Текст книги "Старые недобрые времена 2 (СИ)"

Автор книги: Василий Панфилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Локтевая защита, несмотря на тренировки, ещё не впечаталась в подсознание, и попаданцу пришлось себя контролировать, не поддаваясь инстинктам, осторожничать. Гарри, пару раз налетев кулаками на его локти, тоже стал заметно осторожней, и бой, и без того не слишком яркий, стал вовсе уж скучным.

Длилось это достаточно долго, во всяком случае, много, в разы дольше стандартного раунда и зрители, не слишком довольные скучным, по их мнению, ходом поединка, в котором кулаки вколачиваются в одну единственную физиономию без какого-либо ответа, да и то не слишком часто, засвистели и загудели, выкрикивая комментарии, обидные для обоих бойцов.

– Гарри! Ты боец или манекен⁉ – это, как мельком заметил попаданец, прокричал мелкий, крысиного вида человечек, сам по виду ни разу не боец. Но какой праведный гнев на шерстистой остроносой физиономии!

– Да! Вилли правильно говорит! – поддержал крысёныша одышливый, неряшливый толстяк с багровой физиономией и огромной сигарой, – Чего встал? Чисто ветряная мельница молотит, один только воздух грабками цепляет! Дерись, чёрт подери! Дерись!

– Эй, поляк! – орут другие, – У вас там в вашей польской московии все такие трусливые⁈ Что ты бегаешь, как баба⁈ Встань твёрдо и дерись, как мужчина! Лицом к лицу!

Справедливости ради, нашлись и зрители, оценившие тактику и технику попаданца, то бишь Джорджа Смита.

– Он джентльмен, и он, могу Богом поклясться, фехтовальщик не из последних! – Восторженно утверждает изысканно одетый молодой человек байронического вида, – А фехтование есть искусство наносить удары, не получая их! Требовать от джентльмена подставлять физиономию под кулаки простолюдина просто для того, чтобы толпе было веселее – нонсенс!

Но таких, увы, в толпе явное меньшинство, и Гарри, разом за разом получая по физиономии и слыша выкрики толпы, потерял хладнокровие и начал атаковать.

Работа ног у него почти никакая, но силы, скорости, решительности и бойцовского опыта ему не занимать! Ну а Ванька, несмотря на все свои знания и толику тренированности, да-алеко не профессионал…

Приняв несколько увесистых ударов на предплечья и изрядно отсушив их, попаданец принялся уклоняться, нырять…

… и вот последнее – точно зря! Чудом, фактически в последний момент он успел выставить локоть навстречу колену, летящему в физиономию, но и так его изрядно отбросило назад!

Толпа взревела восторженно, подзуживая и выкрикивая как хвалу, так и оскорбления – в зависимости от сделанных ставок и прочих переменных.

' – Чёрт… – отскочив назад, Ванька заплясал вокруг противника, собираясь с мыслями и переосмысливая тактику, – прошляпил момент! Можно ж было, когда колено блокировал, подцепить и уронить его, да по жёсткому притом! Правилами же можно!'

Уклонившись от хука справа и частично приняв на блок удар левой, попаданец сблизился-таки, и впечатал с левой противнику в печень… увы, но недостаточно сильно, так что пришлось, спасаясь от удара локтем сверху, уходить назад.

' – Опять… – досадливо отметил он, – сближение, удар, можно было на бросок вывести!'

Чертыхнувшись про себя невесть откуда взявшейся не то брезгливости, не то дурной бережливости, когда возможное падение на грязную землю, с которой наскоро, ногами, смели дерьмо, крысиные трупики и разного рода сор, кажется страшнее возможности получить по физиономии, Ванька снова заплясал вокруг противника.

Уклонившись от размашистого удара и приняв второй на локоть, он сблизился с Гарри и провёл неплохую серию, впечатав левой в печень, правой в солнечное сплетение, и снова левой в челюсть, но увы, эффективность серии снова оказалась недостаточной, и…

' – Чёрт! Да он же чем-то закинулся! – осознал попаданец, увидевший глаза противника с близкого расстояния, – Боли, похоже, почти не чувствует!'

Ответный удар локтем, хоть и смазанный, выбил из него мысли, и, попробовав отшагнуть, Ванька наткнулся на зрителей, которые, он мог поклясться, были как минимум на метр дальше! Пришлось ввязаться в ближний бой, принимая удары на локти и предплечья, на наклоненный лоб, и несколько раз, пусть и вскользь, на корпус.

Запах звериного, застарелого пота противника, тяжёлое, смрадное дыхание, капельки слюны и пота, летящие ему в лицо, вызвали у попаданца резкое отторжение, так что локтями и кулаками он заработал усиленно, вбивая своё омерзение в мокрое от пота тело бойца. Попытки Гарри войти в клинч, провести борцовский захват или ударить головой он пресекал максимально жёстко, и в какой-то момент сам, пользуясь тем, что рост у него чуть ниже, чем у противника, довольно удачно влупил лбом, попав, кажется, по зубам.

Вывернувшись наконец, выйдя на простор фактически по ногам зрителей, он перевёл дыхание, оценивая своё состояние и состояние противника.

' – Херово, – хладнокровно подумал он, чувствуя, как гудят руки, – отбил предплечья к чёртовой матери! Я всё ж таки не каратист, не думал, что нужно набивать не только кулаки, но и предплечья с локтями!'

Наскоро вытерев лоб, попаданец стряхнул за землю розовый, перемешанный с кровью пот, и снова заскользил к противнику, беря инициативу на себя.

– Давай, Гарри! – заорали в толпе, – Покажи этому полячишке, как дерутся британцы! Вперёд!

– Размажь слэйва! – послышался гундосый голос, и кто-то захохотал сумасшедшей гиеной. Тут же, будто по сигналу, на попаданца посыпались вовсе грязные оскорбления, а Гарри, выцепив взглядом кого-то из зрителей, кивнул и решительно пошёл в атаку. У него будто открылось второе дыхание, кулаки заработали, как паровые молоты, а на окровавленном лице с тесно стиснутыми зубами читалась решимость сдохнуть, но не проиграть!

Ванька, не желая ввязываться в мясорубку, снова заскользил по площадке, кружа вокруг, а Гарри наседал, не обращая внимания на увесистые плюхи, от которых его лицо стало похоже на отбивную. Он, похоже, пошёл ва-банк, и эта решимость, чёрт подери, заставляет быть осторожным!

Р-раз…

… и в попытке уйти от противника, Ванька наткнулся на зрителей, которые, он мог бы в этом поклясться (снова!) ещё пару секунд назад были метра на полтора позади!

А Гарри, полыхнув торжеством на окровавленной физиономии, бешеным быком бросился на попаданца, сигналя глазами кому-то в толпе!

' – Чёрт тебя…'

Ванька, резко, с разножки подавшись навстречу, качнулся корпусом в сторону. Прикрываясь предплечьем, в длинном выпаде всадил в колено под рёбра противнику, а потом, не останавливаясь, открытой ладонью не ударил, а скорее вздёрнул за лицо согнувшегося бойца, поднимая его, и…

… локтем снизу! Нокаут…

* * *

Хмурая физиономия, отражающаяся в облупившемся зеркале крохотного номера, сейчас, на следующее утро после боя, обмазанная вонючей, но, по уверению аптекаря, весьма действенной мазью, выглядит сносно. По крайней мере, в Ванькиной жизни были куда как худшие эпизоды, даже в той ещё, мирной, и, в общем-то, безопасной жизни, он пару раз огребал в школе сильнее, чем сейчас. Ах, детство, чудесная пора…

Лицо, не считая сечки на скуле и лёгкого, почти незаметного бланша под левым глазом, почти не пострадало. Сечки на лбу и отбитые предплечья, наливающиеся интересным колером, в общем, не в счёт…

… а вот самолюбие пострадало, да ещё как!

Здесь всё разом! И то, что его, такого умного развели, подловили на самолюбии, стравили с профессиональным бойцом, и…

… в общем, собой попаданец недоволен более чем!

– Возраст, – мрачно сказал он, констатируя очевидное, – а ещё – гормоны! А ещё, скорее всего, это было не в последний раз…

– Суки, – добавил он, чуть помедлив, – мудаки еба…

Ругательства, равно как понимание, что не он первый, и не он последний попадается на такой развод, принесли некоторое облегчение. Даже его кручёные знакомые из той, прошлой жизни, влетали порой куда веселей… хотя казалось бы!

– Хороший повод пересмотреть некоторые моменты жизни, – мрачно сказал он, впадая, как это свойственно иногда подросткам, в излишний пессимизм.

Вспомнив, как импровизированный ринг внезапно уменьшался, он поклялся себе запомнить, что если игра идёт по чужим правилам, на чужой территории, то правила эти могут измениться в любой момент!

Осторожно умывшись, Ванька нанёс на лицо мазь, стараясь не думать, из чего она сделана, промокнул чистой тряпочкой излишки, а потом той же тряпочкой, смочив её водой из кувшина, обтёрся, и принялся одеваться, непроизвольно морщась от резких движений. Зубы, поводив по ним языком и поскалившись в зеркало, сегодня он решил не чистить, лишний раз не тревожа.

Вроде и не прилетало вчера по ним, и губы не разбиты, а поди ж ты… ноют, и неприятно так! Куда уж там лезть с жёсткой щёткой из свиной щетины…

Кстати…

… выдвинув ногой ночной горшок из-под узкой кровати, он воспользовался им по назначению, ностальгически вспоминая былые удобства.

Спустившись вниз, Ванька сухо кивнул портье, и, выйдя на улицу, встал неподалёку от входа, болезненно щурясь на бледное, в кои-то веки выглянувшее солнце.

' – Ушиб всей бабки, это вполне себе диагноз' – вспомнив известный анекдот, непроизвольно усмехнулся попаданец, примеряя его на себя. Настроение от анекдота, впрочем, не улучшилось.

– Парламент в Ирландии выдвинул требования! – истошно заорал мальчишка газетчик, и попаданец, непроизвольно поморщившись от крика, подозвал мальчишку к себе, решив, что привычная утренняя медитация с газетой за чашкой кофе поможет привести мысли в порядок.

– О переговорах с Россией что-нибудь есть? – вяло поинтересовался он у мальчишки, бледного, золотушного вида, но с умными, не по возрасту, глазами, и, на удивление, чистенького, хотя и бедно одетого.

– Есть, мистер! – звонко отозвался тот, весело вытягиваясь в струнку и шутливо отдавая честь, а потом подмигивая обоими глазами по очереди, что вышло очень забавно, о чём мальчишка, очевидно, прекрасно осведомлён, – На второй странице! Сэр Генри Эквет очень интересно разбирает действия лорда Палмерстона на переговорах с Россией!

Покивав с умным видом, вручил мальчику пару лишних пенни, и, рассеянно глядя по сторонам, отправился в одну из кофеен, которых здесь, равно как и иных подобных заведений, на все вкусы, в большом избытке.

Ковент-Гарден обычно переполнен с самого утра, когда через него проходят на рынок торговцы, слуги и домашние хозяйки, да чуть погодя на работу идут клерки. А потом, до самого вечера, район пустеет, чтобы вечером, в темноте, расцвести огнями газовых фонарей, подсвеченных афиш и рекламой, зазвучать музыкой, голосами зазывал и швейцаров, загудеть стуком колёс и топотом копыт по мостовой. Именно в эти часы и оживает квартал, засыпая под самое утро.

А сейчас редкие прохожие, щурясь похмельно на солнечный свет, спешат скрыться с улиц, перебегая из одной двери в другую, либо бредут по ним потеряно, сами не зная, куда. Деловитые клерки из Сити, забредшие сюда днём невесть по какому-то делу, выглядят чужеродными фигурами, бросаясь в глаза и даже вызывая толику недоумённого раздражения.

Дойдя до ближайшего… а вернее, до ближайшего из полюбившихся кафе, попаданец устроился в пустом зале поближе к окну, взглядом подзывая немолодого услужливого официанта. Тот, уже зная привычки клиента, не спрашивая, принёс кофе, молочник со сливками, немного выпечки, сыр, масло и ветчину.

Сделав пару глотков кофе, Ванька, то бишь Джордж, развернул газету, лениво бродя глазами по заголовкам. Мозг, не желая участвовать в жизни туловища, с трудом складывает буквы в слова, но с осмысление оных выходит скверно.

Пролистав несколько статей о внутренней и внешней политике Британии, о переговорах с Россией, где запнулся на том, что обсуждается, якобы, передача Аландов от Швеции обратно Российской Империи, под некие гарантии и компенсации…

… но то ли в статье было слишком много «возможно», то ли мозг не захотел просчитывать эту информацию, отложив её в дальние кладовки, он точно так же, не вдумываясь особо, прочитал о проблемах в Индии и ситуации с парламентом Ирландии.

Затем попаданец наткнулся на заметку о бое Мясника Бена и Джо Стила.

' – Бой на звание Чемпиона Лондона по правилам Лондонского Призового Ринга!' – кричал со страниц свежий, ещё пахнущий типографской краской, заголовок. Ванька, не без некоторого труда, заставил себя не просто прочитать, но и, пусть со скрипом, осмыслить прочитанное.

Неизвестный ему репортёр, бывший, очевидно, в числе зрителей, весьма претенциозно описал бой, делая акцент даже не на самом бое, а неких Особах, которые своим участием как бы освятили это, быть может, историческое, но безусловно варварское и бесчеловечное событие. Статья, по мнению присутствовавшего там героя, вышла слабенькая и натужная, но вот рисунки удались на славу!

– Так… – он потратил некоторое время, разглядывая хорошо узнаваемые фигуры и физиономии бойцов, застывших в яростном противостоянии, но быстро потерял интерес, и уже было перевернул страницу, как зацепился глазами за следующую заметку, совсем коротенькую, но куда как более живую, без морализаторства и намёков на Особ. А главное, с рисунками…

… и Ванька с некоторым удивлением узнал, что бой, в котором участвовал он лично, также заинтересовал репортёра. Хотя переврал тот решительно всё, но портреты участников получился более чем узнаваемыми…

… и в этой связи даже замечание, что это-де представитель некоей «польской» школы бокса, весьма интересной и многообещающей, не сильно порадовало.

– Однако… – еле слышно протянул попаданец, весьма и весьма напрягшись – так, что разом разболелась голова, и без того ощущавшаяся как чугунная. Светить своей физиономией ему не хочется ни под каким предлогом…

… и для этого есть целый ряд веских причин!

Вряд ли, конечно, бывший хозяин изучает британскую прессу, да и он, Ванька, несколько изменился с тех пор, но чёрт его знает… Ситуации могут быть разные, а порой даже намёка достаточно!

Распереживавшись, он сложил газету, положив её на соседний стул, и взял другую, оставленную кем-то из предыдущих посетителей, и каким-то чудом не прихваченную официантом, для которых такая вторичка законная добыча, которую можно продать другому клиенту…

… и почти сразу он наткнулся на портрет юноши, показавшегося ему знакомым.

' – Ага… – подумал он, и даже мысли, кажется, сделались сиплыми от волнения, – Берти, значит…'

С фотографии на него смотрел тот самый юноша, с которым они… ну, в кладовке, хм… прятались.

Вот только оказывается, это Альберт-Эдуард, принц Уэльский!

' – Маменька, значит, – выдавилось в мозгу попаданца, – ага… Маменьки он опасался, ага… Я, кажется, тоже… ага. Повод опасаться – вот он'

Он снова открыл прочитанную было газету и полюбовался на свою физиономию, весьма и весьма узнаваемую.

' – Кажется, – нервно подумал он, – пора валить! Просто во избежание… чего бы то ни было!'

Дёрнувшись было, он заставил себя допить кофе и доесть, раз уж заплатил… да и силы ему точно понадобятся! Но ни вкуса, ни какого-то удовольствия вообще, он от этого не почувствовал, мучительно размышляя…

… валить сразу, из кафе, или всё-таки зайти в гостиницу за вещами?

Потому что разговоры о старейшей Демократии в Европе, это конечно хорошо…

… но проверять демократические институты Британии на себе как-то не хочется!

[i] Набивка головы, конечно, идиотизм, но даже Мохамед Али делал это (сохранились видео), считая, что голову можно натренировать на невосприимчивость к ударам.

[ii] «Я в весеннем лесу пил берёзовый сок» Евгений Агранович.

Глава 10
Без вариантов!

Совсем скоро он увидит домик под красной черепичной крышей, в котором живёт милая Анет. Ещё совсем чуть-чуть…

… и он, пожалуй, зайдёт потихонечку в буланжери, сядет на своё, теперь уже своё место в углу, слева от входа и будет ждать, пока его ненаглядная выйдет из кухни, окутанная облаками жара и сдобных запахов, раскрасневшаяся и вся такая желанная…

– Ах, милый…

Он узнает её голос из тысяч и тысяч других.

– … ну не здесь же… потом…

Но, кажется, голос Анет звучит не в его голове, а наяву!

Выйдя из-за угла, он посмотрел, как его милая Анет, шутливо отпихиваясь, позволяет-таки себя поцеловать высокому военному, и…

… устраивать скандал он не стал, потому что… ну а зачем? Скандал, слёзы… и потом или примирение с вечной ревностью, или, что вернее, просто скандал, потому он – не муж, а так…

Он просто развернулся и пошёл прочь, за угол, не в силах дышать, держась за стены, фонарные столбы, и, кажется, даже за воздух.

Дышать получилось не сразу, а первые вдохи, и вовсе, вышли со всхлипами. Но нет… это, конечно же, не слёзы!

– Это, наверное, и к лучшему, – держась за стену дома, сказал он, убеждая невесть кого – не то плесень перед своим лицом, не то старую толстую крысу с изрядной проседью, присевшую чуть поодаль и взиравшую на него с видом умудрённого жизнью философа, – Не жениться же в таком возрасте, верно⁉ А так… да и во время казни она себя вела неправильно…

Но прозвучало это как-то жалко и не слишком убедительно, так что, подхватив поудобней саквояж, он побрёл прочь, сам не зная, куда.

Опомнился он, когда уже совсем стемнело, и сразу же отчаянно заныли плечи, оттянутые саквояжем, а ноги, разом обнаружив кучу потёртостей, отказались идти. Да и пить хочется… сколько он так бродил?

' – Часов пять выходит, – равнодушно подытожил он, захлопывая крышку часов, если не больше, – однако… Надо зайти, пожалуй, в кафе, заказать что-нибудь прохладительное'

Долго искать кафе не понадобилось, и вскоре он, найдя крохотное, и, кажется, не слишком популярное заведение, спрятался в полутёмной глубине, не желая видеть никого из многочисленных парижских знакомых. Усевшись на стул, Ванька вытянул ноги и подозвал официанта.

– Крюшон, и к нему что-нибудь лёгкое, – приказал он равнодушно, стараясь не провалиться в переживания, тяжёлые и нехорошие, какие-то даже гнусные, с местью всем и вся…

Хотя какого чёрта⁈ Ну, так получилось… Анет не давала ему клятву верности, а он, хотя и подумывал о женитьбе, но ни единого разочка не дал знать об этом любимой девушке! Да и то приключение… Пусть её… может, оно и к лучшему, ведь так?

Посидев немного и чуточку отдохнув, он вспомнил о саквояже, стоящем на соседнем стуле.

' – Бумаги, да… от парижских поляков, – тяжело подумал он, с трудом возвращаясь в реальность, – парням передать надо бы. Завтра? А, какого чёрта… всё равно не знаю, где ночевать, а отель искать неохота. Отнесу бумаги, у них и заночую, а заодно и напьюсь, пожалуй!

О своём приезде братьев-поляков он не предупреждал, да и зачем⁈ Хотя и писали они, что в Париж он может возвращаться спокойно, но учён, спасибо. Выдавать желаемое за действительное, это, кажется, национальная польская черта.

Какие уж там документы передала ему лондонская диаспора, Бог весть! Вряд ли что серьёзное, хотя… всё, разумеется, может быть, учитывая как вечный бардак и неурядицу, с которой он успел столкнуться, общаясь с польской диаспорой, так и всплывающую иногда параноидальную подозрительность, когда обвинения, а то и приговоры, выносятся по каким-то вовсе уж косвенным подозрениям.

Впрочем, последнее, кажется, общее не только для польской революционной среды!

Не доходя до дома, где живут поляки, он замедлил шаги, обходя в сумерках подозрительную лужу, и, заслышав знакомые голоса, разговаривающие весьма экспрессивно, невольно обратился в слух.

– Настоящий революционер должен! Ты слышишь? Должен всё потерять! – услышал он жаркий, горячечный голос Бартоша Камински, яростный и полный напора. Он говорил по-польски, поэтому, очевидно, не боясь, что его подслушают, совсем не приглушает голос, – Мать, отца, возлюбленную, всё состояние, и всякую надежду на благополучное разрешение дела, и всё это – по вине Власти!

– Я с тобой не согласен, – послышался рассудительный голос Матеуша, – это…

– Такой и только такой человек, которому нечего терять, и станет настоящим Революционером! – яростно перебил его Камински, – И мы должны…

Голоса удаляются, но Ежи, он же Ванька, у которого и до этого были вполне резонные вопросы к друзьям-полякам, невольно примерил это к себе, и…

… примерилось. Вот прям совсем хорошо услышанное село, можно даже сказать, как на него шили.

'– А ведь и верно… – мрачно подумал он, доставая папиросу, и, так и не прикурив, вертя её в руках, – только тот, кому нечего терять…

«– Звучит… да, страшно! Но Бартош, с его фанатизмом… да и остальные, пожалуй, способны. Ради Польши, разумеется! Ради страдающей Родины…»

– Неужели… – он закурил наконец, тут же обнаружив, что, пока думал и вертел папиросу в руках, высыпал из неё почти весь табак, и достал новую, – А ведь если так, то ведь и сходится всё! Кто я им? Никто, по большому счёту. Они друг с другом с детства знакомы, а таких, как я, у них сотни знакомых.

«– Отсюда… – мрачно подумал он, достав новую папиросу из портсигара и наконец закурив, – Если плясать отсюда, то все неувязки, все мои парижские приключения, они становятся понятны! Может, вообще с самого начала, с дуэли, к которой они подвели…»

Он уже для себя всё решил, и факты, которые никак не уложились в эту теорию в эту теорию, отмелись с треском, вырубились топором со всем неистовым пылом юности!

Докурив, он пошёл прочь, сам не зная куда, но…

' – Ковальски должен умереть!' – мысленно и очень жёстко, с ненавистью к себе и ко всему миру, подытожил он.

* * *

– Настоящий революционер должен всё потерять… – сказал Бартош, и, безумно хихикнув, проверил верёвки, растягивающие Ежи на грязном столе, – Всё… всё ради Польши!

Он, ещё раз хихикнув и покосившись на жертву, отошёл в тёмный угол подвального помещения, где начал перебирать, судя по металлическому лязгу, какие-то инструменты.

' – Чёрт… чёрт, чёрт, чёрт!' – попаданец панически забился в путах, не понимая решительно ничего, – Как я здесь оказался⁈'

Последнее, что он помнил, это заселение в номер отеля…

… но портье, очевидно, был в сговоре с поляками и… а впрочем, какая разница⁈ Голова мучительно пульсирует от боли, а руки и ноги заледенели так, что он их почти не чувствует, и ситуация, очевидно, скверная…

– Послушайте, Бартош, – тщательно подбирая польские слова, обратился к нему Ежи подрагивающим голосом, – я всё понимаю! Вы хотите свободу для нашей Польши, и я, в свою очередь…

Как у него во рту оказался кляп, он не понял…

… но когда Бартош обернулся, и лицо его потекло, став лицом Бориса Константиновича, попаданец сперва едва не сошёл с ума от ужаса…

… а потом, кто-то из глубины сознания прокричал, что этого не может быть, и это сон, сон, сон! Это не может быть правдой!

– Ах ты ж чёрт… – глотая воздух пересохшей глоткой выругался Ванька, сев на кровати и безумными глазами озирая номер, всё ещё не вполне осознавая, что все эти ужасы просто приснились ему!

Но вот похмелье… и ужаснейшее, худшее, пожалуй, в его недолгой жизни, самое настоящее. Жесточайшее!

Да и самочувствие вообще такое… как при тяжёлом гриппе, что, учитывая предысторию, совершенно не удивительно.

– Ох-х… – упав на влажные от пота подушки, он скривился от подступившей головной боли и тошноты, и некоторое время полежал без движения, стараясь не думать ни о чём, а лишь ожидая, пока его голову прекратит стискивать тисками.

Очень не сразу он отошёл, и, всё так же не вставая, несмотря на мучительную жажду, принялся собирать в кучу разбежавшиеся мысли.

Вчера, нагулявшись, уже сильно за полночь он заселился в отель неподалёку от пляс дю Карузель, а потом, через услужливого портье, почуявшего наживу, как акула кровь, заказал выпивку и…

… приподнявшись, он огляделся, убедившись, что до девок, к счастью, не дошло! Во всяком случае, в номере ни девок, ни следов их пребывания, и это, пожалуй, к лучшему…

Встав на подрагивающие ноги, воспользовался ночной вазой по назначению, а потом, почувствовав прилив дурноты, ещё раз.

В номере нашёлся и умывальник, и кувшин с водой, и какие-то сомнительные, но, очевидно, патентованные пилюли, облегчающие головную боль, с любезной записочкой, сообщающей постояльцу об этом. Ванька, не долго думая, проглотил одну и запил, а потом, чувствуя тошноту, медленно, но жадно выпил два стакана воды, чувствуя, как утихает головная боль.

– Я так подсяду… – хрипло сообщил он неведомо кому, прошаркивая к окну, а затем, отживев, изучая номер, в котором, как оказалось, есть и узенький, на полшажочка, балкон, и даже гостиная, которой он вчера не обнаружил.

– Ага… недёшево, кажется, – нервно постановил попаданец, проверяя портмоне и пытаясь вспомнить, а сколько же там, чёрт подери, было⁈ По самым скромным оценкам, на отель, ну и на пьянку посредством портье, ушло как минимум пятьдесят франков, и уже это, чёрт дери, совсем немало.

– Надо завязывать с пьянками, – констатировал он мрачно, снова, в который уже раз, тревожась о финансовой безопасности. Нет, так-то деньги есть…

… проблема только в том, что он до сих пор не ощутил их в полной мере своими. Да и, собственно, не так у него много денег, чтобы транжирить их!

Если бы они лежали на счету или были бы вложены в надёжное дело с умеренной доходностью, он мог бы позволить себе купить особнячок или небольшое поместье где-нибудь в провинции, или хорошую квартиру в одной из европейских столиц, не в самом центре. А после – вести жизнь обеспеченного рантье, не думающего о хлебе насущном, но и не имеющего возможность кутить, не задумываясь.

Но это – если… а пока деньги только тают, да и, учитывая парижские и лондонские приключения, нельзя быть на сто процентов уверенным, что не придётся делиться…

… а может быть, и бежать, забыв о вкладах, куда-нибудь далеко-далеко, в Южную Америку!

Последнее, конечно, очень гипотетически… но приключений, на его бедовую голову, многовато…

… и он не в первый раз задумался, что может быть, сам Мир не то выдавливает из себя чужеродный элемент, не то проверяет на прочность, пытаясь встроить его.

– Чёрт! – опомнившись, он посмотрел-таки на пузырёк с таблетками, а вернее, на состав, прописанный на этикетке, и его ожидания оправдались, – А… ясно! Вот с чего меня на философские измышления потянуло!

Несколько оклемавшись, умылся и почистил зубы, а после, недолго думая, взял чистую одежду в саквояже, и, спустившись вниз, уточнил у портье адрес ближайшей общественной бани.

– Бани? – оживился портье, разбитной и в тоже время услужливый малый, движущийся, как на шарнирах, – О, месье! Я знаю о них всё!

Он пустил в рассказ, в котором фигурировали серные ванны, папаша Бертье, кабачок по соседству, очаровательная Мари, которая…

… ну вы понимаете!

Всё это было вывалено, кажется, менее чем за минуту, и в иное время попаданец, пожалуй, восхитился бы не только экспрессий, но и весьма недурной подачей, которой во времена более поздние позавидовали бы самые матёрые гиды. Но…

– … простите, месье, – повинился портье, заткнувшись наконец, и несколько смущённо понимая, что постоялец после вчерашнего способен только моргать и улавливать отдельные слова, но не саму информацию, – я мальчика с вами отправлю, он отведёт.

– Жи-иль! – заорал он внезапно, так что Ванька аж покорёжило, – Ох, простите, месье…

– Жиль… – значительно тише закричал, скорее даже зашептал портье, отбегая в сторону и ныряя в какую-то каморку, – Жиль, чертёнок, вот ты где! Проводи месье Вандама в баню, к старику Бертье, да смотри…

Остаток фразы попаданец прослушал, пытаясь сообразить, причём тут Вандам…

… пока не вспомнил, что он, кажется, представился при заселении не своим именем.

«Чертёнок» Жиль оказался вертлявым, смазливым, хотя и несколько прыщеватым мальчишкой лет тринадцати, классического галльского типа. Сходу вывалив на попаданца тонну информации, он заскакал вокруг, разбрасываясь словами и эмоциями…

… и Ванька уже в бане, распрощавшись с ним, и сунув на прощание чаевые, понял, что с ним, кажется, заигрывали… и пожалуй, без «кажется»!

– Ф-фу ты… – тихонечко пробурчал он, опускаясь в серную ванну так, что вода залила даже уши, – вот уж действительно, Содом с Гоморрой!

Нет, о французских нравах он наслышан, да и не сказать, что Россия, по крайней мере, верхи, исповедуют, хм… более традиционные ценности. А уж в людских, бывало, чего только не наслушаешься! Но когда это касается непосредственно тебя, ситуация, чёрт дери, приобретает совсем другой окрас!

Постаравшись выбросить из головы все мысли, он погрузился в полудремотную нирвану, растворившись в горячей воде и Вселенной, не обращая внимания на происходящее вокруг. Немного отмякнув, придя в себя в потихонечку остывающей воде, он вернулся в реальность…

– Да, да, – негромко, но очень горячо говорил, опускаясь в ванную по соседству, какой-то мужчина с жидким телом, необыкновенно лохматой головой и огромной, не по росту и телосложению, бородой. И всё бы ничего, но русская речь в Париже, да после всех его приключений насторожила попаданца. Он, напрягшись, невольно начал прислушиваться к чужому разговору, разом растеряв весь наркотический релакс.

– С предисловием Герцена! – очевидно, продолжил мужчина разговор, обращаясь к невидимому собеседнику, – Как вам, Олег Ильич?

– Как же, читал я «Колокол[i]», читал! Остро! Остро, и очень умно! – отозвался невидимый надтреснутым тенором, – Скажу вам, батенька, это такое… громкое название, но и статьи набатом, набатом гремят!

– А какие стихи! – восхищённо продолжил густобородый, и…

' – Это, кажется, Есенин? – неподдельно удивился попаданец, – откуда⁈ Никто же, кроме меня…'

– Это, кажется, из дневника, не так ли, Аполлинарий Феогностович? – отозвался невидимый…

… и Ванька, с силой втянув воздух, чуть не захлебнулся.

Разговор, ненароком подслушанный в бане, переполнил его паранойей до самого горла – так, что ещё чуть, и начнёт выплёскивать её свинцовыми пулями! Разом все прохожие стали подозрительными, и вероятность того, что попаданец, не выдержав, сорвётся с нарезки, и пристрелит или прирежет какого-нибудь случайного бедолагу, посмотревшего на него как-то не так, стала далеко не иллюзорной.

' – Выдохнуть, – продиктовал он себе, с неохотой отпуская плотно сжатую рукоять дерринджера и вытаскивая потную руку из кармана, – и присесть где-нибудь, отойти малость, пока совсем вразнос не пошёл. Чёрт… аж потряхивает!'

Зацепив по дороге глазами Салон де Те[ii], выходящий фасадом на один из проулков неподалёку от бани, решительно свернул туда, ещё раз подозрительно огляделся и наконец зашёл.

– Да, да… – резко отмахнулся он от подошедшей к нему миловидной черноглазой девушки, прерывая дежурное приветствие и вопросы, – на ваш вкус, мадемуазель! Знаете, такое… успокаивающее.

– Да, месье! – сделала та едва заметный намёк на книксен и улыбнулась несколько нервно, но, к счастью, продолжать раздражающую беседу не стала.

Усевшись в глубине, Ванька, не забывая поглядывать в сторону входа, погрузился в мучительные размышления. Получается, откровенно говоря, скверно…