Текст книги "Старые недобрые времена 2 (СИ)"

Автор книги: Василий Панфилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

– Поскольку это не лекция в настоящем смысле этого слова, – вещал на ходу профессор чуть надтреснутым тенорком, – я буду смешивать дела минувших дней с настоящим. Итак! Эта история началась в тринадцатом веке, когда Филипп II Август своим эдиктом разрешил…

' – А вот это, пожалуй, будет куда как интересней лекции', – решил попаданец, пробиваясь вперёд, чтобы не упустить ни слова. Видно, что эту тему профессор Робер не просто знает, но и любит, а это – накладывает!

Слушать об эдиктах, переплетающихся с интересами иудейской общины, строительством францисканского монастыря и феодальными правами графского рода оказалось очень интересно. А уж когда речь зашла о современности, и о том, как строители, мэрия и чуть ли не сам император распутывали этот клубок взаимопересекающихся интересов, то и вовсе!

Это, по факту, пусть и с излишне интеллектуальной, исторической позиции, и есть та самая градостроительная политика Парижа, к которой подбирается Ежи. Старые эдикты, позабытые права, законы города и страны, действующие привилегии Церкви, освоение бюджета и его делёжка на всех заинтересованных лиц…

… или вернее сказать – на всех, кто сумел протолкаться к кормушке.

– Это здание, разумеется, имеет историческую ценность, – не без сожаления сказал профессор, остановившись перед котлованом, – Но увы, будущее нередко строится на костях прошлого!

Отмахнувшись от бригадира строителей, он спустился в котлован, где ломают часть фундамента, кажется, стоящего, в свою очередь, на каком-то ещё более древнем основании. По-хорошему, нужны раскопки, полноценная археология…

… но Париж, увы, задыхается от тесноты и неустроенности, и История брошена под ноги Прогрессу.

В котлован, вслед за профессором Робером, спустились далеко не все, но Ежи решил, что испачканная обувь и брюки стоят того, и добрых полчаса таскался за ним, слушая, прикасаясь и внимая.

– Профессор, скажите, а градостроительная политика всегда настолько интересна? – поинтересовался Ежи уже в кафе, воспользовавшись тем, что его товарищи отвлеклись, – Или это вы подаёте скучные вещи таким интересным образом?

– Льстец, – засмеялся Робер, погрозив пальцем, – но вопрос резонный, признаю, месье…

– Ковальски, – поспешил Ежи.

– А, Польша… – пониманием кивнул француз, – Да, месье Ковальски, градостроительство очень интересная тема. С какой стороны ни посмотри, это всегда клубок противоречий и сложностей, распытывать который – одно удовольствие.

– А вы можете рассказать немного пикантных подробностей? – попросил профессора один из студентов.

Разговоры пошли очень живые, непринуждённые, собеседники не стесняются перебивать друг друга, повышать голос и корчить разного рода гримасы, не обращая внимания ни на социальное положение, ни на возраст.

– Профессор, а если… – Ежи активен, любопытен, фонтанирует вопросами, тонкими наблюдениями, мнением по каждому поводу, не стесняется иногда и поспорить с преподавателем!

– Я рад, что у меня есть такие любознательные и живые студенты, – одобрительно кивнул месье Робер попаданцу, – интересные мысли! Хотите сделать научную карьеру?

– Не знаю, профессор, – несколько смущённо отозвался Ежи, – я, собственно, ещё даже не студент формально.

– Даже так? – вскинул брови профессор, – Неожиданно! И тем интересней…

' – Кажется, всё неплохо сложилось, – размышлял Ежи по дороге домой, – на месье Робера я произвёл вполне благоприятное впечатление, и, даже если делить его комплименты и обещания познакомить с интересными людьми на десять, выглядит наше знакомство вполне многообещающим!

Достав портсигар и зажигалку, с некоторой досадой посмотрел на них и спрятал обратно – курить в последние месяцы он стал несколько чаще, чем следовало бы. Пить, к слову, тоже…

Дав себе обещание следить за вредными привычками более пристально, он спрятал папиросы с зажигалкой назад, крутанул в руке тяжёлую трость и неспешно пошёл дальше. Будущее выглядит достаточно интересным…

Нет, просто не будет. Но если он вольётся в парижское общество, что через Сорбонну, кажется, вполне реально, то… перспективы открываются отличные!

Это и строительный бизнес со всеми его запредельными доходами, и, быть может несколько позже, разного рода изобретения, и, разумеется, живопись! Ну, банально ведь… он знает всех этих основоположников и будущих мэтров, и если начать собирать их картины, покровительствовать, то… деньги, пусть и не сразу, отобьются тысячекратно!

– А то и самому начать? – задумался он, – А что⁈ Я ведь и ведь и техники все знаю, и…

… мысль войти в Историю показалась ему очень, очень интересной!

* * *

– Ваше Высокопревосходительство! – басовито рявкнул молодцеватый обер-офицер фельдъегерского корпуса, отдавая честь и протягивая пакет, обильно украшенный сургучными печатями, – от Его Императорского Величества лично в руки!

В глазах фельдъегеря, с синяками под впавшими глазами, плещется усталость и служебный восторг от причастности к Истории, рука с пакетом чуть подрагивает от нетерпения.

Горчаков, склонив голову при упоминании Его Величества, остановил взглядом излишне ретивого секретаря, сунувшегося было за пакетом, несмотря на «Лично в руке», и взял…

… а вернее, принял пакет – с надлежащим случаю благоговением, как и положено опытному придворному и дипломату.

Оставшись один, он, медля, вскрыл пакет, стараясь не зацепить сургучные печати, одел пенсне, и, усевшись за стол, наконец опустил глаза в письмо, медленно каменея лицом с каждой строчкой, а потом едва ли не с каждым словом.

Написано Государем собственноручно, уж его-то почерк он узнает всегда! Но по нажиму на некоторые буквы, по нескольким помаркам хорошо видно, какие эмоции испытывал Его Императорское Величество при написании.

Слов и эмоций…

… много, и уже хорошо понятно, что брызги от этого письма, брошенного в болото российского МИДА, разлетятся очень широко! Его Императорское Величество в гневе, и он повелевает, требует, просит…

… вернуть Аланды! Любой ценой!

Обещать что угодно, но выдернуть эту занозу из мягкого подбрюшья Петербурга, вернуть острова в состав Российской Империи!

– Чёртов Нессельроде… – выдавил Горчаков, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь, – влез, наломал дров, а теперь…

Трясущимися руками он попытался расстегнуть верхнюю пуговицу на мундире, но неверные пальцы не слушались, и он, озлившись, рванул, вырвав её с нитками, с клочками материи… плевать! Это меньшая, ничтожнейшая из проблем!

– Вернуть… – встав, он подошёл к окну, и, распахнув его, долго смотрел на Париж.

– Чёртов Нессельроде, – ещё раз повторил он, чувствуя глухую тоску, – Чёртов Нессельроде…

Сперва канцлер влез в ещё не начавшиеся переговоры, и результатом тому – Австрия со своей позицией, кратно ухудшившей позицию Российской Империи! Потом… потом было много иного, а теперь вот – Аланды!

А ведь можно, можно было избежать их потери… если бы не Нессельроде.

Нет, канцлер не отдал их широким жестом, но его странные действия, постоянно нарушающие дипломатические переговоры, раз за разом убирали препятствия на пути лавины! А теперь – вернуть…

Несколько успокоившись, Александр Михайлович вернулся за стол, и, протирая пенсне, вздохнул.

– Вернуть… – пробормотал он, – Вернём! Вот только в какую цену это встанет? Да ещё это письмо!

Опытный царедворец, он замолчал, уже жалея, что сболтнул лишнего даже наедине с собой. И у стен, знаете ли…

Этот выплеск эмоций, к гадалке не ходи, не остался незамеченным Двором! А теперь… каждая помарка и лишний нажим на перо Его Императорским Величеством встанут Российской Империи в таможенные уступки, в…

Перед его мысленным взором пробежал список того, что могут потребовать шведы взамен за Аланды. Длинный!

А хуже того – список, который могут предъявить Англия и Франция, стоящие за Швецией.

– Чёртов Нессельроде! – снова повторил Горчаков. А что он хотел сказать ещё, но не сказал, осталось тайной…

* * *

– Неплохое, кажется, местечко, – довольно констатировал Жером, усевшись по соседству с попаданцем, – и девочки…

Он проводил жадным взглядом одну из девушек, работающих в генгете, и замолчал, а потом, хмыкнув, вскочил очень живо, подмигнул Ежи, и, подкрутив усы, двинулся вслед за понравившейся особой. Нравы здесь простые… если не сказать больше.

Монмартр пока предместье, селится здесь преимущественно богема, причём в изначальном смысле этого слова, и славится он пока не столько художниками, сколько необыкновенной лёгкостью нравов. Даже по меркам Парижа…

Впрочем, рекомендованный их компании генгет оказался весьма недурным, певички и танцовщицы миловидными и небесталанными, а напитки и еда вполне приличными и недорогими. Да и публика вокруг не то чтобы очень приличная, но проститутки, их «коты» и прочая публика того же рода здесь, разумеется, присутствует, но старательно притворяется порядочными людьми. Иногда это бывает забавно… но пусть их! Они, по крайней мере, стараются.

Единственное, пожалуй, что омрачает веселье Ежи, так это отсутствие Анет. Она с отцом отправилась проведать одну из старших сестёр, собравшуюся рожать первенца, и, кажется, по такому поводу там соберётся вся семья!

А он пока не часть семьи…

… и уже не очень уверен, что хочет этого. Нет, любовь не прошла, но…

Тряхнув головой, он выкинул из головы ненужные мысли, и, встав, пригласил на танец Мадлен, девушку Эжена этим вечером.

Вдоволь натанцевавшись, насмотревшись на танцующих и пофлиртовав с девушками, в том числе и теми, кого так можно назвать только в насмешку, он вернулся на своё место, решив немного перевести дух.

Подозвав официанта и заказав ещё вина, попаданец откинулся на спинку стула, достал папиросу и закурил, глядя на мир вокруг себя не слишком трезвыми, но вполне довольными глазами. Не всё ещё гладко, но у него есть девушка, друзья, недурственный капитал, и главное – перспективы!

Контакты с профессурой, а через них и с деловыми кругами, налаживаются, ещё несколько месяцев, и он станет вхож в определённые круги, а там…

' – Будем поглядеть' – мысленно прервал он себя, возвращаясь в реальность, в которой царит музыка и веселье.

– Ежи! – плюхнулся напротив изрядно нетрезвый Якуб, – Мне нужно тебе признаться!

… и признаться, попаданец несколько насторожился от такого начала!

– Понимаешь… – замолчав, Шимански ухватил бокал, налил себе вина и выпил едва ли не залпом.

– Русские офицеры, которые тобой заинтересовались, помнишь, ты говорил? – продолжил он, – Это, Ежи, может быть из-за меня!

Он длинно вздохнул и замолк, уставившись на попаданца больными глазами.

– Я не уверен… – вцепившись в бокал, продолжил Якуб, – но… помнишь, мы говорили с тобой о настоящих именах твоих родителей? О том, что они, скорее всего, были не только хорошего рода…

– И не спорь! – перебил он Ежи, даже и не думавшего отвечать,– Не спорь! Твоё воспитание, образование… если оно, как ты говоришь, получено едва ли не в домашних условиях, благодаря отцу, то каков же был уровень его образования⁈ Это, безусловно, был выдающийся человек!

Ежи склонил голову, не став оспаривать выдающиеся достоинства мифического отца.

– Да… – Якуб облизал губы и снова налил вина, – и скорее всего, твои родители были близки к руководству Ноябрьского восстания! Об этом свидетельствуют пусть и косвенные, но многочисленные доказательства!

Попаданец медленно кивнул, в который уже раз ругая себя за слишком хорошую легенду.

– Я… – Шимански снова замолк, и прокашлялся, – Я, кажется, высказал слишком много предположений… и слишком громко! Ну, знаешь, все эти разговоры…

– Знаю, – ответил попаданец, с трудом подавив раздражение, – прекрасно знаю.

– В общем… – Якуб, весь красный, прокашлялся, а потом выпалил решительно и быстро, – Ежи, я думаю, что они ищут бумаги!

– Но, Ежи! – продолжил он с отчаянием, – Я даже не знаю, какие бумаги они ищут! Я тогда… я тогда сильно пьяный был, потому что, понимаешь, Малгожата, она такая… а какие у неё глаза! В общем, много всего наговорил. Очень!

– А потом, – вздохнул Якуб, – ещё! Не пьяный уже, а так… сдуру. Просто вопросы задавали, понимаешь? А я и не думал тогда, я… Я виноват, Ежи!

Из дальнейших объяснений попаданец уяснил, что Якуб говорил много и охотно, и вспомнить, кому и что он говорил, хвастаясь своими и чужими планами, связями, возможностями и героическим прошлым, да всё это вперемешку со словами о свободе Польши, необходимостью вооружённого восстания и Революции. Ничего, впрочем, нового…

… просто сейчас карты легли неудачно для попаданца, и, кажется, пустые, в общем, разговоры, кто-то воспринял всерьёз!

Бумаги, которые, по мнению Шимански, ищут русские офицеры, это какие надо бумаги…

Во всяком случае, Якуб, потея, признался, что он упоминал и некие списки восставших, и компрометирующие документы на тех, кто сейчас при власти, и… в общем, упоминал он, кажется, решительно все варианты!

– … а офицеры, Ежи, – торопливо говорит Якуб, переводя взгляд с попаданца на подсевшего к ним Матеуша, и обратно, – они непонятные какие-то!

– Здесь, в Париже, сейчас сам чёрт не разберёт, – озабоченно подтвердил Матеуш, – Есть доверенные лица Нессельроде или Горчакова, а может, кого-то из Великих князей. Есть случайные люди, приехавшие в Париж, желая надувать потом щёки и туманно хвастаться причастностью, а есть авантюристы, и понять, кто есть кто, решительно невозможно!

– Сейчас в Париже прямо-таки дьявольский клубок, – согласился с ним попаданец, усмехаясь несколько натужно. Проблема… он ведь, чёрт подери, не знает, кто против него играет!

Одно дело – люди из дипломатического корпуса, другое – какие-нибудь предтечи «Священной дружины», другое – офицеры, которые каким-то образом были замешаны в делах четвертьвековой давности, и сейчас опасающиеся огласки. А ведь есть и другие!

У каждой из групп свои особенности, свои правила игры, свой негласный этикет, и, зная их, можно хоть как-то предсказывать логику событий. Но здесь⁈ Нет, решительно невозможно, если только не стать параноиком, подозревая всех и вся и не выходя на улицу.

Чувствуя себя несколько разгорячённым, он вышел проветрится, полагая, что чуточку в стороне от шума, от взвизгов проституток и взрывов хохота, от музыки и клубов табачного дыма быстрее придёт в себя. Быстро глянув по сторонам, кривовато усмехнулся.

– Аве, паранойя! – сказал он неведомо кому, приваливаясь спиной к дереву и достав из портсигара папироску и бездумно разминая её пальцами.

' – Уже мерещится всякое, – с досадой подумал он, – как будто спину глазами сверлят! Вот ведь! Один разговор, и у меня уже крыша едет!'

Оттолкнувшись спиной от дерева, он остановился, пряча папиросу назад в портсигар, и, сунув руки в карманы, неспешно отправился назад, к виднеющемуся в полусотне метров генгету, отчасти скрытому за деревьями.

Услышав за спиной какое-то шуршание, попаданец оглянулся машинально…

… и ощутил на горле удавку, рванувшую его назад!

Крутанувшись, он попытался было одновременно напрячь шею, чтобы просунуть под удавку хоть кончики пальцев, и выкрутится, оказаться с душителем лицом к лицу, но увы!

Почти тут же в памяти всплыло воспоминание, что именно так в Севастополе снимали вражеских часовых! Сам он по тылам особо не шастал, но насмотрелся разного на три жизни вперёд.

' – … и в ноги, – вспомнил он краешком сознания, – второй'

И действительно, какая-то фигура, плохо видимая в темноте, метнулась ему в ноги…

… чтобы налететь прямо головой на сильнейший удар, от которого второй нападающий безжизненно отлетел назад, а самого Ежи оттолкнуло на душителя. Не сильно…

… но этого хватило, чтобы подцепить пальцами удавку и почти выкрутиться…

… но сильнейший удар в ухо оглушил его! Ещё чуть, и…

– Врёшь, сукин сын, – бормотал тем временем душитель, – от меня ни один супоста…

Не договорив, он напрягся и ослабил удавку, и Ежи тут же вывернулся, отталкивая…

… ужё мёртвое тело.

– Ф-фу… успел! – выдохнул знакомый «кот», вытирая нож об одежду убитого, – Случайно заметил! Вышел… а, неважно!

– Нет, ну какие наглецы! – продолжает возмущаться сутенёр, подходя к слабо стонущему напарнику душителя и несколько раз всаживая в него нож, а потом повторяя алгоритм с вытиранием об одежду, – Залётные какие-то!

В глазах кота искреннее возмущение действиями залётных, а само убийство – да ерунда какая! Привычно.

– Благодарю, – немного отойдя, кивнул попаданец, – Я твой должник!

– Замётано! – хохотнул «кот», – Нет, ну какие наглецы, а⁈ Все знают, что нельзя гадить, где живёшь, а эти⁈

Он пнул труп и плюнул на него.

– С генгетов и мы с девочками кормимся, и ещё куча народа! -продолжил он, – А эти⁈ Ну, профессия у тебя такая, грабить, так что ж, у нас понимания нет? Сходи, проводи клиента, и переулочке, аккуратненько…

Машинально кивая, попаданец пошарил по карманам, и, вытащив пятьдесят франков, отдал их сутенёру.

– Будь уверен! – пообещал в ответ «кот», – Мы о мертвяках позаботимся, чёрта с два их найдут!

Покивав, Ежи ещё раз растёр шею и отправился назад в генгет, сжимая в кармане дерринджер.

' – Паранойя, говорите? – спросил он мысленно неведомо у кого, – ну-ну!'

[i] В то время азиатам, и в частности монголам, приписывали низкий, в сравнении в европейцами, интеллект. Несколько погодя даже всем известный синдром Дауна получил название «монгольской болезни».

[ii] Османский Период здесь – до перестройки Парижа Бароном Османом (Хаусманом)

Глава 7
Я уеду жить в Лондон!

– Пся крев! – сдавленно выдавил сквозь плотно стиснутые зубы Ежи, безуспешно утрамбовывая сюртук в туго набитый саквояж, – Да что ж ты не лезешь, собака такая⁈ Да чтоб тебя!

Он раздражённо бросил сюртуку на стол, прикусил губу, и несколько раз судорожно сжал и разжал кулаки, тщетно пытаясь успокоиться. Одежды не так уж много, но в Париже он немного обновил гардероб, а теперь всё, чёрт бы его… одно к одному!

– Прежде всего – бумаги! – решительно сказал он, вываливая на кровать вещи и заново собирая багаж. Время неумолимо утекает сквозь пальцы, и если не поспешить…

По спине пробежал озноб, он торопливо собрал бумаги, без особого разбора пакуя их в саквояж, поплотнее. Сверху вещи…

– Сорочку, если что, я и в Лондоне куплю, – нервно решил он, вытряхивая её на кровать, на которой через несколько минут образовалась внушительная куча вещей, без которых, в принципе, можно обойтись.

– Та-ак… что я ещё забыл? – Ежи несколько раз быстро обвёл глазами комнату, пытаясь припомнить.

– Вроде ничего… а, ладно! – отмахнувшись от тревожных мыслей, он подхватил багаж и выскочил за дверь, слетел вниз по лестнице и сунул его Матеушу, нетерпеливо ожидающему у пролетки.

– Сейчас в пекарню зайду, ключ оставлю, – скороговоркой выпалил Ежи и убежал, не дожидаясь ответа.

– Пьер! Пьер! – громко позвал он, и недовольный работник вышел с показательной ленцой, вытирая руки о грязный фартук.

– Оставляю тебе ключ, – сказал Ежи, не обращая внимания на его кислую физиономию, – скажи Анет и месье Лемару, что дней через десять вернусь! Всё! До встречи!

– Всё будет хорошо, брат! – проникновенно вещает Матеуш под мерное цоканье копыт и грохот колёс по булыжной мостовой, – Весь Париж, если надо будет, на дыбы поднимем!

' – Подняли уже, – нахохлившись, мрачно думает попаданец, не отвечая, – так подняли, что мне теперь в Лондон бежать приходится!'

– Да, брат, – безостановочно кивает Бартош Камински, – До Валевского дойдём!

Они полны задора, энтузиазма и желания борьбы, в то время как попаданец настроен куда как более скептически.

Вся эта борьба, жертвенность… как-то так выходит, что за его счёт. Он – не то чтобы знамя, но где-то в эту сторону, а желания становиться символом или местночтимым святым польского освободительного движения – ну вот никакого! Ни на грамм! Ни на йоту!

Жертвенности, жажды принести свою жизнь на алтарь Отечества, в польской патриотической составляющей слишком уж, как оказалось, много. Это можно уважать, но вот желания ложиться на алтарь чужого Отечества у попаданца никакого.

Очень вряд ли поляки сознательно строили планы подобным образом, но искренняя уверенность, что каждый поляк готов (и должен!) положить свою жизнь на Алтарь Отечества, пронизывает польские иммигрантские круги. По крайней мере те, в которых его угораздило влететь.

Но он-то не желает! Он, чёрт подери, даже не поляк, и, вполне сочувствуя угнетённому положению польского народа, предпочёл бы выражать сочувствие более опосредованно. Желательно – со стороны, покачивая головой и вздыхая при чтении соответствующих статей в газетах. Не слишком часто…

А ещё проблема в том, что если поляки, да и кто угодно ещё, начнут копать в его сторону слишком настойчиво, может всплыть правда. Неприятная.

Нет, его не выдадут в Россию хозяину, и может быть даже, не станут слишком пристально рассматривать происхождение его капиталов. Может быть… хотя последнее, конечно, очень вряд ли!

Но вот клеймо бывшего раба, человека угнетённого, подневольного, будет выжжено у него на репутации! Нет, это не смертельно. Но хотелось бы избежать судьбы стать одним из экспонатов условного Человеческого Зоопарка.

Это и унизительно, и…

… скорее всего, очень сильно сузит окно возможностей! Где угодно!

Бизнес, искусство, наука… всё будет рассматриваться через призму бывшего рабства, через рассуждения о его отце, а заодно и хозяине. А поскольку до толерантности далеко, то унизительных моментов в его жизни будет дьявольски много!

' – Нет, – мрачно думал попаданец, – ни за что! Это… даже не знаю, с чем сравнить!'

– … а мы, брат, не даём им спокойно жить! – влез в голову задорный басок Матеуша, – Чёрта с два москалям, а не Европа! Пусть в своих болотах сидят, жаб едят!

– Да! – спешно согласился Бартош, – Здесь, в Париже, много поляков, и мы не дадим великодушным французам забыть, кто такие русские! Мы…

Его понесло на волнах оголтелого национализма и фантазии, изо рта полетела слюна вперемешку со словами и планами, за которые лет этак через полтораста поляк автоматом получил бы длинный срок.

С друзьями…

… всё сложно.

Как уж там они начали выяснять ситуацию с покушением и русскими офицерами, заинтересовавшимися его бумагами, Бог весть! Вернее, они попытались было объяснить Ежи, но из-за умолчания о чужих тайнах, и допущениях, сидящих на допущениях, вышла такая скомканная ерунда, что она, наверное, озадачила бы и сценаристов РенТВ!

Пытаясь разобраться во всём этом, попаданец заработал стойкую головную боль, да убеждение (основанное на допущениях!), что польская диаспора, весьма неоднородная и сотрудничающая со всеми разведками Европы, лишь бы против России, потянула разом, без разбора, за все доступные им ниточки. Каждая из группировок, разумеется, в свою сторону.

А с бумагами, сколько Ежи ни объяснял, что там просто финансовые документы, получилось всё предельно неудачно. Показать их друзьям… так очень может быть, что после этого они перестанут быть таковыми!

Одно дело – Ежи Ковальски, поляк, сын достойных родителей, и другое – Ванька, раб, москаль! А это ведь вскроется, стоит только начать выкладывать документы в газеты или передать их спецслужбам, или куда бы то ни было ещё.

Но даже если поляки не бросят его, то, так или иначе, отношение изменится, и он всё равно станет кем-то вроде дрессированной обезьянки, и вечным заложником своих друзей!

Отдать бумаги французским спецслужбам? Очень вряд ли они удовлетворятся только ими… Скорее всего, придётся сперва поделиться награбленным, а потом, к гадалке не ходи, стать агентом, по крайней мере – агентом влияния.

Что ему делать со своей жизнью, Ванька решительно не знает! Пока он решил плыть по течению, и если течение несёт его в Лондон, то так тому и быть. Доплывёт, а там видно будет.

Рекомендательные письма у него не только от представителей польской диаспоры, но и от нескольких профессоров Сорбонны, так что, пожалуй, не так всё плохо. Да и плывёт он, что радует, не за свой счёт.

В остальном же… всё настолько сложно, что он, пока ещё не слишком всерьёз, раздумывает над тем, что, может, ну её к чёрту, эту Францию?

* * *

– «Час пик!» – нервно подумал попаданец, когда судно, на котором он плыл, вошло в устье Темзы. Судов, судёнышек, каких-то вовсе скорлупок – не счесть! Взявшись было подсчитывать то, что видит глаз, быстро сбился на третьей сотне и прекратил, подавленный величием.

Когда Темза начала сужаться, суда потеснились и величие, равно как и нешуточная опаска столкновения, стали давить на нервы. Но, помимо судов и величия, река несёт в своих водах то, что с некоторой натяжкой можно назвать косвенными признаками цивилизации.

Разувшиеся трупы кошек, собак и крыс попадаются чем дальше, тем больше, а запах…

… нет, это тяжело даже для человека, привыкшего к провонявшим мочой улицам Парижа!

В столице Франции запах общественного туалета стойкий и вездесущий, всё ж таки, если не лезть в откровенные трущобы, и не заходить в тёмные проулки за популярными бистро, в общем-то, терпим. К нему, пусть и очень не вдруг, попаданец привык настолько, что, попав на Елисейские поля или выезжая в Булонский лес, буквально вкушал воздух, кажущийся необыкновенно вкусным и будто бы даже сладким.

Здесь…

… он решил последовать примеру попутчиков, и, достав трубку, а не привычную папироску, набил её табаком и закурил, окутавшись клубами дыма, и воспринимая весь этот никотин и канцерогены как благо.

' – Дышу через фильтр', – пришла в голову старая шутка, которая в этот момент показалась необыкновенно мудрой.

Опершись локтем на леер, он меланхолично провожал взглядом трупы и трупики, медленно дрейфующие в окружении всякого сора и каких-то маслянистых, едких даже на вид разводов самого что ни на есть техногенного вида.

Темза воняет, да так, что, несмотря на табак и военную закалку, режет глаза. Если бы не Севастополь, где Ванька привык под конец к сладковатому трупному запаху, смешивающемуся с запахами пороховой гари, пожарищ и нечистот, то, пожалуй, его бы вывернуло наизнанку!

' – Вот она, цена прогресса, – мрачно подумал попаданец, с силой выколачивая из трубки золу и нервно набивая её заново, – мастерская мира, всемирная фабрика… а дышать здесь местами хуже, чем в осаждённом Севастополе!'

Будто иллюстрируя его мысли, мимо, задевая борт, проплыло чудовищно раздувшееся человеческое тело, сгнившее, с лопнувшей на нём одеждой, потерявшей всякий цвет и фасон, осклизлой и покрытой какими-то ракушками, водорослями, водяными насекомыми и Бог весть, какой ещё дрянью.

Вскоре тело догнали какие-то сомнительного вида личности на старой лодке, и, ругаясь отчаянно с оборванцами на второй, опоздавшей лодке, принялись затаскивать покойника к себе.

– Власти за выловленных покойников деньги дают, – с явным удовольствием прокомментировал стоящий рядом с попаданцем британец, пыхнув трубкой, – Не много, конечно…

Гудок на одном из судов помешал Ежи услышать сумму.

– … да и родные, бывает, чего-нибудь подкидывают, – продолжил британец – по виду и манерам, поднявшийся из низов, и не то чтобы очень уж высоко, – Вещички, опять же… да и другие варианты есть.

Какие именно, абориген не сказал, сделав таинственный вид и посуровев лицом, а попаданец, имея богатую фантазию и некоторый, очень специфический жизненный опыт, счёл за лучшее не переспрашивать.

– Молоко! – оглушительно заорала низенькая толстая торговка, завидев Ежи, – Полпинты за пенни! Хорошее молочко, сквайр, берите!

Покосившись, попаданец ускорил шаг, стараясь побыстрее уйти от порта, с которого кормятся не только моряки или торговцы, но и разнообразное ворьё.

А покупать здесь что-то… себе дороже! Пожалуй, только печёные каштаны можно брать без особой опаски, да и то…

– Пирожки! – несётся со всех сторон. Понять, что именно кричат, попаданец не всегда может – на английском он свободно читает, говорит и понимает значительно хуже… а уж с учётом временного лага и жуткого акцента лондонских низов, разобрать получается едва ли через раз!

– Сэндвичи! – надрываясь, кричит тощий, но удивительно мордатый мужчина с огромными моржовыми усами, болезненно надрывая связки, – Свежие, вкусные, с ветчиной, за пенни!

– Суп с угрями! – въехала чуть ли не в толпу тележка, влекомая пожилым, сильно потрёпанным и испитым мужчиной средних лет, – Пенни за четверть пинты!

Остановившись, «супник», не смущаясь, достал стопку грязных мисок, и, протирая их крайне грязной тряпкой, принялся выставлять на край тележки.

– На два пенни! – с ирландским акцентом важно приказал какой-то низенький, коренастый портовый рабочий, остановившись возле тележки. Его, судя по всему, гигиена, а вернее, её отсутствие, ничуть не смутила.

– Кофе за пенни! – заорала не старая ещё женщина чуть поодаль, – Какао! Большая чашка! Хлеб с маслом по полпенни! Варёное яйцо за один пенс!

Желудок заурчал так, требуя даже не есть, а скорее – жрать! Но попаданец, стиснув зубы, протискивался через ряды, вертя по сторонам головой и не забывая о карманниках.

Парочка ребят характерного вида, двинувшихся было к нему, уловив специфический прищур человека, привыкшего видеть кровь, остановилась. Один из них, оборванец лет четырнадцати, даже приподнял над головой новенькую шляпу, отчаянно дисгармонирующую с прочим его нарядом.

Усмехнувшись, Ежи кивнул в ответ, не забывая, впрочем, что вежливость в такой среде не значит ровным счётом ничего.

– Овечьи лытки! Пенни! – заорала женщина, открывая крышку котла и выпуская наружу клубы пара, – Свежайшие, вкуснейшие! А запах! Помереть можно, как вкусно!

' – От запаха здесь и правда помереть можно, – непроизвольно подумал попаданец, не чуящий решительно ничего, кроме запахов сточной канавы, канализации, – В таких условиях любую тухлятину продавать можно!'

Выбравшись из порта, он быстро сориентировался, уточнил дорогу у мелкого лавочника, коротающего время в ожидании покупателя перед входом в крохотный магазинчик, и через четверть часа уже сел на омнибус, едущий в Ковент-Гарден. Пожилой лондонец, крепкой пахнущий табаком и потом, покосился на него, сплюнул на пол жевательный табак, но всё-таки подвинулся, подвинув заодно ногой своего заворчавшего бульдога под лавкой.

Выйдя на нужной остановке, Ежи отошёл в сторонку, и, сдвинув шляпу на затылок, огляделся, ничуть не боясь показаться деревенщиной. Ковент-Гарден очень необычное место – несмотря на расположение между деловым Сити и респектабельным Мэйфер, квартал далеко не элитный, и очень интересный.

Здесь много известных театров и ресторанов, но здесь же – огромный рынок, источник продовольствия и заразы! Ну и, разумеется, бордели…

Есть здесь ещё много всего интересного, но, как уже знал Ежи, это такое своеобразное пограничье, место, где встречаются капиталы и пороки, где преступник может оказать услугу джентльмену, а джентльмен оказать внимание даме. Публика здесь очень пёстрая, необычная, хватает и разного рода чудаков, и иммигрантов, и самых сомнительных посредников, дам полусвета и прислуги, так что затеряться, ну или по крайней мере, не выделяться, большого труда не составит.