Вот-вот рванёт, но когда…

Бог весть, сколько там правды в словах соседа, утверждающего, что иногда достаточно просто сменить адрес, чтобы полиция потеряла тебя, но он надеется, что это так! А уж адрес он сменит на совесть… а заодно, пожалуй, имя и гражданство.

… впрочем, с последним проще всего поскольку гражданином он, собственно, и не является, а подданным быть отказывается.

В номере, быстро собрав вещи, покусал губу, силясь понять, как лучше поступить – впихнуть наиболее ценные вещи в саквояж, бросив остальное в отеле и выйдя как бы по делам, с тем, чтобы не возвращаться, или просто съехать? В обоих случаях есть свои плюсы и минусы…

– По делам, – не сразу постановил он, сразу же засомневавшись в решении, но всё ж таки принимаясь укладывать наиболее ценные вещи в саквояж, решив оставить в номере бельё, несколько книг, привезённых из Лондона, и…

… впрочем, саквояж оказался более вместительным, нежели он ожидал.

– В баню, – без нужды сообщил он портье, выходя на улицу.

' – Зачём я ему это сказал⁈ – попаданец тут же начал грызть себя поедом, – Какая ему разница⁈ Ушёл и ушел… ладно, чёрт с ним!'

Возле входа он, старательно делая вид, что никуда не торопится, и, разумеется, не волнуется, натянул на лицо улыбку, без нужды достал часы, откидывая крышку. Циферки прыгали перед глазами, не желая складываться во что-то осмысленное, ну да и чёрт с ними…

' – С-сука… – сглотнул он, стараясь не глядеть в сторону фигуры в несколько нелепом лёгком пальто не по росту, стоящей метрах в тридцати от отеля, – следят, значит?'

Альфред, один из шапочных знакомых, не поляк, а француз, но мало ли, что можно наплести человеку… да и может, они из этих… из сочувствующих! Р-романтика освободительной борьбы, чтоб её!

Если не нужно ничем жертвовать, а только лишь шуметь в кафе, обсуждая и осуждая, да изредка выполняя просьбы товарищей, это ж как удобно! Уже и не обыватель, не филистер, а сумрачный герой, человек, борющийся за свободу… не покидая зону комфорта.

'– Сука… – кипя ненавистью, подумал Ванька, стараясь не оглядываться, и неспешно пошёл прочь, делая вид человека, не занятого решительно ничем. Отойдя достаточно далеко, чтобы не быть увиденным из отеля, он поймал фиакр, вскочив в него едва ли не на ходу.

– Елисейские поля! – коротко приказал он немолодому кучеру, в чертах лица которого проглядываются арабские или африканские предки, – Да побыстрее!

Коротко оглянувшись назад, Ванька не увидел погони, но это ничего не значит, а он, если что, готов убивать, отстаивая свою свободу и права…

… право быть собой. Даже под чужими именем…

* * *

Альфред, тем временем, близоруко поглядывая на неверные часы, вздыхал, топчась на месте и с каждой минутой склоняясь к мысли, что над ним, наверное, пошутили друзья, и славная курносенькая Жаклин, сероглазая и веснушчатая, наверное, не придёт.

– Дурная шутка, – решил он получасом позже, и, в сердцах бросив на мостовую несколько истрепавшийся букетик, решительно ушёл прочь, обещая непременно высказать друзьям всё, что он о них думает!

* * *

В Париже сейчас разгар весны, и ах, какая это весна! Цветут розовые каштаны, изящные кашпо на окнах домов и крохотных балкончиках, витрины магазинов цветут новыми коллекциями, а девушки…

… ах, как они расцвели этой весной, как они хороши! Не всегда красивы, но почти всегда грациозны, милы, очаровательны, и умеют себя подать, со всеми недостатками и уже тем более достоинствами – так, что голова идёт кругом и хочется влюбится! В первую встречную, и во вторую…

Одна лёгкая улыбка, один кокетливый мимолётный взгляд, и сердечная контузия делает мужчину шальным, готовым на любовные безумства, на глупости, на преступления.

Цокот каблучков по мостовым, грассирующий говор, уличные артисты, и везде – цветы, цветы…

Они распускаются на деревьях и на окнах домов, бутоньерки, пусть даже самые дешёвые, у кучеров и полицейских, у дам, уличных мальчишек, и, кажется, у последнего уличного бродяги!

Везде продавщицы цветов, юные и миловидные…

… а иногда не очень, но всегда, неизменно очаровательные!

Всё это резко, до боли, до крови, до впивающихся в ладони ногтей режет душу, кажется издёвкой, нарочитостью, дурным фарсом!

Почему…

… а дальше он сформулировать не может, но – до ненависти, до крика, до готовности убивать и быть убитым.

Он хочет туда, в весну, в любовь, в беззаботность, в юность, в безоглядные чувства раз и навсегда, но…

Почему⁈ Почему они не могут оставить его в покое⁈ Он человек, он хочет жить, хочет быть свободным…

… а они хотят обратного, все! Все!

Поляки, чёрт бы их побрал… недавняя симпатия к угнетённой нации, за минувшие дни сменилась глухой, тяжёлой неприязнью. Это ещё не «так им и надо», но… к чёрту поляков! Помогать? Обойдутся! Сами!

А русские и не очень русские представители Российской Империи? Какого чёрта⁈ Он хотел забыть прошлое, как затянувшийся страшный сон!

Отомстить Борису Константиновичу за… за всё! За обман, за Глашу, за…

… но только лишь ему! Только!

Живите, чёрт вас подери, как хотите! Помогать? А как? Чем⁈

Технологиями? А зачем⁈ Все они, и скорее рано, нежели поздно, окажутся в Германии, во Франции, в Британии, и вот уже Россия будет покупать в Европе станки, пароходы, пушки…

Месторождениями? А какая, к чёрту, разница, только и всего, что Великие Князья станут оставлять в Париже и Баден-Бадене много больше денег, чиновники начнут смелее воровать, да Его Величество, быть может, затеет очередное прирастание землями, да построит, заказав в Европе, десяток бестолковых броненосцев.

Хотел уйти, забыть… да может быть, чуть позже, после передышки, помогать с большой оглядкой землякам, оказавшимся на чужбине. И упаси Бог от Большой Политики и поддержки революционеров… наелся! Может быть, точечно… и то не факт.

А теперь, когда помимо поляков, за ним охотятся ещё и агенты правительства или высокопоставленных чиновников, он это не забудет… и не простит! Аукнется вам, сукины дети… и ох, как аукнется! Он ещё не знает, как, но…

– Приехали, месье, – прервал размышления извозчик, и Ванька, коротко кивнув, вцепился в ручку саквояжа и сошёл с фиакра, оглядываясь вокруг цепкими, холодными, немигающими глазами. Вдох, выдох…

Огромный, величественный вокзал в иное время заставил бы его забыть обо всём, и потратить не один час на изучение архитектуры, смелых для этого времени технических решений, да прикидок, а что здесь можно улучшить? Пусть даже с учётом технических возможностей этого времени и некоторого консерватизма общества… но он, чёрт подери, наверняка бы нашёл!

Но это в другое время, а сейчас – здание вокзала как часть вражеских укреплений, и даже насыпь, приподнимающая его над землёй, предназначенная для защиты от наводнений, кажется лишь дополнительной защитой от вражеских сапёров! От него…

… и, чёрт подери, он мог бы…

Поймав себя на том, что мысленно рассчитывает количество пороха, тоннели и сложности работ, Ванька, кривовато усмехнувшись, тряхнул головой. Потом… всё потом!

Сейчас ему нужно пройти во вражеское укрепление…

' – На вокзал' – мысленно поправился он, но вышло так себе…

Вся эта публика – провожающие, отправляющиеся, праздные зеваки, полицейские, носильщики и торговцы – часть обороны вражеского укрепления!

Вдох, выдох…

Прислонившись к чугунному фонарному столбу, он, достав часы, посмотрел без нужды на часовую и минутную стрелки, не видя их. Кислый, чуть едкий воздух, заполненный угольной копотью, запахами смазки, металла, прогоняется через лёгкие. Запах прогресса.

Немного отошёл… и, старательно сделав вид человека скучающего, вспоминая иногда, что надо моргать, начал оглядываться по сторонам.

Возле газетного киоска человек в высоком цилиндре неторопливо подбирает прессу в поездку, чтобы не так скучно было в пути. Долговязый, одетый по английской моде…

… и сердце тревожно кольнуло. Маменька…

Да ну нет, бред! Совпадение, разумеется, просто совпадение.

Вот женщина в трауре, которую осторожно ведёт под руку тощий, голенастый веснушчатый подросток, уже несколько выросший из своей одежды. Очевидно, это семья, убитая горем… нет, такое не сыграешь.

Тучный старик с папкой подмышкой, весь в чёрном, основательный, похож на разжиревшего, откормившегося на падали ворона. Вернее всего, это провинциальный нотариус, ездивший в Париж по делам. Есть в нём что-то такое…

Компания офицеров, блестящих, звенящих… шпоры, аксельбанты, эполеты, ордена и медали. Руки в белых перчатках то на эфесах парадных клинков, то на усах, в глазах – огонь недавних победителей, которые смогли, и которые – живы! Вопреки всему! Сейчас пора награждений и повышений… а если и нет, то именно сейчас, если они холосты, пора свататься к богатым наследницам, потому что победителям можно если не всё, то много больше, чем простым смертным!

Двое полицейских чуть поодаль идут, вглядываясь в листок с ориентировками, который один из них, коренастый усач с плотным животиком, держит в руке, и сердце затопил липкий страх. Вот они проходят мимо…

… прошли. Дышать, дышать… дышать, чёрт побери! Задышал…

Отлепившись от фонарного столба, пошёл в сторону кассы, старательно огибая людей и светски раскланиваясь с дамами. Как все…

… а главное, оставляя позади полицейских. Ах, как сжалось сердце, когда они подошли вплотную… но теперь всё позади, просто следует быть осторожным и внимательным.

Здесь, на вокзале, нет ещё того привычного столпотворения, поездки по железной дороге уже не диковинка, но ещё и не обыденность!

Позади офицеры и полиция, подозрительный долговязый тип, одетый по английской моде, и вот наконец касса, с любезным, предупредительно-вежливым кассиром, красивым молодым мужчиной лет двадцати пяти.

Короткая беседа, перебор прибрежных городов, отрывистая легенда о сложной имущественной тяжбе, из-за которой он срочно, бросив все дела, вынужден плыть за океан. Время, месье, время… эти янки… ну, вы же понимаете, месье!

Легенда короткая, придуманная наспех… да и нужно ли больше? Несколько слов, рассеянные, довольно-таки расплывчатые ответы, и кассир, если ему этого захочется, остальное додумает сам! А нет… так многие ли откровенничают с кассирами, выкладывая им всю подноготную?

Получив билеты до Кале, он отошёл, сверился с отпечатанным на них временем, с часами… и закусил губу. До отправления ещё почти полтора часа, и проводить их здесь, на вокзале…

' – А с другой стороны, я уже на вокзале, и значит, какую-то проверку уже прошёл, – попытался успокоить себя попаданец, – Та-ак… нужно успокоиться, вести себя естественно! Естественно, да…'

Чуть подумав, он отправился в ресторан, заказав что-то простое, и быстро, совсем не во французском стиле, расправившись с едой, не ощутив, да и не вспомнив потом ни вкуса, ни названия, ни цены.

Времени, между тем, остаётся достаточно, и Ванька, подхватив саквояж, отправился-таки на экскурсию по вокзалу, стараясь делать вид человека, не озабоченного серьёзными проблемами. Во всяком случае, не большими, чем у обычных молодых людей…

По вокзалу прошлись служители, напоминая пассажирам, какие поезда с каких именно платформ отправляются, по необходимости указывая дорогу и помогая с багажом, и Ванька, подхватив саквояж, с облегчением отправился в нужную сторону.

' – Чёрт' – мысленно ругнулся он на себя, припоминая, что кассир, кажется, спрашивал что-то о выборе вагона, но он не то прослушал, не то недопонял его…

Впереди паровоз – маленький, неказистый, открытый всем ветрам и непогодам. Сзади платформа с углём, и сразу за ней его вагон – крохотный, на два купе, каждое из которых имеет свою дверь…

… и разумеется, никаких стекол, и уже тем более, туалета! Терпите, господа…

Деревянные ставни, довольно таки широкие, но не очень удобные сиденья, набитые конским волосом, с валиком по центру, узкий стол, на который можно разве что положить на время газету…

… и попутчик. Плотный, осанистый мужчина с брюшком, но, помимо брюшка, у него в наличии неслабый разворот плеч и широкие ладони с ещё не сошедшими мозолями от палаша и поводьев.

– Месье, – коротко кивнул Ванька, усаживаясь на своё место и заталкивая саквояж под сиденье.

– Месье… – чуточку запоздало поклонился сосед, возящийся с куда как более объёмным баулом и корзиной.

– Да чтоб тебя, – в сердцах пробормотал сосед, пытаясь пристроить корзину.

… на русском.

Ванька, услышав русскую речь, чуть дрогнул было, поплыл, но тут же подобрался, собирая, как паззлы, всю палитру сложных мыслей и эмоций. Мир вокруг привычно выцвел, потускнел.

Движения, и без того скупые, плавные, стали вовсе уж пугающе расслабленными, с той ежесекундной готовностью к моментальному взрыву, к действию, к готовности бить насмерть и отражать удары, что поймёт только тот, кто воевал, и всерьёз.

Лицо его, впрочем, даже не дрогнуло, так ведь и учили…

… палкой науку вбивали.

А в голове гул, и мысли, мысли, мысли… Русские? Поляки? А может…

… да всё может быть!

Сразу просчёт вариантов – если, если, если…

… но попутчик не торопится ни бросаться на него с ножом, ни вытаскивать пистолет, ни демонстрировать грозные бумаги. Ни-че-го…

Рослый, плотно сбитый, несколько излишне упитанный, и пожалуй, рыхловатый на вид. С видимой ленцой, с повадками человека, любящего вкусно и плотно покушать, хорошенько выпить, перекинуться в картишки, дымя сигарой, он не выглядит ни опасным бойцом, ни интеллектуалом.

Внешность, впрочем, бывает обманчивой, и попаданец знает это лучше других. Таких вот плотных, неспешных, флегматичных мужчин, в доли секунды преображающихся в разъярённого медведя, он достаточно видел на бастионах.

Да и тем более, кавалерист… что предполагает куда как неплохую физическую подготовку, пусть даже и в прошлом. Недавнем…

Попутчик тем временем, покашливая в кулак, устроил свои вещи, устроился сам, и, поёрзав на сиденье, решил завести разговор.

– Простите, месье, – начал он, с некоторым усилием подбирая слова, будто вспоминая полузабытое, – мы, кажется, некотором образом попутчики? Позвольте представиться – Бутраков Алексей Дмитриевич, помещик и отставной военный, да-с…

– Но это, месье, дело прошлого, знаете ли! – неловко побагровев, спохватился Алексей Дмитриевич, кашлянув в кулак, – Ещё до всего этого…

Он сделал странный жест рукой, волнообразно поводя её перед лицом, будто отмахиваясь от мошки.

– Да-с… до всего… – покивал мужчина, неловко дёрнув плечом на паузе, – Война, знаете ли, она никому…

Окончательно смутившись, он побагровел ещё сильнее и замолк, пряча смущение за надсадным кашлем в кулак.

– Аксель Эльзассер, – когда пауза стала вовсе уж неприличной, коротко, продавив желание отмолчаться или сказать что-нибудь этакое, представился попаданец, едва заметно склонив голову.

– Вы француз, не правда ли? – не обратив внимание на откровенное на нежелание общаться, невесть чему обрадовался попутчик, выдохнув и быстро заговорив, торопясь выталкивать из себя слова, комкая самым решительным образом, – Это, знаете ли, чувствуется! Все эти манеры, стать… франки, знаете ли, благородная нация! У вас даже крестьяне, они такие, знаете ли…

Снова неопределённый жест рукой и неловкая пауза, будто предполагающая, что собеседник сейчас глубокомысленно вскинет бровь, покивает и договорит за него, после чего разговор пойдёт по некоему алгоритму, привычному Алексею Дмитриевичу.

Попаданец, впрочем, не спешит придти на помощь, равно как и не демонстрирует переизбыток дружелюбия, держась с вежливой отстранённостью…

… или вернее – настороженностью. Вежливой.

Паровоз дёрнулся, загудел, выбросил клубы чёрного едкого дыма, и состав, несколько раз судорожно отряхнувшись всей своей шкурой, с морской тошнотной раскачкой начал выбираться с вокзала, и разговор встал на паузу. Пассажиры, спасаясь от едкого дыма, тут же прикрыли ставни, так что в купе стало довольно-таки темно.

– С вашего позволения… – буркнул помещик, пересаживаясь поближе к окошку и приникая глазом к щелочке. Ванька, чуть помедлив, последовал его примеру, глядя на уплывающие вдаль перроны и провожающих. Видно не то чтобы хорошо, но паровоз пыхтит вовсе уж отчаянно, да и ветер, будто назло, кидает клубы дыма в их сторону.

Вскоре, впрочем, топка паровоза прогрелась, дыма стало изрядно поменьше, да и ветер сменился, так что они рискнули открыть окно, глядя на парижские пригороды, мелькающие за окном с просто невообразимой скоростью, чуть ли не под двадцать миль в час!

От скорости, от видов, от острого осознания времени, в котором он оказался, и в котором отныне вынужден жить, попаданца охватила тоска, так что он не сразу понял, что русский помещик уже возобновил разговор, и, подбирая слова и постоянно запинаясь, рассказывает что-то.

– Я, знаете ли, в отставку ещё до… – попутчик замолк, замялся, не зная, как лучше сказать, – до известных событий вышел! Штабс-ротмистр в кирасирском полку, это довольно-таки серьёзно!

Он приосанился, разгладил усы и положил левую руку на бедро, зашарив было в поисках эфеса, но не найдя, кашлянул смущённо.

– Всякое, знаете ли, бывало… – он выпрямился ещё сильнее и важно покивал в такт мыслям, – Всерьёз не воевал, но и внутри Империи бывает, знаете ли, неспокойно, да-с… Но вот наследство получил, и пришлось в отставку подавать, имение в порядок приводить! Ну а потом, изволите видеть, мы, знаете ли, тоже патриоты, да-с! В ополчение записался…

Слушать эти откровения Ваньке тяжело, да и смесь французского с нижегородским, это то ещё мучение! Словарный запас у отставного штабс-ротмистра вполне приличный, но несколько громоздкое и не всегда правильное построение фраз, очевидное отсутствие языковой практики и тяжёлый акцент делают его речь более чем непростой для восприятия.

– … я, знаете ли, не трус, но наше дворянство, ну то есть губернское, – без нужды уточнил попутчик, – упросило меня, знаете ли, снабжением заняться. Это ведь, если кто понимает, тоже фронт, да-с… те ещё боевые действия подчас!

Бутраков пустился в рассуждения, перемежая их воспоминаниями, подводя всё к тому, что он, русский дворянин, занимаясь снабжением войск, проявил чудеса героизма и здравого смысла, едва не договорившись до того, что это де не на Бастионах под пулями, бездумно! В тылу, в снабжении, вот где настоящий героизм требовался, и полководческие таланты, да-с!

Попаданец, в бытность свою лакеем, слушавший подобные разговоры, десятки, если не сотни раз, остался к подобной риторике равнодушно, но не без труда удержал лицо, слыша знакомые имена, номера полков и географические названия…

… вот только интерпретация!

Он, зная ситуацию со снабжением не понаслышке – сперва как писарь при штабе, потом как ополченец при бастионах, и, наконец, как лакей чиновника, непосредственно занимавшегося снабжением, понимает много больше, чем, очевидно, хотелось бы попутчику…

… и это совпадение заставляет попаданца ещё больше нервничать!

А попутчик, как назло, сыплет именами и фактами…

… и ведь близко всё, близко, чёрт подери! Понятно, что это не морской бой, да и не видел он этого чёртова Бутракова…

' – … а вот наоборот совсем не факт! – пришло в голову попаданцу, – может, и пересекались где! Понятно, что на лакеев никто внимания не обращает, но…'

Это самое чёртово «Но» бьёт набатом в груди, и каждое слово, каждый жест попутчика разбирается на составляющие. Где подвох⁈

А если подвоха ждать, если его искать…

… и если разного рода двусмысленности могут маскироваться незнанием языка, то удивительно ли, что он его находит⁈

' – Сам себя накручиваю, – попытался было успокоиться Ванька, зная не понаслышке, сколько разного рода чиновников военного ведомства, интендантов, ополченцев от дворянства и прочих маркитантов крутилось по тылам, зарабатывая себе кто копеечки, а кто и кресты к ним, – совпадение! Смысла нет такую сложную игру затевать. Никакого!'

Бутроков же, посчитав, что достаточно расшаркался комплиментами, перешёл к осторожной, с множеством реверансов, критике французской армии.

– Некоторая, знаете ли, театральность… – он неопределённо поводил руками, не вдаваясь в подробности, – излишняя, на мой взгляд, знаете ли! Да и солдаты ваши, слишком они, знаете ли, высокого о себе мнения, да-с!

– У нас же как? – он подкрутил ус, – Приказано умирать, ну и идёт… а за что и почему, так офицеру виднее!

По-видимому, у Ваньки, провалившегося после таких откровений снова на Бастионы, что-то отразилось в глазах…

– Впрочем, чего это я⁈ – несколько нервно рассмеялся попутчик, – В каждом монастыре… в каждом монастыре свой устав, так вот! Да-с…

– Французы всё ж таки известные рыцари, – за каким-то чёртом принялся он рассуждать, – а британцы, как по мне, несколько всё ж таки торгаши, знаете ли…

Он ещё некоторое время высказывался в таком духе, пребывая, кажется, в полной уверенности, что его попутчику подобные словеса приятные и едва ли не лестны.

– А вы, месье, полагаю, учитесь? – наконец поинтересовался он, – Сорбонна?

Ванька коротко склонил голову, и помещик, подкрутив ус, преисполнился уверенности как в собственном интеллекте, так и в том, что они ведут оживлённую дружескую беседу, принявшись токовать дальше, тяжеловесно и бессистемно переползая с темы на тему.

Возле Компьеня попутчик сходил, и загодя, задолго до станции, начал возиться с багажом, нервно поглядывая то на часы, то в окно, ёрзая на лавке и шумно, прерывисто вздыхая. Наконец, поезд стал тормозить, и Бутраков, не дожидаясь окончательной остановки, встал, поднял воротник и подхватил саквояж, и тут же опустил его, пытаясь привести себя в порядок перед небольшим зеркалом, висящим в купе.

Но последние десятки метров поезд доезжал дёргаясь, судорожными рывками, отчаянно скрежеща и лязгая, раскачивая вагоны и выпуская пар, так что помещик, постояв так некоторое время, уселся, а вернее, даже упал назад, на сиденье, выглядя откровенно нелепо.

– Да вот, знаете ли… – раскашлялся он в кулак, – поспешил!

Он говорил ещё что-то, но лязг, скрежет и гудки решительно заглушали все его слова.

Наконец, поезд остановился, и Бутраков, многословно и путано распрощавшись, уже почти выходя, вдруг остановился и быстро, остро глянув на отвернувшегося Ваньку, улыбнувшись едва заметно и очень нехорошо.

Будто старая кожа сползла со змеи, и под этой маской оказался кто-то другой…

… показалось⁈

Ванька, видевший этот взгляд в зеркале, не знал… потому что может быть, это просто паранойя, а может быть…

… и нет.