Текст книги "Зачет по выживаемости"

Автор книги: Василий Гриневич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

24

Валентин открыл глаза и не сразу понял, где он. Это простительно, если ты просыпаешься в субботнее или воскресное раннее утро на Земле, за окном угадывается недалекий рассвет, и ты знаешь, что как бы не повернулись события сегодня, любые неприятности, что могут случиться, – какой-то вздор, который к завтрашнему, ну самое позже к послезавтрашнему дню сотрется из памяти напрочь.

Валентина окружала полутьма, но была она неравномерной: более темной ближе и более светлой дальше и левее, где угадывалось окно. Окно?

Валентин вскочил и тут же сел снова. Неужели прошло так много времени, что уже наступила ночь? Или он так устал, что проспал до самой темноты? Валик провел ладонью по лицу. Ладонь пахла болотом, тиной какой-то пахла, но запах этот не вызвал у Валика ни раздражения, ни нетерпеливого желания как можно быстрее избавиться от него, смыв под душем вместе с грязью и потом последних суток. Это безразличие никак не было связано с усталостью, а было продолжением каких-то глубинных свойств его природы, натуры первобытного охотника, скрытых под черепной костью где-то в тончайших переплетениях нервных волокон, а может, еще глубже – в неразличимых переплетениях молекул генных структур. Запах грязи и тины? Ну, что ж. Он будет пахнуть так, как пахнут почва и ветер в этом мире. И станет неразличимым (как?), как… само движение воздуха. Да и было бы невежливо (если бы Валентина спросили, он вряд ли смог бы подобрать более точное слово) пахнуть по-другому, чем пахнет этот мир, который ничем не лучше и не хуже других.

Все это наша собственная интерпретация. Валику наверняка ничего подобного даже и в голову не пришло бы. Просто он не обратил никакого внимания на запах и все.

Ах, как часто наши неосознанные реакции, что на первый взгляд кажутся случайными, и на которые мы, сплошь и рядом, внимания не обращаем даже, как часто именно они определяют повороты в нашей жизни. И, если задуматься над этим, становится немного не по себе, потому что реакции эти достались нам из такого невообразимого далека по генной эстафете (генной лотерее) от наших прапрапредков, что и представить трудно. И, значит, именно они, эти прапрадавно ушедшие и растворившиеся в земле люди, живые только в нашей памяти, руководят нами.

Некоторое время Валентин сидел, приходя в себя там, где сморил его сон: в кресле недалеко от окна. Было абсолютно тихо, даже дождь прекратился. Возможно, именно это и разбудило Валика. Вокруг стояла какая-то звенящая, ватная тишина, которой был пропитан весь дом и каждая вещь в доме, и от которой Валик уже успел отвыкнуть за последние дни.

Валентин пошевелил одеревеневшей шеей – от долгого сидения мышцы затекли. Он попытался представить, что делают сейчас остальные. Встретились ли Васич с Длинным? Они летели рядом, совсем близко. А если встретились, то куда идут? Через зону охоты двухтонных многоножек?

Воспоминания Валика о будущем заканчивались сегодняшним днем. То ли таланта у него не хватило проникнуть дальше по времени, то ли снадобье лесника оказалось недостаточно сильным. А вообще-то, кто его знает, эти ведьмацкие травы, может, оно и к лучшему, а то еще остался бы идиотом на всю жизнь.

За окном не было видно ничего – ни неба, ни близких деревьев – однородный темный фон за стеклом.

Вот так же однажды ночью в детстве он проснулся и понял, кем станет. Было ему лет восемь или девять. Безлунное небо было все усыпано звездами. И было лето. Валик достиг уже того возраста, чтобы понять: он отличается от сверстников. И не то, чтобы разница была так сильно заметна, но чувствовалось, что с каждым годом она будет становиться все больше и больше.

К этому возрасту Валик уже трижды успел побывать в бегах. Нет, у него были заботливые, любящие его родители – очень милые люди. Мать совсем извелась, потому что никак не могла найти никаких точек соприкосновения с сыном. Все, что она ни делала, казалось, обращалось во вред. День рождения с пикником, который родители устроили ему в шесть лет вместе с друзьями, закончился тем, что в течение суток в округе было поднято по тревоге десять или двенадцать поисковых партий, которые с ног сбились, разыскивая Валика и пятерых малолетних шкетов, которых он увел за собой. Вся эта возня, буча, поднятая вокруг него взрослыми дядями и тетями, казалось, не просто веселила Валика, но приводила в восторг. Нашли его через день, грязного, оборванного, вымазанного глиной и песком с ног до головы. Да, наверное, и не нашли бы так быстро, если бы его малолетние подельщики, что добровольно сдались один за другим, совершенно обескураженные и деморализованные той жуткой стороной, которой начала оборачиваться такая неожиданная и веселая вначале затея. Среди этих пятерых была и одна девочка, она оставалась с Валиком почти до самого конца и сдалась предпоследней. Именно она рассказала, где его искать. Валика, чумазого и ободранного, но несломленного выпавшими на его долю злоключениями, вытащили из норы, где он намеревался просидеть, пока поиски не переместятся в другой район, и доставили к родителям, которые уже потихоньку начали сходить с ума. Но это еще не конец истории. Через несколько дней Валик отыскал ту девчонку, что выдала его, и хотя она клялась, что Валика все равно рано или поздно нашли бы поисковые собаки, жестоко избил. В шесть лет. Для Валика не имело значения, кто перед ним: мальчик ли, девочка – подобные проблемы не волновали его. Или ты друг, и тогда я делюсь с тобой, всем тем, что у меня есть, или извини…

Валика несколько раз консультировали у врачей-психологов, в том числе у знаменитого Миндаль-Резовского, к которому его родители специально возили в Киев. От этих консультаций у Валика остались самые неприятные воспоминания.

Второй раз он в одиночку уплыл на лодке вниз по течению Днепра (ну их, этих слабых духом соратников), надеясь через проливы Босфор и Дарданеллы в самое ближайшее время достичь теплых лазурных вод Средиземного моря, откуда открывались совершенно уже ослепительные перспективы: остров Итака, Геркулесовы столбы, Канарские острова и острова Зеленого Мыса. Его задержал через двое суток речной патруль, около острова Воронов между Днепропетровском и Запорожьем, хотя, по самым скромным подсчетам Валика, к этому времени он уже должен был бы достичь гостеприимных берегов Турции.

Не повезло, решил он про себя, и третий раз решил бежать, воспользовавшись услугами транспортной авиации. Эта попытка закончилась совершенно сокрушительным провалом: его задержали в аэропорту, еще до того, как он успел проникнуть на борт трансконтинентального грузовика. Об этой попытке Валик не любил вспоминать. Долгое время он был уверен, что провалился из-за собственной бездарности. Гораздо позже он узнал истину – в подошву его сандалий был предусмотрительно вмонтирован крохотный радиомаячок. Это могло бы послужить еще одной причиной отчуждения между ним и родителями, если бы к тому времени Валик уже не решил, кем станет. Он определил свою судьбу на долгие годы, и теперь все остальное уже не имело значения.

Воистину, ночью к нам в голову приходят мысли совершенно отличные от тех, которые посещают нас днем. Валик помнит эту ночь так, словно она была вчера. Он вдруг понял, что ему надо делать, и от этого проснулся. Это было великолепно, чудесно. Сон улетел с глаз долой. Ему захотелось вскочить и закричать во всю глотку – было что-то около двух часов ночи, – но в последний момент он сдержался. Валик все-таки вскочил с постели и, потрясая кулаками, испустил беззвучный крик. Сейчас, оглядываясь назад, даже не совсем понятно, что вызвало такой бурный восторг: внезапность ли озарившей его мысли или же… Я все же склоняюсь ко второму варианту, к этому самому «или». Мне кажется, что в ту счастливую для себя минуту Валик не просто понял, что ему надо делать, он увидел этот путь от начала до конца и, увидев, почувствовал, что ничего лучше в жизни уже выбрать не сможет. Для себя. Единственного и неповторимого. Может быть, сказать, что Валик понял: этот путь предназначен ему свыше – тоже не совсем так, а впрочем…

Профессия косморазведчика была словно придумана для Валика Иваненко. Оставалось удивляться, как эта мысль не пришла ему в голову раньше, хотя в восемь или девять лет не так много людей определяют свою будущую судьбу. Все эти блестящие перспективы, которые открылись перед Валиком в одночасье, несколько омрачала та мысль, что ждать ее осуществления придется неимоверно долго – бесконечные девять лет – целую жизнь для восьмилетнего пацана.

Валентин размял ладонями затекшую шею и встал. Хорошо, если в доме работает освещение, иначе поиски оружия – а необходимо было найти надежное огнестрельное оружие – придется отложить до рассвета.

Освещение в доме работало. С полминуты Валентин стоял, щурясь и привыкая к свету, потом двинулся вглубь дома. Еще через четверть часа в одном из подсобных помещений на первом этаже он нашел то, что искал. Это был шестиствольный пулемет устаревшей конструкции, невероятно тяжелый, однако, кажется, в рабочем состоянии. Вид его впечатлял: шестиствольная вороненая сталь, гладкие матовые, блестящие и рифленые поверхности, удобный затвор. В вертикальном положении, на прикладе, он доставал Валику до плеча. Тут же лежали коробки с патронными лентами. Валик взвесил пулемет в руке. Да, однако… И тем не менее… Хотя с другой стороны… Ну да ладно. Было в Валике что-то от Ильи Муромца, примеряющего меч-кладенец, доставшийся ему от Святогора-богатыря. Валик с трудом развернулся с пулеметом в тесной кладовке и, прихватив свободной рукой коробку с патронами, направился к выходу.

За порогом его встретила ночь… – какая прекрасная фраза. Как бы было здорово продолжить: ночь встретила его теплым влажным ветром, в котором смешивались запахи леса: влаги, прелой листвы, не хвои – но смесь каких-то других, очень похожих на хвойные запахов. А, впрочем, пусть так и остается. С единственной поправкой: за порогом шел дождь, не ливень – так, сеяла водичка с неба.

Валик поморщился, минуту или две стоял, пока глаза привыкали к темноте, потом передернул затвор с уже вставленной лентой и вскинул пулемет к плечу.

25

Его рабочий день начинался в пять часов утра. За редким исключением. В течение последних тридцати лет исключения можно было пересчитать по пальцам. Два пальца – кризис на Ганимеде, когда его подняли с постели среди ночи, и двое суток не приходилось спать вовсе. Один палец – покушение на Омансипадиса. Один палец – катастрофа «Синдбада-морехода». Были и приятные исключения. Раз в два-три года он мог позволить себе отпуск, совсем небольшой, недели две, – больше не выдерживала его деятельная натура – лыжный лагерь где-нибудь на склонах Килиманджаро, или в сопровождении крохотной группы проводников восхождение на Дхаулагири или Нангапарбад. Ему нравилось, когда вокруг – снега, режуще-белые в полуденном солнце, на восходе нежно-розовые, как кожа младенца, темно-синие в сгущающихся сумерках. Было в его холодной натуре нечто, заставляющее его с восхищением относиться к этим миллионам тонн замерзших кристалликов воды, невесомым в отдельности, но представляющим грозную силу, когда они собраны вместе, на склонах бесконечных горных вершин.

И все равно, даже во время отпуска, он не мог до конца расслабиться. Многолетняя, как въевшаяся ржавчина, привычка заставляла его утром раскрывать глаза в одно и то же время. В пять часов. Не раньше и не позже.

А этим утром он проснулся раньше обычного на целый час. Многолетняя привычка, которая из года в год будила его с точностью часового механизма, неожиданно дала сбой. Некоторое время он лежал неподвижно, прислушиваясь к своим ощущениям. Кто-то сказал, что, если после шестидесяти ты проснулся, и у тебя ничего не болит, значит, ты умер. Чепуха.

Чепуха. Он рывком поднялся, отбросив легкий плед. На час раньше, так на час раньше. Возможно, это подсказка свыше. Называйте это, как хотите – вмешательством провидения, ангела-хранителя, интуиции. Дело не в названии. Он верил, что такого рода подсказки бывают у всех людей, просто не у многих хватает ума им внять. Ну что ж, значит, этот час понадобится ему в течение дня. Отнесемся к нему, как к подарку, а от подарков, как известно, грех отказываться. Возможно, от этого часа сегодня будет зависеть слишком многое.

Уже несясь упругими неслышными шагами по дорожкам парка, он размышлял о том, что многие из людей ненавидят время. А ведь время – это единственное богатство, универсальная разменная монета, дарованная людям богами, монета, которую можно разменять у небожителей на что угодно. Ты им даришь свое время, а они тебе дают то, что пожелаешь: силу и могущество, золото, удовольствия, наконец справедливость. Разве можно сорить такой валютой?

На пологом подъеме он несколько замедлил темп бега, перевалил через каменистый гребень и побежал вниз, к озеру, сереющему в предрассветном освещении за кронами деревьев.

Но и нельзя ко времени относиться, как скряга. Ведь его каждому отпущено поровну. Просто насыщенность этого времени может быть разная. Можно ли за время купить здоровье? Безусловно. Это он осознал давно. Задолго до того, как понял не умом, а сердцем, что смертен. Желаете купить здоровье? Пожалуйста. На одной чаше весов здоровое сердце, мышцы и связки, а на другой – все та же валюта, которую ты обязуешься платить изо дня в день долгие годы. И даже не надо помногу. Но зато каждый день.

Он усмехнулся про себя, добегая до песчаного пляжа.

Этой философией владели еще древние цивилизации. Греки – вот кто старался выжать из времени все, что можно. Принцип тренировки, с помощью которой можно добиться всего, что угодно, это принцип Древней Греции. Мы научились запускать межзвездные корабли за десятки парсеков от Солнца, а этические и философские принципы у нас остались неизменные со времен бронзовых мечей и копий. Все эти бесконечные тренировки для безусых мальчиков, которых готовят для того, чтобы поместить на острие движения цивилизации Земли, имеют в своем истоке те же принципы, которыми пользовались Тезей и Ясон.

Икар и Дедал.

Озеро было сильно вытянуто в длину, так что с высоты птичьего полета напоминало голубоватый ятаган, брошенный в самую гущу корабельных сосен. Поперечник ятагана был чуть меньше ста метров. Много лет назад Мастер, которого он пригласил на уик-энд, сказал, усмехнувшись: «Уверен, что вы, при вашей педантичности, можете назвать ширину озера с точностью до миллиметров, впрочем, не утруждайтесь, мне это ни к чему, я все равно забуду».

Длинными скользящими гребками, не слишком резкими, так, чтоб не сбивалось дыхание, он доплыл до противоположного берега и только там, где на песке стояло несколько спортивных снарядов, занялся основательной разминкой. Сегодня упражнения на координацию и силу, несколько рутинных упражнений для плечевого пояса и пресса. Все, хватит, достаточно. Чтобы в этом убедиться, не стоит даже считать пульс. Оставим это докторам. Ни к чему отбирать у них хлеб.

Назад он старался бежать в том же темпе, что и к озеру. За спиной всходило солнце. Сквозь нависающие кроны корабельных сосен впереди ему были видны восточный склон Ливаз-Кая и терраса недалеко от дома, на которую он вчера поднимался поздно вечером, дабы немного развеяться на сон грядущий. Нет ничего лучше для напряженных нервов, чем вид ясного ночного неба. Он просто стоял и смотрел. Наискось пересекающий эклиптику Млечный Путь – здесь, в Украине, его называют Чумацькый Шлях: ехали чумаки из Крыма с солью, а один мешок оказался рваный… (впрочем, названий хватает: испаноязычные народы называют его Следами Святого Яго), бесконечно прекрасный Орион, Геркулес, сражающийся с Драконом, и над самым краем западного горизонта – созвездие Стрельца, рядом с которым горит едва заметная желтоватая искорка – Хиллиан. Было довольно много падающих звезд, и, если бы он верил в древние суеверия, мог бы загадать по крайней мере дюжину разных желаний, которые должны были бы непременно сбыться. Но он в подобный вздор не верил и поэтому желание загадал всего одно.

Нет, темп все-таки придется сбавить.

Он никогда не сожалел о принятых решениях. Любопытно, жалел ли Дедал остаток своих дней о собственном выборе? Ведь Икар не оправдал его надежд и разбился. Хотя цели, которую Дедал поставил перед собой, он все же достиг: сбежал от царя Миноса, но заплатил за это слишком дорогой ценой – гибелью собственного сына. Да, страшненькая история.

Когда он вышел после душа в приемную, утренний референт уже ожидал его. На маленьком передвижном столике горячий завтрак, чашка кофе со сливками. Все окна открыты – никакое кондиционирование не заменит свежего утреннего ветра с запахом хвои.

– Доброе утро, Зиновий Филиппович.

– Утро доброе, Матвей. Что-нибудь экстренное?

– К сожалению, да.

К сожалению. Ну, что ж, не первый и не последний раз. Отличный кофе. Не стоит пока что из-за этого портить себе аппетит. Так, еще глоток.

– Снова Гончие Псы?

Секундная пауза. Что же ты молчишь, Матвей? Нет, пожалуй, это не Гончие Псы. Вижу по твоему лицу. Вот он, этот лишний час. Ну же, Матвей, не тяни! Боишься огорчить старика?

– Нет, Зиновий Филиппович. Сообщение получено несколько часов тому по каналу гиперсвязи и, поскольку вы…

– Дальше, Матвей, дальше.

– Спутник «Альберт», оставленный «Марко Поло» по вашему настоянию в системе Хиллиан, около суток назад потерял объект.

Спокойнее, – он в два глотка допил кофе, но не почувствовал ни вкуса, ни аромата.

– Сообщение пришло в час ночи по среднеевропейскому времени.

– Погоди, Матвей. Это совершенно точно? Потерял? Может быть, вышли из строя системы навигации и ориентировки спутника? В конце концов могли одновременно отказать основная и дублирующая системы поиска.

– Спутник зафиксировал неяркую вспышку над атмосферой второй планеты Хиллиан, после чего пеленг объекта исчез со всех…

– Так. Когда это произошло?

– Восемнадцатого числа, в три часа утра по среднеевропейскому времени.

– Так. А высота? На какой высоте зафиксирована вспышка?

– Около пятисот километров.

– Выше пятисот или ниже?

– Немного ниже. Четыреста девяносто два километра.

Он прикрыл глаза. Это значит, что катастрофа произошла на восемь километров ниже сети. Невероятно! Ай да ребята! В том, что они успели катапультироваться, не может быть никаких сомнений.

– Повтори еще раз, Матвей. Четыреста девяносто два?

– Да.

Успели. Спокойнее. Десятки раз ты уже представлял, как бы действовал, окажись на их месте.

– Вот что, Матвей. В течение ближайшего часа, а может, и двух, я буду занят. Подготовь, пожалуйста, все материалы вот по этому коду, начиная с 2179 года. Понял?

– Да, но мне потребуется для этого ваш личный ключ.

– Согласен. И вот еще что – и с этого, пожалуй, начни, – свяжись с мистером Суориньями, пусть он отыщет для меня некого Станислава Линковского. Это пилот Косморазведки. Он должен быть сейчас на Земле, у него отпуск.

– Еще что-нибудь?

– Линковскому понадобится корабль, и лучше, чтобы это был не обычный косморазведчик, но этим я, пожалуй, займусь сам. И еще, Матвей…

– Да?

– Одну минуту. Я хочу, чтобы ты знал, что дело, которым ты сейчас займешься, для меня очень важно. Очень.

26

С наступлением утра дождь кончился. Порывы ветра еще стряхивали с необъятной кроны целые каскады брызг, но туман уже рассеялся, и под пробившимися лучами солнца заросли слепили глаза яркой зеленью. Немного похолодало. По крайней мере, вчерашняя изнуряющая духота спала. Перед рассветом джунгли снова наполнились свистом, скрежетом, чириканьем, разбудившими нас. Рядом с деревом с трескучим звуком пролетело что-то вроде гигантской пятнистой стрекозы, держа в передних лапах остатки лягушки. Раскрашенный камуфляжными полосами питон, метров шести длиной, блеснул радужным отливом в траве, попав под солнечный луч, и бесшумно скрылся в подлеске.

– Я надеюсь, крупные хищники тут ведут исключительно ночной образ жизни, – сказал Алексей, выбравшись из расщелины, в которой мы ночевали. Берцовую кость он выволок за собой и теперь разглядывал джунгли, купавшиеся в лучах солнца.

Мышцы все еще ломило от непривычной силы тяжести, но голод донимал нас меньше, чем вчера. Вместо завтрака мы вдоволь напились дождевой воды, собравшейся в ложбинах широких листьев.

Первые часа полтора после рассвета идти было даже приятно. Жара еще не началась. Под сводами ливневого леса стоял зеленоватый прохладный полусумрак. Алексей, прихрамывая, шел рядом со мной и даже скоро начал насвистывать сквозь зубы какой-то бравурный мотивчик, – то ли «Железных ребят», то ли «К неизведанным мирам».

– Ты знаешь, – сказал Алексей, когда мы остановились, чтобы немного передохнуть и отдышаться, – как ни парадоксально, ветхая «Сова» сослужила нам хорошую службу.

Сентенции Алексея мне уже слегка поднадоели, поэтому я промолчал.

– Мне только сейчас это пришло в голову.

– Что именно? – спросил я.

– Сеть срезала двигатели, как ножом. Если бы на месте «Совы» был мезонатор поновее, не такой изношенный, и крепления выдержали, мы бы наверняка тоже застряли, как «Сент-Мартен». – Алексей сделал многозначительную паузу. Не дождавшись от меня никакой реакции, он закончил уже не так уверенно: – Можно подумать, что эту ситуацию кто-то просчитал заранее. – Алексей, прищурившись, посмотрел мне в глаза. – Что скажешь?

– Тебе бы, Леша, романы писать научно-фантастические, а не зачеты сдавать.

Алексей вздохнул.

– Ну-ну. Пошли что ли?

Шум водопада мы услышали за несколько километров. Ни я, ни Алексей не могли вспомнить, должен ли был оказаться водопад на нашем пути.

Река открылась перед нами неожиданно, и сразу же мы увидели вездеход. Это были поржавевшие останки одноместного «Скифа», десантного восьмиколесника времен Первой Дисперсии. Он лежал на боку, перевернувшись на песчаном склоне. Было видно, что лежит он тут очень давно, нижние колеса его занесло песком, сквозь который проросла густая трава. Алексей в две минуты обыскал сиденье и багажник, но не нашел никакого оружия, ни запаса галет, даже зажигалки – вообще ничего.

– Невезуха.

– И куда же делась твоя дорога? – спросил я Алексея, присев на камень рядом с покореженным капотом.

– Она такая же моя, как и твоя, – огрызнулся Алексей. – Подвинься, – он сел рядом со мной.

Некоторое время мы молча разглядывали дальний берег реки, густо заросший узловатыми стволами с широкими перистыми листьями. Бородавчатые воздушные корни деревьев стелились по черной воде, точнее, водяные корни.

– Как лодыжка?

Алексей промолчал.

Я встал и, запрыгнув в кабину вездехода, откинул сиденье и пошарил под ним. Хоть бы что-нибудь. Ничего. Проклятье.

– Слушай, Леша, по-моему, здесь недавно до нас кто-то побывал.

– С чего ты взял?

– На капоте свежие царапины… не ржавые.

– С-следопыт. Фэ Купер, – Алексей, крякнув, поднялся и провел пальцами по царапинам на борту вездехода. Потом взобрался на покатый бок «Скифа» и начал вглядываться в заросли впереди.

– Э-эгей! – закричал Алексей, – Э-эгей! Кто-нибудь!

Неожиданно сзади в ответ раздался вчерашний утробный вой. Совсем близко. Аж мороз пошел по коже. Начался он с низкого рычания и, перелившись в протяжный вой, закончился на пронзительной тоскливой ноте.

Алексей побледнел.

– Мегалодон.

Больше всего вой был похож на крик мегалодона с Гондваны, непонятно как оказавшегося здесь. Хотя, конечно, вряд ли это был мегалодон. Как бы он попал сюда, за сорок световых лет от родных джунглей? Но есть что-то общее в криках хищных тварей.

– Скорее, – я дернул Алексея за рукав.

Мы скатились к реке. Выбор у нас был небольшой. Почему-то в ту секунду мне пришла в голову мысль, что, если мы побежим по береговой отмели, тварь не сможет взять наш след. И, только добежав через десять минут до водопада, мы поняли, что попали в ловушку.

Вода срывалась с высоты метров тридцати – высота десятиэтажного дома. Внизу, там, где речной ноток падал в небольшое озеро, стоял плотный водяной туман, над которым сверкала чистыми спектральными цветами двойная радуга. Каменистый обрыв, над которым нависали корни деревьев, вертикальной стеной уходил вправо и влево на сотни метров.

Никакого шанса спуститься по нему. Ни единой зацепки. Никаких стелящихся лиан или пучков травы в расщелинах – голые камни. Бежать вдоль обрыва? Возвращаться? Прыгать? Я вдруг заметил недалеко широкую промоину, оставленную, очевидно, пересохшим боковым руслом, доступ к которой перегораживало нагромождение поваленных гигантских стволов.

– Побежали в обход!

Но мы успели сделать не больше десятка шагов.

Алексей оглянулся и вскрикнул.

Бежать вдоль обрыва было поздно. Никакой это был не мегалодон. Ничего общего. В первое мгновение мне показалось, что по реке вслед за нами плывет чудовищная змея. Удав. Высоко поднятая над водой треугольная голова, покрытая роговыми пластинами, переходящими на затылке в иззубренный костяной щит; чешуйчатое невероятно длинное тело. А еще через секунду мы встретились с ней глазами. Тварь пригнула голову к самой воде и снова испустила душераздирающий вопль.

– Прыгаем! – заорал Алексей.

Огромное змеевидное тело взвилось над водой, и стал виден веер коротеньких ублюдочных ног, бьющих в воздухе кривыми когтями.

Я попятился.

– Прыгаем, Васич!

– Что?

– Прыгаем! – заорал Алексей мне в лицо.

Мне показалось, что я это вижу в замедленной съемке со стороны: взвившееся тело твари в султане брызг падает в воду, и мы с Алексеем бок о бок на каменистой отмели. А сзади с ревом рушится в пропасть водопад.

«…У нас много шансов погибнуть?» – «Чем раньше вы справитесь с заданием, тем лучше».

Вам приходилось бегать во сне, спасаясь от смертельной угрозы? Ощущение приблизительно то же: ты напрягаешь мышцы, но вода мешает, не дает сделать широкий шаг, брызги летят в лицо и сбивают дыхание…

Собственно, другого выхода у нас не было. Или – или… За секунду до того как водопад подхватил нас, я почувствовал, как дно ушло из-под ног. Теперь, даже если бы мы захотели, ничего изменить уже было нельзя. Мощный пенящийся поток нес нас вперед, навстречу обрывающемуся в бездну грохоту.

– Алексей!

Я вдруг подумал, что лишняя четверть g во время падения превратит тридцатиметровую высоту, по крайней мере, в сорокаметровую, и скорость, с которой мы шлепнемся вниз, будет равняться никак не меньше ста километрам в час. И хорошо бы, чтобы внизу оказались не камни. Это была моя последняя мысль. Горизонт вдруг накренился, ушел куда-то в сторону, и внутри все оборвалось, как во время испытаний на невесомость.

За многие тысячи и тысячи лет водопад вымыл под собой глубокую ложбину шириной с приличный бассейн. Упав с десятиэтажной высоты, я больно ударился коленом о каменистое дно (по-моему, это был какой-то валун, который в незапамятные времена река стащила вниз), оттолкнулся от него, вынырнул, в ту же секунду поток закрутил меня, бросил на отмель, а еще через секунду я увидел Алексея. Он что-то кричал мне, но сквозь плотный водяной туман и грохот ничего разобрать было нельзя.

– Что?! Не слышу!

Алексей на четвереньках выбрался на мель и, пошатнувшись, показал рукой куда-то назад и вверх.

Я поднял голову, в этот момент солнце скрылось за тучу, двойная радуга над потоком погасла, и сквозь водяную пыль и брызги я увидел нависшую над водопадом огромную полосатую корягу, неизвестно за что зацепившуюся на краю. Внезапно я понял, что это. Коряга шевелилась и ощупывала бесчисленными короткими корнями мокрые камни под собой, а потом вдруг встала на дыбы и исторгла пронзительный знакомый вопль.

– Вот тебе! – заорал Алексей, перекрикивая шум падающей воды. Только теперь я заметил, что одна щека у него оцарапана, и из нее сочится кровь. – Вот тебе! – Он согнул руку в локте и ударил ребром ладони по сгибу локтя. – Тварь безмозглая, скотина! Что, позавтракать захотела? Ну, что ж ты не прыгаешь? Прыгай! Кишка тонка?

Нас теперь разделяли тридцать метров вертикальной стены и тонны падающей воды. Неожиданно тварь, зацепив хвостом за накренившееся над обрывом дерево, изогнувшись, нащупала передними лапами расщелину в вертикальной стене там, где поток воды был меньше и, цепляясь бесчисленными ногами за мокрые скользкие камни, начала спускаться.

Силы небесные!

Спотыкаясь и путаясь в лентах придонных водорослей, мы добежали до пологого берега заводи. И оглянулись.

Тварь успела добраться до средины обрыва и, судя по темпу, через одну-две минуты должна была спуститься к подножию. Совершенно невозможно было представить, что она сорвется, имея по крайней мере пять десятков ног, в разных местах стены цепляющихся за малейшие трещины и выступы. Даже если рвануть что есть духу, за это время мы успеем покрыть расстояние не больше полукилометра. Догонит.

– Ну, теперь молись, Васич, – задыхаясь прошептал Алексей.

– Бежим, – пробормотал я, хотя прекрасно понимал, что никуда добежать мы уже не успеем. Спасти нас, поистине, могло только чудо. Мы не двинулись с места. Алексей рядом то ли вздохнул, то ли всхлипнул.

Тварь спускалась с ошеломляющей быстротой. Было в ней что-то противоестественное, механическое, что-то вообще не от живого существа. На Земле ни животные, ни насекомые не двигаются так. Она не лезла, не ползла, а как бы струилась между камнями. Каждый изгиб в ней жил отдельно. Вам не представить существо более чуждое земному воображению, чем эта тварь – исчадие другого мира.

Не знаю, как описать мое состояние. Возможно, то же испытывает приговоренный к смерти за несколько секунд до гибели. В человеческом языке не придуманы такие слова. Все те слова, которые, кажется, выражают самые трепетные оттенки эмоций, тут никуда не годятся. Это чувство проще, грубее, что ли. Не обреченность – отчуждение – вот, пожалуй, наиболее верное слово: отчуждение. Я вдруг с необычайной простотой почувствовал, что все вокруг: скалы, и водопад, и клочки неприветливого пасмурного неба в просветах деревьев, и сами деревья – все это уже не для меня. Может быть, для кого-то другого, но… И дело даже не в том, что это – другая планета. Вчера ничего подобного мне не приходило в голову. Вот через минуту меня не станет, и ничего не изменится, не дрогнет в мире с моей гибелью, мир покатится дальше, словно ничего не случилось, словно я никогда и не существовал.

Неправильно, когда говорят, что в такие моменты душа уходит в пятки. Никуда она не уходит – отделяется от тела и еще некоторое время находится рядом с тобой. Чуть сзади и правее. И ты словно видишь себя со стороны. Очень острое чувство – пронзительное. И продолжалось оно не дольше пяти секунд.

Неожиданно дерево на краю обрыва, за которое тварь ухватилась хвостом, начало крениться: подмытые речным потоком, корни не выдержали. Обламывая ветви, ствол рухнул на край водопада, переломился с оглушительным треском, верхняя часть вместе с камнями и обломанными сучьями соскользнула вниз и, словно чудовищный веник, смела со стены извернувшуюся в воздухе тварь. Все произошло в мгновение ока.