Текст книги "Старые недобрые времена 2 (СИ)"

Автор книги: Василий Панфилов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

– А в такие моменты… – он дёрнул плечом так выразительно, что будто бы сдвинулись театральные декорации, возвращая их из мирка счастливой Аркадии и пасторальных пастушков с пастушками, к обыденному настоящему, которое вскоре запачкается в крови.

– В такие моменты, – повторил он, – я чувствую себя живым. Снова…

Он сказал это так обыденно и трагически, что Ежи почувствовал озноб, да наверное, и не он один.

' – Интересно, а как ПТСР проявляется у меня? – чуть ли не впервые озадачился он, – и видно ли это со стороны?'

Пока он размышлял, девушки утешали героя – так, что трагическая сценка превратилась, на вкус попаданца, в дурно срежиссированный и ещё более дурно сыгранный кусок мыльной оперы, вырванный не только из контекста, но и из здравого смысла.

На подходе к месту казни народа стало заметно больше, местами чуть ли не толпа, более уместная, по мнению попаданца, на каком-нибудь митинге или праздничном шествии, но никак не на казни! Настроения, впрочем, те самые – праздничные, можно даже сказать – первомайские. Многие с детьми, с семьями, с девушками…

– Пропустите! – рвётся вперёд Жером, и так-то не образец терпения, – Дайте пройти!

Какой-то почтенный отец семейства, чуть ли не под тридцать, на такой тычок в спину развернулся резко, с нехорошим прищуром, готовый хоть к скандалу, а а хоть бы и мордобою.

– С какого это дьявольского наущения мы должны пропустить вас⁈ – выпалил он, – Вы что же, считаете себя лучше меня? Здесь все равны, все хотят увидеть казнь, а ваше желание занять лучшие места, отталкивая с дороги женщин и детей, возмутительно!

На лице Жерома появилось язвительно выражение, и Ежи, успевший немного узнать гасконца, опередил его слова своими мыслями…

… впрочем, оставив их за надёжным забором из зубов. Но чёрт подери, как же захотелось высказаться, спросив главу семейства, а кем он себя считает – женщиной или ребёнком⁈

– Простите, месье, моего друга, – полез вперёд Эжен, – дело в том, что у нас уже выкуплены места на казнь, и мы спешим пройти, чтобы не завязнуть в толпе на подходе.

– О… – позавидовал глава семейства, – везунчики!

– Раньше надо было думать, – непримиримо сказала его супруга, прижимая к себе младшего, бутуза лет трёх, – все нормальные люди загодя приходят, а иные так даже и ночуют!

– Вы правы, мадам, – не стал спорить Эжен, – но дело в том, что места достались нам от моего друга, буквально полчаса назад.

– О… – обмякла мадам, посторонившись, – везунчики!

Они поспешили вперёд, выстроившись этаким клином, но на сей раз вперед прошёл Эжен, как самый представительный, а по бокам и чуть сзади – Матеуш и Ежи, у которого и с ростом, и статью всё очень недурно.

– Простите… – коротко бросает Эжен, задевая плечом осанистого буржуа, идущего под руку с супругой.

– Не могли бы вы… – не договорив, Матеуш, обхватив подмышками тощего горожанина, переставил его чуть в сторону.

– Простите, месье! – звучит проникновенный голосок Лолы, – У нас места выкуплены! Разрешите пройти⁈

Вдоволь натолкавшись, оттоптав десятки ног, они протиснулись-таки к месту казни, где толпа стала вовсе уж плотной – так, что ещё чуть, и метро в час-пик!

– Разрешите… Месье! Мадам! У нас в том кабачке места выкуплены! Пропустите!

– Да чтоб вас черти в аду на говне жарили! – пожелал немолодой рабочий, который спокойно пропустил их, но услышав о выкупленных местах, разом озлился, пожелав вслед немало хорошего.

– Ещё чуть-чуть, ещё… – Эжен, приподнявшись на цыпочках и вытягивая шею, искал тот самый, заветный кабачок.

– Уф-ф… дошли! – выдохнул он, проталкиваясь к кабачку, ограждённому стульями и столами, на который уже стоят зрители, выкупившие места, – Месье! Месье Бертран! Луи! Луи Лепаж места выкупал!

Кое-как протиснулись, и Ежи, подхватив милую Анет за талию, водрузил её на стол, после чего и сам забрался на него. Разместились, встав по примеру других, на столах и стульях, возвышаясь над волнующимся человеческим морем.

– Гильотина! – пискнула Анет, сжимая руку парня, – Вот! Видишь⁈

Разумеется, он и без её подсказок видит и эшафот, и гильотину…

… но не препятствует потоку слов, послушно кивая и глядя туда, куда указывает пальчик любимой девушки.

Выглядит всё очень театрально… но только если отрешиться от эмоций толпы, от жажды крови, от запаха адреналина и пота!

Эшафот, возвышающийся над головами, на нём гильотина, за каким-то чёртом задрапированная тканями. Тканью обит и эшафот, но не весь, а там, где должен пройти казнимый.

– Это? – переспросил Эжен, – Да палач расстарался! Он потом каждый клочок за серебро продаст, по весу! А если кровь на нём будет, так и за золото!

– Да уж… – только и смог сказать попаданец, – для палача каждая казнь – золотой дождь!

– Не каждая! – поправила его любимая, – Здесь, в Париже, публичные казни нечасто проводят, каждая – событие!

Покивав, но мало что поняв из сумбурных объяснений Анет и друзей, перебивающих друг друга, и пытающихся одновременно комментировать происходящее, переспрашивать не стал. Потом… и судя по всему, будет ли у него желание всё это слушать, совершенно неважно.

– Ведут! – истошно заорал кто-то в толпе, и тут же заорали все разом, гул стал совершенно нестерпимым, наотмашь бьющим по ушам! А чуть погодя запах пота, запах адреналина, запах нервничающих, возбуждённых людей стал отчаянно густым, как в зверинце.

Люди качнулись в сторону единым организмом, нерассуждающим, примитивным, ведомые жаждой крови и насилия. Национальная гвардия, ограждающая эшафот от толпы, заработала прикладами.

– Ведут Жака! – взвилось вовсе уж кликушеское, не человеческое, и толпа снова качнулась – в одну сторону, потом в другую…

Хотя Ежи и стоит на стуле, происходящее где-то там видно плохо. Можно скорее угадать, нежели увидеть, как через коридор гвардейцев кого-то ведут.

Анет, пискнув, ещё крепче вцепилась в его руку и часто задышала, приподнимаясь на цыпочках.

– Вот он… – выдохнула она, когда на эшафот взошёл палач Шарль-Андре Ферри, встреченный овацией и возгласами, как встречают выход именитых актёров. Раскланявшись, он деловито подошёл к гильотине, проверил её, а потом, положив большой букет цветов туда, куда скоро ляжет голова преступника, разрубил его!

Обезглавленные цветы упали в корзину, и в передних рядах началась давка.

– Сейчас продавать будет, – с видом завсегдатая сказал Жером, и ошибся. Шарль-Андре поднял косой нож гильотины и снова закрепил его, оставив цветы в корзине.

– Вот он! Вот! – наконец, через строй гвардейцев повели преступника, и из толпы в него полетела разная дрянь.

Перед эшафотом произошла короткая заминка…

– Не хочет! – с дьявольским хохотом заорал кто-то из добрых парижан, и толпа разом засмеялась, загудела, заулюлюкала.

– Не хочет! – зазвучало в толпе, будто сказанное было невесть какой смешной шуткой.

Но наконец, на эшафот взошёл преступник – обычный, кажется, мужчина, не слишком ещё старый…

… но более решительно ничего разобрать невозможно! Он дёргается, вырывается, рыдает, пытается упасть на колени, кается и снова вырывается.

Это всё так выразительно, что толпа, жаждущая зрелищ, даже примолкла, и человека на эшафоте иногда можно услышать.

От этого зрелища у Ежи прошёл мороз по коже, а оно всё длилось, и длилось…

Эффект растянутого времени, когда каждая секунда – вечность, надавил, кажется, не только на попаданца, но и на окружающих. Люди замерли, не мигая, впитывая зрелище всеми фибрами души!

Анет, пискнув, вцепилась в руку Ежи ещё сильнее, терзая его ногтями и не замечая этого. И после этого короткого писка, будто услышав сигнал, палач наконец-то поставил Жака Греви на колени, решительно просунув его голову в желоб гильотины.

Тот разом обмяк…

… и лезвие гильотины перерубило его шею!

Голова преступника скатилась в корзину, где уже лежали обезглавленные цветы, пропитывая их своей кровью. Кровь же, брызнувшая из шеи, долетела если не до толпы, то как минимум до стоящих в оцеплении гвардейцев, приведя народ в экстаз, в какое-то невероятное буйство.

Смяв ряды национальной гвардии, толпа качнулась вперёд, смачивая свои платки, рукава и головные уборы в крови, стекающей с эшафота. Многие поддались стадному чувству, и даже несколько человек из тех, кто стоял возле Ежи, на соседних столах и стульях, спустились вниз, пытаясь пробиться вперёд, к эшафоту!

Порядок восстановили через несколько минут, но расходиться сразу никто не стал. Толпа рассасывается медленно… и Эжен, спрыгнув со стола, ввинтился в человеческий поток, вернувшись минут через десять, изрядно помятым.

– По пять франков цветы продают, – негромко сообщил он, – те самые!

– Жорж, милый! – раненой птицей воскликнула Аннет, сжимая белоснежными зубками носовой платок…

… и тот, всё поняв, кивнул, ободряюще улыбнулся девушке, и оглянувшись на компанию, протянул Эжену пятьдесят франков…

– На всех.

Бургундец, кивнув, снова вклинился в поток и вскоре исчез в человеческом море.

Благо, люди стали расходиться активней, и это уже не толпа, не единый организм, а отдельные люди, лица которых можно разглядеть и отличить друг от друга. Некоторых из них они, кажется, встречали во время недавней прогулки, ну да и не удивительно!

Заметив в расходящейся толпе приснопамятных русских офицеров, он проводил их задумчивым взглядом, насмешливо и нехорошо сощурив глаза. Они могут стать проблемой…

Мысли его прервал Эжен, вернувшийся изрядно потрёпанным, но с таким хищным и победительным видом, что спрашивать, удалось ли, все посчитали излишним.

– На сто двадцать франков, – выдохнул он, весело и зло улыбаясь, и потирая костяшки кулака.

Взвизгнув, Франсин повисла на его шее, ничуть не смущаясь, и целуя так жарко, как только вообще возможно на людях.

– Эжен, ты чудо! – выдохнула Изабель, подскочив к нему и одаривая куда как более целомудренным поцелуем в щёку. Остальные девушки, как по команде, окружив бургундца, запищали что-то восторженное, заговорили разом, замахали руками, закружились вокруг него стайкой бабочек.

– Богатенькие… – проходя мимо, завистливо протянула дебелая тётка, тянущая за собой двоих детей, – могут себе позволить…

Отвечать ей никто не стал, да и зачём⁈ Настроение у всех приподнятое, и даже попаданец поддался всеобщему ликованию, хотя где-то в глубине души и полагает подобные поводы к радости, мягко говоря, сомнительными.

Он очень надеется, что не выдал своего отношения к происходящему, и уже тем более не понимает, как сочетается европейская свобода и права человека с…

… вот этим.

– Свежая ещё, видишь⁈ – закружилась вокруг него Анет, сияя восторгом и задором, – Видишь? Видишь⁈ Не свернулась ещё! Ах, Жорж…

Не договорив, она подскочила к нему, одарив коротким, но очень пылким поцелуем, и таким многообещающим взглядом, что парень понял – сегодня ночью они точно попробуют несколько вещичек из тех, что не позволяют себе приличные девушки! Ненужные мысли вымело, как метлой.

– … следы ног, да-да! – а это, кажется, Эмма о лоскутке материи, – По ней он прошёл!

– Кто? – жадно переспросила Изабель, – Палач или казнённый преступник?

– Какая разница⁈ – воскликнула Эмма, – Следы – вот они, вот!

Жером, остановившись рядом с Ежи, с умилением любовался девушками, делящимися восторгом от обладания такими сокровищами.

– Славные девушки, – сказал он наконец, закуривая, и Ежи согласился – конечно славные! Особенно его милая Анет…

… но восхищения от обладания таким сокровищем было почему-то меньше, чем день или два назад. Впрочем, это быстро забылось, тем более, ночью он научит её кое-чему интересному!

Выждав, пока толпа разошлась, отправились назад и они, говоря о разной ерунде. Женщины и так-то часто перескакивают с темы на тему, считая, что мужчины способны угнаться за полётом их мыслей, а уже когда они на эмоциях, на подъёме, то остаётся только кивать!

Ежи слушал Анет, особо не вникая. Юношеский горячечный организм уже начал генерировать гормоны к ночи, притом ударными темпами, так что думать о чём-то всерьёз решительно не получается

Кстати… заметив людей с военной выправкой, он вспомнил и о странном интересе русских офицеров к нему. Слежка? Какого чёрта⁈ Если они решили создать проблему ему, он, в ответ, создаст им вдесятеро больше проблем! Право на защиту, чёрт подери, ещё никто не отменял! Оно священно!

– Прости, милая, мне с Матеушем нужно кое-что обсудить, – чуточку неловко сказал он, дождавшись, пока Анет сделает достаточно длинную паузу.

– Конечно, милый, – ничуть не расстроилась девушка, – иди! Эти ваши мужские разговоры…

Она, тут же подхватив под руку подружку Матеуша, отвела её в сторонку, а вскоре к ним присоединились и остальные девушки, предоставив мужчинам возможность поговорить.

Матеуш, выслушав Ежи, хмыкнул, и, схватив в горсть короткую бородку, принялся выспрашивать подробности, переглядываясь с другими.

– Московиты… – шипит под руку Бартош, добавляя эмоций, но не конструктива, – пся крев! Пустили псов шелудивых в сени, пожалели!

Он пустился рассказывать какую-то длинную историю без начала и конца, в которой фигурировали некие исчадия ада, лишённые всех человеческих достоинств. Если бы не постоянные упоминания о том, что это московиты, то, право слово, понять, люди ли это вообще, было бы затруднительно!

Эти исчадия ада всячески вредили людям, разумеется, сущим ангелам и паладинам Света. Девушки-ангелы, все, как под копирку, были трогательными, хрупкими, большеглазыми и невинными созданиями, в то время как мужчины…

… и попаданец не без оснований полагал, что если серди этой саги и есть какая-то реальная основа, то искать её, в общем, бессмысленно.

– Не берусь судить сходу, но полагаю, русские офицеры могут желать отомстить за смерть убитого на дуэли русского, – азартно предположил Эжен, – Он, кажется, тоже в молодости где-то служил? Да? Ну вот… товарищеские связи, они порой очень причудливы бывают.

– Это потому, что Ежи поляк! – парировал Бартош, – У нас с москалями всегда сложные отношения были! И мы, и они хорошо помнят Польские Легионы в составе армии Наполеона, и опасаются, как бы эта история не повторилась снова!

– Полагаю, это всё же скорее частная инициатива, – перебил его Якуб, – Хотя, разумеется, между русскими и нами всегда отношения сложные были, в этом Бартош прав.

– Но полагаю всё же, что Эжен тоже прав, – примирительно добавил он, – товарищеские связи, они бывают очень причудливы! Кто знает, с кем в молодости служил месье Давыдов? Быть может, сейчас некоторые товарищи его юных лет дослужились до немалых чинов, и офицеры, затеявшие за Жоржем слежку, желают каким-то образом угодить им?

– Выбивают лучших! Лидеров! – не унимается Камински, – Тех, кто может когда-нибудь повести Легионы за собой, сперва освобождать Краков и Варшаву, а потом и на Москву!

– Один чёрт! – зло сощурил глаза Матеуш, – В Париже становится слишком много русских! Слишком!

[i] В РИ Аланды всё-таки остались за Россией, в составе Великого Княжества Финляндского, хотя острова получили статус демилитаризованной зоны.

[ii] В РИ Карс был взят во время Крымской войны русскими войсками (гарнизон капитулировал из—за голода), но возвращён Османской Империи в результате мирного договора.

[iii] В отчётах тех лет слова «каратели» или «карательные экспедиции», использовались вполне официально.

[iv] grisette) – молодая девушка, горожанка (швея, модистка, белошвейка, хористка, продавщица и тому подобное), легкомысленного поведения и не самых строгих правил.

Глава 6
Без белых перчаток

– Этот? – оживилась девушка, привстав на цыпочках и немного вытягивая шею, выглядывая из переулка, – Какой… интересный месье. Так и не скажешь, что русский! Такой красивый…

– Нет, милая, – со сдержанным раздражением ответил её возрастной кавалер, всё ещё достаточно интересный, но уже вышедший из возраста придыхания молоденьких девушек, – это… а впрочем, тебе и не надо знать, кто это!

– Левее, ещё левее… да не тот! – он довольно грубо ухватил её за голову, – Вот… рядом с полной дамой, видишь?

– Мадам Жаннет? – оживилась гризетка, просунув руку под локоть кавалера, – Я её знаю, она актриса! Хорошая! В этом, как её… в общем, благородную даму играла, здорово было!

– Неважно! – раздражённо бросил кавалер, – Вообще, забудь, что знаешь кого-то! Помнишь, о чём мы говорили?

– А? – рассеянно отозвалась девушка, – Помню, конечно!

– Кстати! – снова оживилась она, и, повиснув на руке кавалера, подняла вверх хорошенькую юную мордашку, искательно заглядывая в глаза мужчины, прикрытые кустистыми бровями, – Я в магазине месье Мореля та-акое платье видела! Цвета морской волны во время зимнего шторма, вот! Его супруга, мадам Морель, мне его примерить разрешила, и я тебе скажу, это просто ах! Но цена… двадцать франков и сорок сантимов, представляешь?

– Куплю, – сквозь зубы пообещал кавалер, – но потом! Сперва мою просьбу выполни, хорошо? Рядом с мадам Жаннет, смуглый такой…

– Этот? – ещё раз выглянув, разочарованно протянула девушка, недовольно выпячивая полную нижнюю губу, – Какой он невзрачный… и кажется, вообще монгол!

– Монгол… – тонко усмехнулся кавалер, – русские все немножечко монголы[i]!

– Да? – искренне удивилась гризетка, – Не знала! Да, а ещё перчатки к платью, такие…

– Иди! – уже жёстче сказал кавалер, – Куплю! И платье куплю, и перчатки!

– Да, милый! – просияла девушка, и, чуть прихорошившись, вышла из переулка совершенно переменившейся. Вот только что была бойкая гризетка, в шалых глазах которой плясали весёлые чёртики, и вот уже она – застенчивая, совершенно невинная и очень трогательная девушка, почти девочка, при виде которой любой мужчина старше восьми и моложе восьмидесяти непроизвольно расправляет плечи в желании защитить невинное создание.

– … прекрасно, просто прекрасно! – услышала она, подходя к клинике, перед входом в которую и стоят почтенные горожане, – месье Бланк отличный прозектор, просто отличный!

– Да, мадам, да, – кивает почтенного вида старичок с цепким, каким-то жадным, ожидающим взглядом, – Я знаете ли, ценю науку и постоянно посещаю морги и анатомические театры, находя это занятие весьма полезным. Месье Бланк весьма изящно и очень наглядно проводит вскрытия, недаром…

– Ах, Кловис, это тягостное ожидание… – молодая дама в сопровождении спутника, и совершенно очевидно – не супруга, нервно кусает батистовый носовой платок, – Не могу дождаться…

Невинная девушка делает тем временем ещё несколько шагов, застенчивый и наивный взгляд в сторону разглагольствующего престарелого ценителя анатомической науки, и юное создание, заслушавшись, делает несколько шагов в сторону.

– Мадемуазель… – предупредительно сказал смуглый месье с несколько нездешним разрезом глаз. Одежда на нём хотя и сшита по последней парижской моде, но подобрана решительно плохо, так что человек с хорошим вкусом непроизвольно поморщится при виде этакой нелепицы и отведёт глаза…

… перед этим старательно запомнив мельчайшие детали, дабы потом обсудить это в кругу друзей.

– Месье! – девушка отскакивает от него, как ужаленная. На красивом, почти детском лице написано неверие и шок, – Вы что…

Не договорив, она прикусила губу, подхватила юбки и быстро ушла, почти убежала.

– Я даже не понимаю… – начал было оправдываться нездешний месье под осуждающими взглядами, и, не сумев подобрать слов, развёл руками.

– Женщины…

– Хам! – припечатала его почтенная дама, при виде которой становилась ясно, что такое понятие, как Высший Свет, не чуждо для неё. А затем, решив, что слов в таком случае недостаточно, резко, с оттяжкой ударила веером с костяными пластинами по щеке смуглого месье.

Среди почтенных парижан послышался одобрительный ропот, а монголоидный месье, вместо того, чтобы удалиться, за каким-то чёртом принялся оправдываться.

– Мадам! Месье! Я решительным образом не понимаю…

От волнения его французский язык, и без того далёкий от идеала, сделался вовсе уж искажённым, почти карикатурным.

– Русский! – тоном знатока сказал красивый белокурый мужчина, похожий на Аполлона, – Я этот акцент даже ночью опознаю!

– Месье! – вежливо раздвинув людей, божество вышло вперёд, – Хочу напомнить вам, что в войне победили мы, и вы находитесь в столице победителей, из милости!

Он, по всем правилам драматического искусства, сделал короткую паузу, которую вполне оценили зрители.

– Поэтому, месье, – безукоризненно ровным тоном продолжил бог, – настоятельно рекомендую вам оставить свои азиатские привычки, пока вы находитесь в Европе! Вернувшись к себе, вы можете, если желаете этого, бить своих женщин плетьми и приставать к ним на улицах, но здесь, в Европе, во Франции, извольте соблюдать наши законы и обычаи!

… и как это обычно бывает, никто ничего толком не видел, но какая теперь разница⁉ Недаром говорят «Врёт, как очевидец!»

* * *

– Чёрт те что происходит, – озадаченно пробормотал Ежи, откладывая недочитанную газету. В последнее время как-то слишком много заметок о ненадлежащем поведении русских, и…

… верить?

С одной стороны – переговоры всё ещё продолжаются, и хотя по основным вопросам всё согласовано, но детали, и детали вполне весомые, всё ещё обговариваются. Да и обернуться всё может самым неожиданным образом, что уже не раз и было!

А давления на оппонентов, между тем, никто не отменял, да и по большому счёту, иметь возможности давить, и не пользоваться ими…

… глупо! Быть может, и не порядочно, но предельно глупо.

Мораль в таких случаях всегда на задний план отходит. Руководители могут быть честнейшими, порядочными, благороднейшими людьми на свете. Это всё секретари, исполнители… да-да! Перестарались! Накажут, разумеется… куда ж без этого! Орденами и повышениями.

Ну и обычные люди, понимаете ли… патриотические круги, они иногда могут переходить некие границы. Сами понимаете, недавняя война, потеря близких, ожесточение…

С другой же стороны, и не верить…

… сложно.

Он, Ванька, не понаслышке знает нравы господ офицеров – насмотрелся, знаете ли, в Севастополе! И разница между гвардейцами и офицерами из номерных полков, по его мнению, не столько в порядочности, сколько в знании языков и этикета.

А так… гвардейцы и денщиков содомируют куда как почаще, чем провинциалы, и, будучи на постое, соблазняют хозяйских жён и дочерей – от скуки, а то и на пари! Ну а служанок, которых вообще редко спрашивают о желании, и не учитывает никто. Привыкли-с…

Но с другой стороны… Париж⁈ Неужели настолько одичали за время войны, что, приехав в Европу, привезли с собой привычки военного времени?

А вернее всего, решил он, французы сейчас, после победы в войне, на пике переговоров, слишком уж пристально подмечают всё и вся. Здесь и приказов сверху не нужно, достаточно чуть ослабить намордники у патриотов, и они сами всё сделают.

Это чуть позже, когда утихнет накал страстей, и во Францию поедут тратить оброчные деньги русские помещики, а Великие Князья проматывать государственную казну, утихнут не только патриоты, но и шовинисты, потому что патриотизм – отдельно, а русские деньги – это ж совсем другое!

* * *

В ряды студенчества Ежи влился достаточно легко, французы вообще легко дружат…

… но можно сказать и так, что они дружат, пока легко!

Над всем этим попаданец особо не задумывается, разве что давая иногда себе мысленный укорот, не сближаясь слишком уж близко с обаятельными французами. Дружба, она временем проверяется… ну и совместно съеденной солью, куда ж без этого!

А драчки, кошачьи концерты под окнами домовладельцев, посиделки в кафе и генгетах, это так… приятельство. Хотя деньги мадам Шерин ему всё-таки вернула, пусть и не в полном объёме… так что и от такой лёгковесной дружбы тоже бывает прок!

Ну а пока – весна, любовь… и десятки, сотни новых знакомых, лекции в Сорбонне, прогулки по Парижу, пока ещё не Османского Периода[ii], и от того необыкновенно интересного, яркого, дышащего Историей…

… ну и немножечко – миазмами.

Хотя чего уж себе врать! Миазмов в Париже далеко не «немножечко», на иные улицы и заходить-то не то что не хочется, но и опасно.

Старожилы некоторых районов – из тех, что поплоше и попроще, и так-то не привыкли стеснять себя, выплёскивая содержимое ночных горшков в окна. А уж если на эти пусть и живописные, но всё ж таки мрачноватые, кривые и изрядно провонявшие улочки заходил кто-то явно чужой…

… то сам и виноват!

Студенческая жизнь Ежи в настоящее время ознакомительная, очень поверхностная, состоящая по большей части из посиделок, прогулок, дуэлей-не-всерьёз, споров и разговоров обо всём на свете, злословии о политиканах и Высшем Свете, не исключая императора, фигура которого, вполне уважаемая, отнюдь не считается неприкасаемой!

Лекции он посещает, но пока его ведёт не жажда просвещения, а скорее желание познакомиться с профессурой, с их манерой подачи и прочими мелочами, весьма даже влияющими на усвоение предмета. Ну и конечно же, необходимость понять уровень знаний в целом.

Он не оставил и свои мысли продолжить образование именно что в области архитектуры, но… не будет ли полезным получить также немного знаний в области инженерии?

Его, что закономерно, интересует не только строительство, но и разного рода механика, как возможность…

… а вот чего именно, он и сам пока не знает!

Были, разумеется, мысли, осчастливить человечество десятками изобретений, но кажется, всё не так просто. Увы…

Для начала, на любые исследования нужны деньги, деньги, и ещё раз деньги! А ещё знания, и не только сопромата и иже с ним, но и, к примеру, о технических возможностях современной цивилизации.

Ну и, что ничуть не менее важно, знание специалистов в совершенно конкретных областях. Интернета нет, и даже со справочными бюро пока проблемы, и чтобы найти что-то, нужно сперва найти того, у кого можно спросить!

Патентное право или, скажем, производство опытных партий товара и его продвижение – это отдельно, и, как оказалось, дьявольски сложно! Быть может, конечно, его пугают, но того, что он узнал за минувшие дни, уже достаточно, чтобы понимать – просто не будет.

Мелькали даже мысли, задерживающиеся в голове всё чаще, что может быть, а ну его к чёрту? Всё это изобретательство, прогресс…

Он знает, пусть и весьма обрывочно, о месторождениях золота, например. Да и кто не слышал такие слова, как «Аляска», «Клондайк» или «Юкон»? А ведь покопавшись в памяти, можно вспомнить и другие интересные слова.

Да, непросто… и вернее всего, очень непросто! Но там – дикая природа, дикие старатели и дикие же туземцы.

А здесь, в Париже, можно получить ничуть не меньше, грамотно вложившись в строительство. Но… юристы, политики и дельцы всех мастей будут, пожалуй, кратно опасней старательского промысла!

Нюансов – до чёрта, и хотя во Франции главенствует Закон, но личные связи, де-факто, значат ничуть не меньше.

В теории – всё понятно! Полтораста лет спустя Ванька и читал, и смотрел на Ютубе разного рода обучалки про то, как завести друзей и полезные связи. Но на практике он их почти не применял, да и зачем⁈ Успею… потом. Когда-нибудь.

А теперь вот… надо обзаводиться связями, надо применять на практике полезные знания… а знаний-то почти и нет, выветрились!

Остались обрывки. Ну и, понятно, лакейское обучение – с этикетом, внимание к гостям, разными подходцами и прочим. Но всё это нужно фильтровать и думать, анализировать, потому что лакейское, оно уместно далеко не всегда!

Подавив зевоту, он постарался выкинуть из головы мысли, совершенно ненужные на лекции по теории искусства, и принялся таращить глаза на профессора Робера, изображая самое пристальное внимание. Лекция ему, в общем, не то чтобы нужна – всё это, пусть и в несколько упрощённом, дистиллированном виде, он проходил ещё в художественной школе. А потом, уже в университете, гораздо глубже, чем даёт, да и, наверное, знает, профессор Робер.

Но профессор – человек полезный, тесно связанный с деловыми кругами, и что особенно важно – как раз с теми, что причастны к перестройке Парижа. А это возможности…

– Профессор, простите, – поймав паузу, Ежи поднялся с места, – по вашему мнению…

Робер охотно и весьма живо ответил ему, а попаданец несколькими уточняющими вопросами подтвердил как глубину своего интереса к лекции, так и свои познания в этой теме. Здесь главное – не перестараться, не показать, что предмет он знает как бы не лучше профессора.

Лекция продолжилась, и парень, украдкой зевая, старательно таращит глаза, с некоторым нетерпением ожидая её окончания, чтобы можно было подойти к профессору.

' – Зря вчера поддался на уговоры, – вяло думал он, не отрывая взгляда от лектора и кивая в нужных местах, – пусть лишнего и не выпил, но на кой чёрт я сидел с этими бездельниками до самого утра? Сколько я поспал? Два часа? Три?'

– Месье! – его полудремотные раздумья прервал громкий возглас профессора, а затем и хлопок в ладоши, – Я предлагаю, но, разумеется, лишь тем, кто желает, и у кого есть на это возможность, продолжить лекцию на улицах Парижа!

Радостно загомонив, студенты, не дожидаясь окончания слов месье Робера, посыпались вниз, столпившись возле профессора и организовав весёлую давку в дверях. Лекция на улицах города, что может быть лучше⁈

Это и наглядность, и совсем другая, куда как более непринуждённая обстановка, да и профессор, скорее всего, после потащит студентов в кафе или кабачок. Будучи человеком далеко не бедным, и, что во Франции встречается куда как реже, не жадным, ещё и, быть может, угостит всю компанию!

– Да ладно? – удивился Ежи, услышав такое от приятеля.

– У вас не так? – живо перепросил тот, подхватывая подмышку видавший виды сюртук, которому, пожалуй, не помешала бы стирка, – А, ну да…

Весёлой гурьбой вывалились из аудитории, загалдели, говоря по теме и нет, закурили, заспорили.

– Профессор Робер! – окликнул преподавателя какой-то осанистый, несколько громоздкий господин с роскошной чёрной бородой и торчащим вперёд пузом, – Можно вас на минуточку?

– Разумеется, месье Гренвиль, – живо отозвался профессор, и, повернувшись к студентам, жестами выпроводил их на улицу.

Выйдя, тут же закурили, кто-то достал бутылку с абсентом – дрянью, которую попаданец боится даже пробовать. После тесной, душноватой аудитории во временном пристанище, которое, по-хорошему, тоже нужно под снос, на улице и дышится, и курится особенно вкусно. Запах мочи, запах сырости, плесени, каких-то миазмов уже привычен, и если не лезть в проулки, то уже и не ощущается.

– Месье! – профессор не заставил себя долго ждать, – Простите за ожидание! Ну что? Вперёд!

Он достаточно быстро пошёл вперёд по улице, ловко огибая ковыряющихся в мостовой рабочих, кучи ломаного камня, кирпича, песка и прочие препятствия того же рода. Маленький, седенький, несколько выцветший с возрастом, он боек и задирист, и не боится ни дуэлей, ни власть имущих.