Текст книги "Казачий край (СИ)"

Автор книги: Василий Сахаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

  – Сволочь белогвардейская! – выкрикивает он.

  – Пошел ты, шкура продажная, – утирая с разбитых губ кровь, отвечает полковник.

  – Все, конец тебе!

  Толстомордый пытается выхватить из ножен шашку, но его останавливает голос Голубова:

  – Подтелков, прекратить, я давал слово, что обойдемся без смертей.

  – Ты мне не указ, – отвечает красный казак, но шашку больше не теребит.

  Оглянувшись по сторонам, замечаю, как все бойцы нашего отряда напряглись. Расстегиваю полушубок и вовремя, так как Чернецов выхватывает из кармана свой пистолет, знаменитый австрийский "Штейер", образца 12-го года, направляет его на Подтелкова и нажимает на курок. Однако один из самых надежных пистолетов в мире дает осечку, вражеский командир кидается на Чернецова и они схватываются в рукопашной.

  – Бей предателей! – выкрикивает кто-то из офицеров. Одновременно с этим возгласом, выхватываю из-под полушубка свой "маузер" и открываю огонь по охранникам. Меня поддерживает еще три или четыре ствола, казаки теряются, и на них бросаются партизаны. Обойма заканчивается быстро, запасные все в рюкзаке, а его со мной нет. Пока, суть да дело, положение меняется, два десятка охранников разбегаются по окрестностям, а мы при оружии и вроде как на свободе. Среди мертвых врагов с разбитой головой валяется Подтелков, он еще жив, но долго не протянет, поскольку пришедший на выручку полковнику Сафонов с ним не церемонился и прикладом трофейной винтовки разбил ему череп. Голубова не видать, этот гад умчался в ночь, только его и видали, наверное, за подмогой ускакал.

  – Делимся на мелкие группы и уходим на Каменскую, – громко говорит Чернецов, и я замечаю, что он покачивается, подхожу к нему ближе и в этот миг, он падает наземь.

  Я не успеваю подхватить тело полковника, бросаюсь к нему, и слышу крик брата Мишки:

  – Красные на подходе.

  Действительно, явственно слышен далекий топот множества копыт.

  Кто-то кричит:

  – Чернецова убили!

  Этому голосу вторит другой:

  – Разбегаемся по оврагам и пробираемся к своим!

  Пока вокруг такая суета, уже в темноте, боясь зажечь спичку, ощупываю полковника и обнаруживаю, что у него рассечен полушубок и сильно порезан левый бок. Судя по всему, Подтелков все же добрался до своей шашки. От рубахи командира отрываю чистый кусок и накладываю его на рассеченный бок Чернецова. На полноценную перевязку времени нет, и хоть так, а приостановить потерю крови.

  – Костя, – окликает меня появившийся рядом Демушкин.

  Оборачиваюсь и вижу, что в поводу у терца, две лошади.

  – Что? – спрашиваю его.

  – Грузи командира и беги.

  – Где лошадей добыл?

  – Рядом, позади два всадника были, и их обоих Мишка наповал свалил.

  – За братом моим присмотришь?

  – Да.

  Вдвоем мы сажаем Чернецова на лошадь и привязываем его руки к уздечке. Я сажусь на вторую лошадь. Свободные поводья в руках и, сильно забирая вправо, скачу в сторону Глубокой. Трюк простой, и в той направлении меня искать не должны, но по какой-то причине эта небольшая хитрость не срабатывает. Через десяток минут враги все же настигают нас.

  – Что, попался? – вокруг меня человек пять казаков. – Сейчас мы тебя за наших братцев, на куски резать будем.

  Я готовлюсь к смерти, оружия нет, а кони под нами с командиром слабенькие. Слышу характерный шорох вынимаемой из ножен шашки, как-то спокойно думаю о прожитых годах, и ни о чем не жалею. Но, видимо, кто-то там наверху, вспомнил про счастливчика Чернецова и замолвил за него словечко. Фортуна вновь повернулась к нам лицом и от Глубокой появилось с полсотни всадников.

  Это был отряд Грекова.

Глава 8
Новочеркасск. Февраль 1918 года.

Ясным и морозным утром 12-го февраля во двор Новочеркасского юнкерского училища на усталых лошадях въехали два грязных бородатых человека в потертых кавалерийских шинелях. Первым был знаменитый партизанский командир Василий Чернецов, а вторым я, подъесаул Константин Черноморец. После разгрома у станции Глубокой прошло три недели и вот, мы в столице Всевеликого Войска Донского. Впрочем, расскажу обо всем по порядку.

  Той злосчастной ночью Греков спас нас и иначе, чем чудом, его появление не назовешь. Хотя, может быть, что это была некая закономерность. В отряде Белого Дьявола люди были обучены слабо, все же вчерашние семинаристы, и еще на подходе к Глубокой он столкнулся с одним из конных красногвардейских отрядов. Вражеские конники смогли его обойти, и отрезали партизанам все пути к отступлению. Как итог, отряд кубанца без боя отошел на север, к горе Почтарка, и вчерашние пехотинцы, только несколько дней как взгромоздившиеся на лошадей, догнать его не смогли.

  Оторвавшись от преследователей и переночевав в Сибилевском хуторе, отряд Грекова перешел на левый берег реки Глубокая и, не зная, как прошел бой за станцию, решил вернуться к тому месту, откуда должен был наступать отряд Чернецова. После полудня он был на северо-восточных высотах, обнаружил свежие стреляные гильзы от орудия и наши следы. Задерживаться возле станции грековцы не стали и пошли вслед за нами, но вскоре, они услышали шум нашего с голубовцами сражения и заметили вражеские разъезды. Партизаны затаились в одном из оврагов, которых вокруг было предостаточно, и ждали наступления темноты. Как только сумерки окутали степь, они пошли на прорыв к Каменской, и напоролись на меня с Чернецовым, да окруживших нас голубовских предателей.

  Наших преследователей порубали вмиг, но двое все же ушли. Ночь. Степь. Овраги. Спускается легкий мороз. Незнакомая местность и на пути к Каменской полтысячи враждебно настроенных казаков. Где-то впереди отдаленные крики, звучат одиночные выстрелы, мелькают огни, а на железнодорожном полотне справа пыхтит паровоз. Думать особо некогда и Греков поворачивает своих партизан на восток.

  Обходя овраги, скачем часов до четырех утра, и оказываемся неподалеку от станицы Калитвенской, родного поселения полковника Чернецова. К людям не выходим, и останавливаемся на привал километрах в двух от станицы, у тихой речной заводи Северского Донца. Полковника снимают с лошади и кладут на попону. Молоденький фельдшер из отряда Грекова, сноровисто разводит костер, ставит рядом котелок с водой и готовит иглы для зашивания ран. Пока он готовится к операции, я занят тем, что разминаю затекшие кисти рук нашего командира. Проходит какое-то время, и он приходит в себя.

  – Где отряд? – еле слышно шепчет он.

  – Ушел к Каменской.

  – Кто еще с нами?

  – Из нашего отряда никого.

  – А люди вокруг?

  – Это Греков со своими.

  На мгновение полковник замолкает, судорожно сглатывает, а я подношу к его губам предусмотрительно протянутую фельдшером флягу с уже подогретой водой. Полковник делает пару глотков и задает еще один вопрос:

  – Где мы?

  – В двух километрах от Калитвенской.

  – Слева или справа?

  – Справа.

  – Отлежаться надо... там, на окраине станицы... дом стоит... крыша черепичная... дядька мой живет... он не сдаст и укроет.

  Чернецов снова теряет сознание, а я, сам себе говорю:

  – Понял, командир.

  Вскоре фельдшер начинает свою работу, отдирает запекшуюся тряпку, которую я наложил полковнику на рассеченный бок, промывает рану и начинает латать дыру в теле Чернецова. Дело свое он знает хорошо и уже через пятнадцать минут, операция в полевых условиях окончена. Так и не пришедшего в себя полковника, грузят на закрепленную меж двух коней попону, и я объясняю Грекову, что еще одного перехода командир не выдержит и его необходимо спрятать у людей.

  Рассвет уже недалек, время поджимает, и десяток всадников широким наметом вдоль речного берега идет к Калитвенской. Дом с черепичной крышей находим не сразу, солнышко только показывается из-за горизонта и еще не развиднелось. Однако один из партизан все же находит дом Чернецовского родственника и, зайдя с огорода, под лай двух здоровых дворовых псов, которые сидят на цепи, я стучусь в небольшое окошко.

  Первое что слышу, это шум передергиваемого затвора. Сам хватаюсь за пистолет, потертый "наган", обменянный у грековцев на "маузер", и слышу скрипучий голос:

  – Кого там черти принесли?

  – Я от Василя.

  – Какого Василя?

  – Чернецова.

  – Ох, ты... – в доме что-то с грохотом падает на пол, открывается входная дверь и передо мной стоит невысокого роста встревоженный пожилой человек в одном нижнем белье, накинутом на плечи полушубке и с карабином в руках. – Что случилось?

  – Ранен он, сейчас без сознания, но говорил, что у вас можно пересидеть.

  – Он далеко?

  – Нет, за огородом.

  – Что с огорода зашел, то правильно. Тяни его во флигель, – двоюродный дядька Чернецова, которого, как я позже узнал, звали Ефим, указал на небольшую постройку во дворе.

  Сказано-сделано, с помощью партизан затянул полковника во флигелек, где уже топилась печка, распрощался с Грековым, помог Ефиму замести следы подков у плетня, и так началась наша подпольная жизнь. Ночь во флигеле, а день в подвале, и так две недели подряд. Как нас никто не обнаружил, до сих пор удивляюсь, а с другой стороны, если в Калитвенской все, как и у нас в Терновской, то своих, а Чернецов был именно из таких, не сдадут, и здесь не важно, за кого ты воюешь. По крайней мере, на начало Гражданской войны, дела обстояли именно так.

  Полковник шел на поправку быстро. Все же здоровья в нем было много, на вторые сутки уже более-менее оклемался и перестал терять сознание, на пятые уже сидел и самостоятельно ел, а на десятые, когда пришло известие о самоубийстве атамана Каледина, решившего, что своей смертью он сможет отвести от родной земли беду, ходил и рвался в бой. Пришлось серьезно переговорить с ним, благо, времени свободного предостаточно, и объяснить, что спешка сейчас не нужна, а необходимо привести себя в нормальное состояние и только потом в драку кидаться. Чернецов внял, тем более что и Ефим меня поддержал, а потому, согласился выделить на свое лечение еще неделю. Однако 6-го февраля, в станицу приехали агитаторы, казаки из 17-го Донского полка, толкали на станичной площади речи и раздавали прокламации. Одна из этих бумаг, датированная 25-м января, через Чернецовского дядьку, попала и к нам. Полковник прочитал ее, посмурнел, завелся и засобирался в дорогу, а мне, оставалось только принять его решение и последовать за ним. Текст прокламации, дабы были понятны настроения и резоны пробольшевистски настроенных голубовцев, привожу ниже:

"Долой гражданскую войну с берегов Дона".

(Обращение полкового комитета 32-го Донского казачьего полка).

  Граждане казаки Усть-Медведицкого, Хоперского и Донецких округов!!!

  1. Пробил час, когда мы должны исправить страшную ошибку, содеянную нашими делегатами на Войсковом Кругу!..

  Эта ошибка стоила многих тысяч человеческих жизней, и если мы теперь же не станем на путь ее немедленного исправления, то прольются еще потоки человеческой крови и десятки тысяч человеческих тел покроют наши родные степи!.. И вместо благословения земля наша пошлет нам проклятие!..

  За кого?!. За что?!.

  Всмотритесь вокруг: война на внешнем фронте умирает, а сыны ваши и внуки стоят мобилизованными, вместо того чтобы налаживать плуги и бороны ввиду приближающейся весны. Хозяйства рушатся, и страшный призрак голода грядет в наши хаты. Бумажных денег у нас много, но какая им ценность?! На что они нужны?!

  Жизнь в стране замерла окончательно из-за гражданской брато-убийственной войны, цель которой от вас скрыта и не для всех понятна.

  Так вот, всему этому нужно положить конец, теперь же, в феврале месяце, чтобы с наступлением весны на Дону настал мир и тишина и вольный пахарь – гражданин, забросив далеко оружие истреб-ления человека человеком, обратился бы к делу, которое благосло-вил Бог.

  Горячие лучи весеннего солнца, и веселая звонкая песнь жаворон-ка – этого вечного спутника пахаря – смягчат душу его, на которой так много невольных грехов братоубийства, совершенных в эту про-клятую войну в угоду помещикам, капиталистам, генералам, дворя-нам и учителям, проповедникам "мира и любви" – попам. Да не обидятся они на нас за это: бревно это давно у них в глазу!..

  2. Отцы и деды, потомки когда-то свободолюбивого и вольного Дона! Ваши сыны и внуки 3-го, 15, 17, 20, 32, 34, 37, 49 и 51-го Донских казачьих полков, сыны и внуки 3-го батальона и других частей вернулись с полей брани в родные хаты, но что они нашли?!

  Не мир и тишину, а брань, горшую, чем пережили на фронте.

  Все они в один голос кричат: "Долой генерала Каледина, его помощ-ника Богаевского, членов Войскового правительства Агеева, Елатонцева, Полякова, Игумнова и других!!" Долой контрреволюционное Войско-вое правительство!..

  Отцы и деды!.. Разве вам этих тысяч голосов ваших сыновей и внуков мало?!

  Тогда позвольте спросить вас – с кем вы собираетесь жить и доживать свой век?.. С теми, кто по крови вам родной, или с генералом Калединым, его товарищем Богаевским, которым вы нужны, как глухому – обедня?..

  3. Чтобы понятен был вам голос ваших детей, нам придется начать с того, что дети ваши давным давно знают, а потому и кричат.

  Вы слыхали о социалистах?.. Нет?!

  Так мы вам расскажем простым языком.

  Социалистами называются последователи социализма.

  А что такое социализм – спросите вы?..

  Слушайте!.. Социализм – это политико-экономическое учение, которое направлено против современного капиталистического строя и проповедует, чтобы средства и орудия производства находились в общем пользовании рабочего класса, а не в руках лишь немногих капиталистов, благодаря чему было бы достигнуто более равномерное распределение продуктов труда между населением. В общих чертах учение социализма заключается в следующем: социализм находит несправедливым, что одни люди обладают богатством, другие же ничего не имеют и должны тяжелым трудом добывать себе средства к жизни. (Не подумайте, что пять пар быков – богатство!.. Это богатство трудовое и не о нем тут речь.) Социализм не допускает совершенно частного владения землей и капиталом, но предоставля-ет каждому свободное владение и распоряжение жилищем, продук-тами и т.п. Социализм считает, что только благодаря частной собст-венности являются люди, обладающие большими капиталами. Поэто-му, чтобы устранить это явление, социализм и требует отмены част-ной собственности. Вообще социализм стремится к добру, совершен-ству, прогрессу, равенству; он ищет преобладания правосудия, разу-ма, свободы.

  Принимая слово – социализм в значении улучшения современного общества, называют социалистами всех, кто думает о счастье чело-вечества.

  Граждане казаки!.. Мы все – социалисты, но лишь не понимаем этого, не хочем, по упорству, понять. Разве Христос, учение которого мы исповедуем, не думал о счастье человечества? Не за это ли счастье он умер на Кресте?..

  Итак, мы думаем, что слова социализм и социалист вам теперь понятны!

  Социалисты, как и верующие во Христа, разделяются на много толков или партий.

  Есть – трудовая народно-социалистическая партия.

  Есть – партия социалистов-революционеров, делящаяся в свою очередь на правых и левых.

  Есть – партия социал-демократическая, делящаяся на две основ-ных ветви: меньшевиков и большевиков.

  Что же это такое, спросите вы? Одному Богу молятся, а поразделились.

  Совершенно верно – молятся одному Богу, но веруют по-разно-му.

  Помните одно: конечною целью всех этих партий является переустройство общества на таких началах, каких требует соци-ализм.

  Вот к этой-то конечной цели партии идут различными дорогами.

  Например. Партия народных социалистов говорит, что и землю, и волю, и права народу окончательно мы дадим через 50 лет.

  Партия правых социалистов-революционеров говорит: а мы все это дадим народу через 35 лет.

  Партия левых социалистов-революционеров говорит: а мы дадим все это народу через 20 лет.

  Партия социал-демократов-меньшевиков говорит: а мы дадим народу все это через 10 лет.

  А партия социал-демократов-большевиков говорит: убирайтесь все вы со своими посулами ко всем чертям. И земля, и воля, и права, и власть народу – ныне же, но не завтра и не через 10, 20, 35 и 50 лет!..

  Все – трудовому народу, и все теперь же!..

  Ой!! До чего мы незаметно для себя договорились?! До большеви-ков... И поползли мурашки по телу, от пяток до головы, но не у нас, а у помещиков и капиталистов и их защитников – генерала Каледина, Богаевского, Агеева и всего Войскового правительства.

  Ведь большевики все у них отнимают и отдают народу, а им говорят – довольно праздно жить, веселиться, да по заграницам жир развозить, а пожалуйте-ка трудиться и в поте лица хлебец добывать.

  Итак, еще раз: большевики требуют немедленной передачи земли, воли, прав и власти трудовому народу. Они не признают постепенного проведения в жизнь своих требований, сообразно с условиями данного момента. Они не признают также никакого единения с остальными партиями, особенно с буржуазными. Они во всех своих действиях крайне прямолинейны и не признают даже самых незначительных изменений в своих программах.

  4. Граждане казаки! Как же мы теперь должны посмотреть на создавшееся положение на Дону.

  Просто и с открытыми глазами.

  Все генералы, лишившиеся власти; помещики, у которых социа-лизм отбирает землю; капиталисты, у которых социализм отнимает капиталы; фабриканты, у которых социализм отнимает фабрики и заводы и передает рабочему классу; все буржуи, которых социализм лишает праздной и веселой жизни, – все они сбежались к генералу Каледину, его товарищу Богаевскому и к нашему Войсковому прави-тельству.

  Этот генерал-кадет, а может быть, и монархист, изменил интере-сам трудового народа и стал на сторону капиталистов и помещиков и хочет, нашими казацкими головушками спасти положение помещичье-буржуазного класса. Вот где кроется причина гражданской войны!

  Довольно обмана! Довольно насмешек над нами – казаками!

  Почва под ногами генерала Каледина, его товарища Богаевского и всего Войскового правительства зашаталась. Им не удалось обмануть фронтовиков!

  Уже в станицах Усть-Медведицкой, Каменской, Урюпинской и селе Михайловка образовались военно-революционные комитеты, не признающие власти генерала Каледина и Войскового правительства и требующие их полной отставки.

  Не за горами выборы новых делегатов на Большой Войсковой Круг.

  Граждане станичники! Не обманитесь на этот раз и пошлите строить жизнь на Дону истинных борцов за интересы трудового народа, а не тех, что ездили в Новочеркасск слушать "верховного жреца" – "соловья" Богаевского, "полубога" – Каледина да хитре-ца Агеева. За новую ошибку мы уже не расплатимся и того векселя, что подписал генерал Каледин кровью тысяч рабочих, с нас доволь-но!..

  Долой гражданскую воину с берегов Дона вместе с ее вдохновите-лями – генералом Калединым, его товарищем Богаевским и златоус-том Агеевым!!!

  Полковой комитет 32-го Донского казачьего полка.

  Такие вот резоны выдвигали переметнувшиеся к большевикам казаки. Как все просто, выгнать с Дона Корнилова с добровольцами, скинуть Каледина с его правительством, собрать свой Войсковой Круг, да и жить счастливо, землю пахать и хлебушек растить. Наивный народ, и тогда, после прочтения этой прокламации, меня занимало несколько вопросов. Что с этими казаками будет, если большевики все же победят? Как скоро они поймут, что их обманули? Что они будут делать, подчинятся комиссарам, которые придут у них землю и нажитое добро отбирать или, как мы, попробуют сопротивляться? Пока, на это ответа нет, но думаю, что время, все само по своим местам расставит.

  Станицу Калитвенскую мы с Чернецовым покинули только ранним утром 8-го февраля, необходимо было подготовиться к дороге, добыть коней и хоть какой-то документ справить. Лошади, которых нам выделил Ефим, шли бодро, и уже 11-го числа, останавливаясь на постой в малолюдных хуторах и, обходя стороной идущие между добровольцами и Красной Гвардией бои, мы были в пяти верстах от Персиановки. Здесь столкнулись с конным разъездом красной конницы, и в бой с ними вступать не стали. Все же две наши винтовки и пистолеты, против семи врагов, которые могут вызвать подмогу, не играли, а потому, отвернули в сторону, и в Новочеркасск добрались только сегодня утром.

  На выезде из города, нам навстречу торопливо скакали несколько справных казаков, и Чернецов окликнул одного из них:

  – Сиволобов постой.

  Передовой всадник на мощном вороном жеребце, плотный и широкоплечий бородач, остановился, повернулся к нам, вгляделся в лицо полковника и, недоуменно, даже, как-то растерянно, выдохнул:

  – Чернецов...

  – Что, не узнал? – усмехнулся Чернецов.

  – Да, мудрено тебя узнать, бородатый, худой, лицо серое и кособочишься.

  – Ранение...

  – А говорили, что ты в плен попал, а потом погиб, а потом про то, что ты жив, и снова про смерть. В общем, не обессудь, господин полковник, но мы тебя уже похоронили.

  – Значит, долго жить буду.

  – Дай-то тебе Бог, нам тебя сильно не хватало, а после смерти Алексея Максимовича, здесь совсем все плохо. Добровольцы уходят, и сейчас их арьергард через Аксайскую переправу на левый берег идет. Многие из наших казаков за ними следуют, а атаман Назаров ничего сам сделать не может, не хватает ему силы, чтоб правительство и войска в кулаке удержать. Никто на себя ответственность брать не желает, и наши бравые офицеры бегут на Кубань, надеются, что там их пригреют и помощь окажут. Сейчас, видишь, – Сиволобов кивнул на свое сопровождение, – к голубовцам на переговоры еду. Уж лучше пусть они в город войдут, чем красногвардейцы, а то, слишком многие уйти не успели и раненых по госпиталям много.

  – Вот оно, значит, как, – нахмурился полковник и спросил: – А мой отряд где?

  – С добровольцами ушел, но несколько человек еще в юнкерском училище, помогают артиллеристам орудия увозить.

  – Где сейчас Назаров и правительство?

  – Министры почти все разбежались, а Назаров с председателем Волошиновым, где ему и положено, в штабе походного атамана, Войсковой Круг собирает.

  – Что же, все ясно. Ты можешь одного из казаков послать к Назарову и сообщить, что я готов принять руководство обороной города на себя? Находиться буду через дорогу, в здании юнкерского училища.

  – Да, я сам с такой новостью поспешу, – Сиволобов услышанному известию был искренне рад, и на лице его появилась широкая улыбка.

  – Нет, ты поезжай к Голубову и время потяни, обещай, что хочешь, сули любые блага и посты, но отыграй хотя бы несколько часов. Как понял?

  – Понятно, постараюсь потянуть время. Разрешите исполнять, господин полковник? – Сиволобов молодцевато вытянулся в седле.

  – Исполняйте, есаул, – четко козырнул ему полковник.

  К штабу походного атамана с известием о возвращении Чернецова направился казак, а мы следом, к училищу, где ранее квартировали партизаны и где сейчас, хотел устроить сборный пункт и штаб обороной города полковник.

  И вот, мы на широком дворе Новочеркасского училища, и застаем здесь полную неразбериху и разброд. Плачут какие-то женщины, видимо, матери, провожающие своих сыновей в поход, который позже назовут Ледяным. Кто-то тянет котомки, ржут лошади, несколько человек ругаются у разбитого полевого орудия, и кто всем этим бедламом руководит, не понятно.

  Чернецов оглядывает это действо, приподнимается на стременах и громко, как если бы принимал парад, а не находился при бегстве войск, командует:

  – Смирно!

  На миг, все замирает и около сотни людей, находящихся во дворе, смотрят на нас как на сумасшедших. Наконец, появляется пожилой и прихрамывающий на левую ногу прапорщик, от общей массы он делает два шага вперед и спрашивает:

  – Кто такие?

  – Я полковник Чернецов.

  – Брешешь, – говорит прапорщик, поворачивается к нам спиной, и устало машет рукой: – Больной человек, видать, рассудком повредился.

  Однако, из толпы вылезает худенький юноша в не по росту большой солдатской шинели и винтовкой за плечами. Он бежит к нам, метра за четыре резко останавливается, делает три четких строевых шага, вытягивается и докладывает:

  – Господин полковник, рядовой 1-й сотни Чернецовского партизанского отряда Гольдман.

  – Вольно, – бросает Чернецов и спрашивает паренька: – Кто еще из наших здесь?

  – В училище десять человек 1-й сотни и трое из офицерской полуроты.

  – Всех сюда.

  – Есть!

  Гольдман уносится в здание учебного корпуса, а позади нас раздается спокойный и уверенный голос:

  – Полковник Чернецов?

  Командир оборачивается и спрыгивает с седла, я следом. Перед нами среднего роста статный мужчина с волевым лицом, одетый в шинель с погонами генерал-майора. Видимо, это нынешний войсковой атаман Анатолий Михайлович Назаров, бывший командир 8-й Донской казачьей дивизии.

  – Так точно! – браво отвечает на вопрос атамана Чернецов.

  – Мне донесли, что вы готовы возглавить оборону города. Это правда?

  – Да.

  – Вы сможете отстоять город?

  – Отстоять нет, господин войсковой атаман, но на несколько дней задержать противника и дать возможность эвакуировать людей, жизни которых под угрозой, смогу.

  – Что же, ответ честный. С этого момента, вы руководите обороной города, а соответствующий документ, подтверждающий ваши полномочия, будет готов в течении получаса.

  – Разрешите приступить к исполнению своих обязанностей?

  – Приступайте, – в глазах Назарова мелькнула веселая искорка, и он, резко развернувшись, направился в штаб походного атамана.