Текст книги "Товарищ военврач V (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)

– Ну, это лишнее, – хмыкнул начальник облуправления. – В гробу я видал одному службу тащить, без помощи твоей неоценимой.

– Да ладно, – невесело улыбнулся немудрёной лести Березин. – Как думаешь, успеем? Ничего не могли «зевнуть»?

– Могли. Но только узнаем теперь тогда, когда уже поздно будет, – твёрдо сказал Митряшов. – Но по имеющимся сейчас данным, по радиоперехвату от товарища Бодина, всё сходится.

– Да уж, очень удачно нам этих новых спецов прислали, – кивнул Дед. – Наши бы до морковкина заговенья бились над шифровками без них, да без ключа…

– Ну так одно дело делаем, – кивнул начальник. – По основному наблюдению что?

– «Казак» очень своевременно опомнился. Я Серёжке наказал проверить его завтра, только не так, как у них принято, в восемь рыл в темноте из-за угла, а бережно. Но, думаю, сдюжит. У него теперь ещё злее мотивация, почти идеальная.

– Не приведи Бог к таким проверкам на мотивацию, – вздохнул Семён Трофимович. Точно знавший, кому, когда и какие слова можно было говорить.

– Это точно, – с такой же тяжестью вздохнул Березин. – Натерпелись ребята. Но если по плану всё пойдёт, да с приказом Фёдора Яковлевича, то, глядишь, и будет хоть неделька, чтоб выдохнуть им.

– Ладно. Работаем дальше, Андрей Ильич. Иди к себе и прикемарь до восьми. Считай, что это приказ!

Березин вышел.

– Была бы она ещё, та неделька, – едва слышно, себе под нос, выдохнул начальник облуправления НКВД, переворачивая строчками вверх лист, пролежавший перед ним всё совещание.

Глава 11
Первый дубль

– Это товарищи Карин и Богданов, кинорежиссёры из Москвы и Ленинграда. Это товарищи Фокин и Филиппов, кинооператоры, – представил мужчин в штатском Мальцев.

Мы с Оксаной вышли из подъезда нашего нового дома, куда Серёга, как и предупреждал вчера Дед, проводил нас почти сразу после обхода. Идти было буквально два шага, и в новой квартире мы провели от силы минут десять. Но не в силу слабости здоровья, а наоборот, по причине излишней вовлечённости. Потому как всё почти время по дороге и в самой жилплощади обсуждали тот самый утренний обход, оказавшийся целым консилиумом, да ещё каким! Четыре аж доцента, два настоящих профессора! И только один из них, самый старенький, оказался с придурью.

– Я считаю ваши методики антинаучными и исключительно опасными, юноша! – безапелляционно заявил он, воинственно выставив вперёд ухоженную бородёнку. Жиденькую, кстати, как и вся его неоправданно амбициозная, но угловатая, худая и сутулая фигура.

– Тогда не смею вас задерживать, профессор, – пожал я плечами, продолжая рассказывать насторожившимся остальным, как проходил процесс консолидации перелома бедренной кости у ранбольного, гордо лежавшего на койке в виде наглядного пособия для таких солидных дяденек.

– Что вы имеете в виду⁈ – возмутился дедок.

– Я непонятно выразился? – удивился я, прерывая объяснение.

– Да что вы себе позволяете, молодой человек⁈ – он явно зачем-то хотел скандала. Может, привык, а может, мне надо было начать его умолять и уговаривать, как научное светило если не всесоюзного, то уж точно областного масштаба. Но вот только это были не мои проблемы. У меня была одна-единственная – тотальная нехватка времени. И, пожалуй, кадров. Но такие вот, скандальные, мне точно были ни к чему.

– Товарищ старший лейтенант государственной безопасности, – медленно, официально обратился я к Серёге Мальцеву, что ненавязчиво стоял у дверей. В форме без знаков различия. – Проводите, пожалуйста, профессора Зарубина к выходу.

– Я буду жаловаться… – уже без прежних уверенности и напора, гораздо тише, по инерции выдал дедок, опасливо поглядывая на неуклонно надвигавшуюся госбезопасность.

– Ваше право. Продолжим, коллеги. Обратите внимание на снимки, они сделаны с разницей в две недели. Видите рост костной ткани? Как мы знаем, соединительная на рентгене заметна плохо, но вот эти участки говорят нам…

Со снимками была очередная удача. Наш рентгенолог, товарищ Степанов, Леонид Ильич, умудрялся из раза в раз делать такие проекции, что не нарадуешься. Наверное, нужно будет отдельную серию для киножурнала предусмотреть, с описанием техник и методик изготовления таких чудесных снимков на суровых аппаратах сороковых годов.

В общем, вот так и выпер целого профессора. Зато оставшиеся воодушевились – лучше и не придумаешь.

А на квартире смотреть особо и нечего было: те же две комнаты с кухней и санузлом, из мебели – матрасы на полу, стол и пара табуреток. Но, как уверял Коля, Ненашев и его банда обещали не подвести и на этот раз. А новоселье, как он же рассказал, планировалось одно, но уже на всех сразу, общее, коллективное, на все три дома, заселявшиеся первой очередью. Провожать нас после того обхода он пошёл вместе с Мальцевым, с которым переглянулся как-то непонятно.

– А ты где так приложился, Коль? – удивилась Оксана, опередив меня.

Под глазом санитарного казака наливался багрянцем свежий бланш, обещавший стать вполне себе порядочным фонарём.

– Производственная травма, – хмыкнул Чарный, снова переглянувшись с Серёгой. Который тоже фыркнул.

– Какая? – не отставала явно заинтригованная жена. – Носилками завалило? Утка упала со шкафа?

– Отстань от него, Оксь, – попросил я. Кажется, догадавшись, откуда что взялось.

– Да тьфу на вас, мужики, вот чего я скажу! – нахохлилась она в кресле, к которому, кажется, привыкла. – И на секреты ваши насквозь тайные тоже!

– Вот и правильно, – кивнул я, нажимая на ручки, поднимая передние колёса на точно такие же доски-рельсы, как в госпитале. Квартиру нам выделили на первом этаже, учтя, наверное, временные ограничения стальной Оксаны Палны в части мобильности.

По холодной жилплощади она каталась вполне уверенно сама, почти без моей помощи. Окна были открыты – проветривали после покраски. Но обещали, что к вечеру всё выветрится.

– Как думаешь, кто это нашему Колясику так поднёс? – спросила она негромко, так, чтобы не было слышно тем, кто мог бы стоять под окнами. И наверняка стоял.

– Думаю, Серёга или ещё кто-то из его ребят, – так же тихо ответил я, склоняясь ближе. Снова вдыхая тот аромат ландышей, по которому невозможно соскучился.

– Да с чего бы⁈ – ахнула она.

– На профпригодность, наверное, проверяли. Слыхал я, есть у них забава такая: курсанта в круг поставить и молотить. Закаляются, как сталь… – добавил я, не став говорить о том, где и у каких именно «них» была такая забава. И когда я это слыхал.

– Жуть какая. Дураки вы, мужики, и не лечитесь! – фыркнула жена.

– А то. Ещё какие, – согласился я. И покатил её к выходу. До обеда в плане стояла ещё одна операция.

– А это он, товарищ Николин, Иван Николаевич, военврач второго ранга, – представил четверым штатским меня Мальцев.

– Здравствуйте, товарищи, – поздоровался я за руку с каждым. Слабо представляя, за каким чёртом их-то надуло к нам в «четырёхсотый».

– Товарищ Николин! Нам поставлена задача – снять агитационную киноленту о работе молодого хирурга и всего Тамбовского госпиталя, – начал тот, что был постарше, Карин. Операторы закивали.

– Это великолепно, – проговорил я, хотя на лице читалось обратное. Снимался я последний раз, кажется, на выдаче дипломов. Хотя нет, ещё в одной южной стране нас снимали репортёры Красного Креста. Которые, как потом выяснилось, оказались американской разведгруппой под прикрытием.

– Мы непременно должны обсудить с вами сценарий! – энергично продолжал режиссёр.

– Непременно должны, – с той же интонацией повторил я, кажется, даже со спины видя, как хмурится жена. – Но позже. Давайте в столовой, в четырнадцать ноль ноль.

– Хорошо! – тряхнул он головой. Творческий человек, видимо, эмоциональный.

– Коль, проследи, чтобы товарищи не забыли документы, когда пойдут в госпиталь. У нас пропускная система, иначе никак, – пояснил я, провозя мимо расступившихся операторов жену.

– У нас все бумаги в полном порядке! – убедительно сообщал мне в удалявшуюся от него спину Карин. – Предписания! Справки! Мандаты!

– Да сам ты, – еле слышно буркнула стальная Оксана Пална, и мы с Колей хрюкнули синхронно.

– Проверенные товарищи, – скрывая улыбку, кивнул Мальцев, шагая рядом. – Этот, звонкий, хорошие ленты снял, нам пару показывали. Одну, про восстание, я запомнил – от восемнадцатого года. Интересная.

– Здорово, – без энтузиазма отозвался я. А потом встал резко, будто в растяжку влетел сходу.

– Ну чего опять застыл-то, муж дорогой? – удивилась Окся, задирая голову.

– Дело Ленина живёт! – ответил я, начиная улыбаться всё шире.

– В этом нет и не может быть никаких сомнений, – уверенно подтвердила она. – Как и в том, что две контузии – это слишком дохрена для одной головы, и без того слабенькой. Ты подробнее можешь?

– Неа… Зато они вот точно смогут, – качнул я головой назад, в сторону негромко обсуждавших что-то деятелей искусств.

– Ну начина-а-ается, – закрыв страдальчески лицо ладонью, протянула жена.

– Чего хоть? – уточнил недоумённо Коля, а Серёга заинтересованно кивнул.

– Николины чудеса, растак их и разэдак… – из-под руки ответила она. – Он теперь и этих как-то к делу пристроит. Да так, что и удивляться устанешь. Я этот взгляд знаю. Точно какую-то пакость задумал.

А я довольно кивнул. Радость моя была как всегда права.

– Но у меня распоряжение Комитета по делам искусств! – весомо, как ему казалось, заявил Карин.

– Мы же не будем мериться комитетами, правда? – поднял бровь я.

За спиной режиссёра синхронно кивнули и как-то хищно усмехнулись Чарный с Мальцевым. И если по поводу Коли могли возникнуть определённые сомнения в связи с фингалом под глазом, то Серёга выглядел – как с плаката: руки чистые, голова холодная, сердце горячее. И ППД за спиной.

– Но как же… – уже без уверенности спросил творческий интеллигент, косясь на эту парочку с заметной тревогой.

– Смотрите. Мы, ну, вернее, вы снимете ленту. И мы отправим её по линии нашего наркомата. И есть мнение… – тут я сделал нужную паузу, – что наш наркомат выразит горячее одобрение вашему за проявленную инициативу. Потому что агитационная лента – это, несомненно, хорошо. А вот учебно-методическое пособие для советских врачей – это ещё и прямая и неоценимая польза Красной Армии и всему советскому народу!

Под конец фразы я добавил в голос твёрдости и пафоса, расправил плечи и устремил взгляд в сторону светлого коммунистического будущего. Вышло, видимо, удачно – кинодеятель аж обернулся. И наткнулся там вместо будущего на настоящие лица чекистов, две штуки, одно с бланшем, но это мелочи.

– Вы думаете? – робко уточнил он, повернувшись обратно ко мне.

– Мы знаете! – заверил я.

Это было куда проще, чем выступать с речами или лекциями. Такого таланта мне, видимо, при рождении не отгрузили, а вот работать я умел, скажу без лишней скромности. И объяснять то, что делал, тоже мог, пусть и не всегда академическими терминами. Но для того, чтобы облечь мою грубую практику в нужные слова, у меня теперь были доценты и профессор, которые аж загорелись идеей целого нового направления в травматологии. Мне же было не до учёных степеней, кандидатских и прочих. Моей задачей, как и прежде, оставалась хорошая работа. И я продолжал оперировать. И почти привык уже к тому, что каждое действие приходилось озвучивать, а у стола непременно стояли двое с альбомами, записывая и даже зарисовывая ход операции.

В дебри киноискусства, важнейшего для советских граждан по авторитетному мнению вождя мирового пролетариата, не совался, потому как сроду не имел привычки лезть туда, о чём не имел понятия. Ограничился тем, что постарался уложить в тридцатиминутную будущую киноленту обзор аппарата ЧКС-41, демонстрацию работы с ним, установку в ходе операции и порядок ведения больных. По идее, по канонам всех роликов, которые я видел раньше, в финале должен был танцевать тот же раненый, которому собрали ногу из кусков на спицы, демонстрируя торжество советских науки и медицины, «До» и «После», наглядно, железобетонно, прямо в лоб. Но за этим надо было приезжать через месячишко – на нужном этапе консолидации в «четырёхсотом» не было ни единой сломанной кости. Зато киношники загорелись моей брошенной вскользь идеей сделать киножурнал – несколько выпусков, посвящённых не только остеосинтезу, но и протезированию, переливанию крови, наложению сосудистых швов. Были и другие темы, которые вполне могли стать основой для новых серий. И дистанционное образование рисковало появиться значительно раньше. Но в том, что пользы от этого будет вагон со мной неожиданно быстро согласился даже Березин. Хоть и не без замечаний.

– Ты, Ваня, края-то видь хоть иногда, для разнообразия, – хмуро начал он, заходя в мою келью, махнув рукой вскочившему было Коле.

– Виноват, товарищ майор госбезопасности, – на всякий случай признался я. Не имея понятия, где опять накосорезил.

– Ещё как, – согласился он, усаживаясь рядом с Чарным напротив меня. – С какого перепугу ты режиссёру из Москвы наплёл, что чекист?

– Я⁈ – когда это такое было? Неужели, провалы в памяти начались? Этого только не хватало…

– Нет, я! – буркнул Дед. – Кто с гордым видом пламенного дзержинца вещал про «наш наркомат»?

А, это… Ну, это нормально, это я помню.

– Ну так у него за спиной стояли Мальцев с Чарным, и Серёгиных в округе ещё было никак не меньше отделения. Так что чисто технически от наркомздрава народу там было меньше. Победили большевики! – уверенно отдулся я с лицом убеждённого ленинца.

– Тьфу ты, зараза такая, на всё-то у него ответы есть! – скрывая, кажется, удовольствие, нахмурился Андрей Ильич, обращаясь к Коле.

– Умный, – нейтрально согласился санитарный сержант, старательно не принимая ничьей стороны, не признавая ни себя чекистом, ни меня – самонадеянным дурнем.

– Это да, куда деваться, – вздохнул Дед. – Скажи-ка тогда мне, умный Ваня, а про киножурналы ты откуда нахватался?

Удивляться тому, что любое моё слово, в келье ли сказанное, или вообще где бы то ни было, тут же долетало до него, я давно перестал, поэтому ответил предельно честно:

– Да как-то само в голове родилось, Андрей Ильич. Вспомнил, как мы всем курсом читали свежие выпуски «Врачебного дела» и «Советской медицины». А до этого в кинотеатрах «Пионерию» глядели всем двором, всей улицей. Вот и это… Совместил, – развёл руками я.

– Совместил он… – буркнул Березин, но уже точно без раздражения. – Кости вон совмещай в кольцах своих блестящих, это, говорят, у тебя лучше выходит.

– А про это будет как раз первый выпуск, – воодушевлённо подхватил я. – Получасовая серия, где от и до вся техника будет рассказана! Хоть на большой экран, хоть с кинопередвижкой на фронт, учить врачей без отрыва от работы, не гоняя эшелоны через полстраны!

Дед прищурился. Открыл рот. Закрыл. Поднял бровь.

– Добро. Делайте свою медицинскую «Пионерию». И про то, чтобы отправить первую серию в Москву по нашей, – он со значением посмотрел на меня, – линии, я решу.

– Служу Советскому Союзу! – подскочил я с койки.

– Служи-служи… За бумаги по новому лекарству спасибо. Отправили в ваш наркомат и в Главное военно-санитарное управление. Изучают, тиражировать будут, вместе с первыми партиями по госпиталям разошлют. Наверное, через декаду уже.

Ого! Десять дней! Всего десять дней – и пенициллин будет работать, да не в какой-то одной клинике, где ещё несколько месяцев ушло бы на отработку методик и дозировок, а всесоюзно! Ну, может, и не совсем так, но всё же…

– А ты пока работай дальше. Про идею твою с преподавателями мне Николай Сергеевич доложил, хорошая идея. И люди проверенные, с опытом. И Зарубина ты удачно отфутболил – скандальный он. А у вас на скандалы времени тратиться не должно.

Мы с Колей одинаково открыли пошире глаза, точно не ожидая слов, вроде «отфутболил» от товарища Деда. А он, будто радуясь произведённому впечатлению, продолжал.

– Разделение труда – мысль здравая вполне. И товарищи от науки, работники умственного труда, очень кстати будут, усилят тебя, практика-самородка. А ты слово мне дай, коммунистическое, что будешь следить за собственным состоянием здоровья, и если почувствуешь недомогание – тут же сообщишь, а не продолжишь надсаживаться до тех пор, пока дуба не дашь!

Теперь они с Колей смотрели на меня с совершенно одинаковым неудовольствием. Ну да, есть грешок, увлекаюсь, бывает…

– Даю честное коммунистическое слово, Андрей Ильич, – кивнул я. – И товарищи Чарный с Николиной проследят. В них я, честно говоря, больше уверен, чем в себе.

– Это точно, – согласился Березин. – А то знаю я тебя, уникума: хлебом не корми – дай в какую-нибудь заваруху встрять. Так вот встревать, лезть, соваться, как угодно приближаться к любому месту, человеку или событию, не имеющему касательства к школе или госпиталю, строго запрещаю! И это – приказ!

Он смотрел на меня тяжким служебным взором, в котором будто причудливо сочетались взгляды старых проктолога, инструктора по вождению и учительницы младших классов. Тех, кто знает людей не понаслышке, с самых неожиданных сторон, и поэтому никаких восторженных мыслей на их счёт в силу богатого жизненного опыта не питает.

– Вас понял, товарищ майор госбезопасности, – ответственно кивнул я, пусть и с печальным лицом. Точно зная, что вру, пусть и не специально. Но весь опыт существования в страшном сорок первом году уверял – обязательно встряну. И неприятностей непременно найду. Кто бы знал, как мне самому это не нравилось, да только та сила, что отправила меня сюда, моим мнением совершенно не интересовалась. Оставалось только надеяться на лучшее. И верить в то, что хорошие люди – медики, военные, чекисты, все, от замкомфронта до шофёра или плотника, с кем сводила меня здесь судьба —помогут.

Потому что всё, что мы делали, было направлено на одну-единственную цель. На Победу. На нашу Победу.

Глава 12
Перед балом

Ройзманы были живы и практически полностью здоровы. Эсфирь Израилевну чуть посекло осколками вылетевшего стекла по пути к бомбоубежищу, и ногу она подвернула. Абрам Яковлевич сорвал спину, пока тащил её, и едва не заработал грыжу. Не то, чтобы мадам Ройзман была очень в теле, просто сам пианист был человеком творческим, воздушным, в том числе в плане комплекции. Ногу и спину творческой чете поправили очередным «Николиным чудом», на этот раз в форме мази или «линимента», как говорил старичок-аптекарь. Который как раз заглянул в ординаторскую.

– Чем порадуете, Юрий Серафимович? – по нему видно было, что порадует непременно, но вот чем именно? Наводок, пусть и не стопроцентных, я ему выдал в достатке, хотя по большей части и нечаянно, просто под нос бубня привычные названия препаратов. До появления которых ещё было далеко.

– Ванюша, мой юный друг, получилось! С этиленхлоргидрином вышел казус поперву, но сладилось! – он воодушевлённо тряс мне ладонь, выглядя гордым сверх меры.

– Неужели вам удалось получить 2-диметиламиноэтилхлорид? – у меня аж дыхание перехватило.

– Ну так! – задрал нос старый фармацевт и химик. Но не любитель, а, как в очередной раз выяснилось, профессионал, да притом до ужаса увлечённый. И явно удачливый. И мне с ним невероятно повезло.

Юрий Серафимович Зайцев начинал обучение на химико-фармацевтическом факультете Петроградского университета, ставшем в процессе его учёбы Ленинградским химико-фармацевтическим институтом. Повышал квалификацию он в Московском, а потом даже преподавал одно время в Харьковском фармацевтическом. А под старость ушёл из науки, став одним из лучших и опытнейших аптекарей Тамбова.

– Только, боюсь, в виварий институтский меня больше не пустят, – по лицу его видно было, что боялся он этого не особо сильно.

– Много крысок полегло? – сочувственно спросил я. Доступы в институт микробиологии и эпидемиологии, к приборам и подопытным зверушкам, для него «пробивал» по моей просьбе сам Березин.

– Сколь требовалось для определения среднесмертельной дозы по методам Прозоровского и Кербера, столь и полегло, – отмахнулся Зайцев. – Пересчёт по методу Фрейриха, определение дозировки переносом с мыши на человека по коэффициентам поверхности тела, я сделал. Очень похожи дозировки вышли на те, что ты и предполагал.

– А… – я даже спросить не успел, он опередил, сияя от удовольствия.

– Да, мой юный друг! И тест на кроличьей роговице по методу Ренье, и тест на подвздошной кишке морской свинки – всё проведено! Подтверждены опытным путём и местноанестезирующее действие, и даже антигистаминное! Это невероятно!

Не выдержав, я порывисто обнял химика-энтузиаста. Потому что синтезированный им препарат был если не на вес золота, то не очень далеко от этого.

– Как назовёшь? – с интересом спросил он.

Ну да, если на упаковке писать «2-(дифенилметокси)-N,N-диметилэтанамин (в виде гидрохлорида)», то Родина разорится на картоне и чернилах. И сопроводительный листок-вкладыш получится с портянку размером. «Дифенгидрамин» тоже не интересно…

– Тамбол! – предложил я. И поправился. – Тамбол Зайцева!

– Тогда уж Николина-Зайцева, – он, кажется, даже смутился.

– Тогда пусть просто Тамбол останется, чтоб никому обидно не было. А, Юрий Серафимович? – улыбнулся я.

– Пусть так, Ванюша, пусть так. Что дальше планируешь? – спросил неуёмной энергии старик, потирая руки, явно в предвкушении очередной задачки.

– Нужно, Юрий Серафимович, подробно весь цикл синтеза препарата изложить, – опомнился я. Наука – наукой, но общественная польза от этого открытия, пусть и фальшивого, «вспомненного», а не придуманного мной, будет только тогда, когда произвести его сможет не в микродозах один отдельно взятый энтузиаст со штучными, высочайшими навыками и доступом к институтским лабораториям. Оказавшийся способным по рациональной номенклатуре и структурной формуле создать то, что требовалось. То, что я, по счастью, помнил с третьего курса, из разделов общей и частной фармакологии.

– Я, мой юный друг, может, и старый, но не дурной, – он с хитрой улыбкой выудил из-за пазухи внушительного вида конверт из плотной коричневой бумаги. Запечатанный по-старинке, сургучом.

– Тут вся цепочка? – уточнил я, подумав, пусть и с опозданием, что мог и обидеть старика нечаянно. Но ошибся.

– Всё, даже не сомневайся. И по этапам если разбирать, то выйдет, что один выживший из ума химик-аптекарь, про которого давно говорят, что он по старости лет забывчив стал и слаб на голову, внезапно смешал случайные смеси и растворы – и получил… Тамбол, говоришь? А хорошее название, звучное!

Он продолжал хитро улыбаться.

– Ну да… – без уверенности кивнул я. – Растворить бензофенон в спирте случайно можно, согласен. И даже цинковую пыль добавить нечаянно – она ж тут на каждом шагу буквально валяется, в Тамбове… Но вот конденсация Вильямсона и обратная перегонка в вакууме могут… вызвать определённые вопросы.

Зайцев тихонько захохотал по-стариковски, будто дряхлый конь заржал где-то вдалеке. Но очень быстро стал серьёзным.

– А ты, мой юный друг, передавай бумаги тем, кто не станет лишних вопросов задавать. Кому доверяешь.

– Тогда я их даже у себя оставить не смогу, Юрий Серафимович, – на моём лице мелькнула досада. И, пожалуй, тоска. Потому что верить, как известно, нельзя было даже себе самому.

– Тогда тем, кто не подведёт, – чуть склонил он голову к плечу. И произнёс это тише, со значением.

– Тут проще, – кривовато, но всё же улыбнулся я.

Бумаги ушли на Энгельса, конечно. Вернее, уехали с Сашей Паньковым. А я получил надежду на то, что препарат, который и аллергические реакции купировал, и зуд снимал, и успокоительным-противорвотным был при контузиях, черепно-мозговых или после здешнего беспощадного наркоза, тоже опередит свою время, как и пенициллин. И тоже сможет приблизить нашу Победу.

Но товарищей Ройзманов на ноги поднял не он. Юрий Серафимович, удивляясь, как сам выразился, изящности и простоте решения, смешал густой перцовый экстракт, полученный из его же производства аптечной настойки жгучего перца, с живичным скипидаром, камфорой и эфиром салициловой кислоты. За основу взяли ланолин. И мазь, незаменимая для профессиональных спортсменов и военных, тоже опередила своё время. И работала она куда лучше простых растираний скипидаром, горчичников, или перцового пластыря, которыми растяжения и суставные боли лечили сейчас. Эсфирь Израилевна сперва брезгливо морщилась от запаха, а потом вытаращила тёмные глаза сильнее обычного, когда лодыжку начало припекать. Абрам Яковлевич кряхтел и морщился, но выглядел довольным в высшей степени – ведь боль в спине проходила! Как рукой снимало! Крепкой, огненно-горячей рукой, какие и должны быть у советской медицины. И обсудить, как рекомендовал Березин, репертуар мы смогли без проблем и лишних ахов-охов со стороны творческой интеллигенции при каждом неловком движении. Оставшись им, тем репертуаром, вполне удовлетворёнными – там больше не было грустных песен про детей-сирот.

И концерт не подкачал!

Не знаю уж, в каких ещё учреждениях и предприятиях Тамбова проводили поддержку боевого духа и патриотических массовых настроений в честь двадцать четвёртой годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, но у нас, в «четырёхсотом» народ нарядный был с самого утра. В обычном смысле слова нарядным: девчата и женщины, кому не нужно было носить сестринских косынок и врачебных шапочек, щеголяли завитыми локонами, румянами и даже тушью для ресниц, кажется. Ароматы от них доносились, как ностальгически отметил Юрий Серафимович, «пленительные». Правда, при этом он покосился на меня каким-то странным предметным изучающим взглядом исследователя. Но меня это беспокоило мало. То, что, а вернее та, кто меня беспокоила много, освобождённая в силу ранения от необходимости не то, что дежурить, а даже форму носить, была сегодня в том самом зелёном платье, в каком мы танцевали наш с ней первый вальс. Чуть грустно смотревшая на подруг, шушукавшихся по углам, лестницам и коридорам, стрелявших подведёнными глазками в сторону мужчин и парней, раненых и вполне здоровых. Здоровые, к их явному огорчению, интереса не проявляли. Потому что были либо женатыми, вроде меня, либо выше головы загруженными работой, вроде меня, Гены Гранина или Славы Коркунова, либо стояли на постах, обеспечивая покой и порядок.

– Чего грустишь, радость моя? – склонился я к бархатному креслу, к моей королеве, хоть для СССР сорок первого года сравнение и было тревожно-сомнительным. Но выглядела она именно так.

– Глупости, Вань, не бери в голову, – вздохнула Оксана, но несколько раз моргнула, глядя в сторону, прежде, чем посмотреть на меня. Будто слёзы гоня.

– А всё-таки? – я положил ладонь поверх её пальцев.

– Что, думаешь, и тут чудо какое-то оформишь, проклятый антинаучный колдун? – да, привычка прятаться за язвительностью и нападать первой сильно въелась в её характер. Но с таким-то анамнезом глупо было ждать других симптомов.

– Уверен, – кивнул я. Вдыхая родной аромат ландыша, сейчас звучащий особенно нежно. В который раз гоня от себя мысль о том, как жил бы, пройди тот осколок чуть глубже…

– А знаешь… – она повернулась, чтобы смотреть мне прямо в лицо, не косясь. – Ты, наверное, первый человек, после папы, кому я так верю. Даже страшно, Вань. Вот скажешь: с крыши сигай – не задумываясь выпрыгну.

– Не скажу, милая. Ты мне нужна живая и здоровая, – неловко, словно смущаясь себя самого, ответил я.

– Для опытов? – ну да, случайно прорвавшуюся искренность привычно скрыл сарказм.

– Для жизни. Для счастья. И для Победы.

– Хана фашистам, – она даже по подлокотнику пристукнула. Не той рукой, на которой так и лежала моя ладонь. – Я теперь, выходит, тайное оружие партии? Пока я жива-здорова – Победы не избежать?

– Смотри-ка, а ты растёшь над собой. Раньше бы сказала «не избечь», – хмыкнул я, вспомнив ту нашу первую встречу в лесу под Перегоновкой, где она спрашивала у старшины Тимофеева «чего хватать, куды бечь».

– И это я ещё язва! – повысила голос она, хотя глаза сияли лесными озёрами, над которыми вышло в зенит ясное Солнышко. – А ты, знать, похлеще меня будешь! Молчит-молчит, а потом как ляпнет!

– Буду, радость моя, буду. Ты – обычная язва, а я – прободная, – я гордо поднял подбородок. – И пока мы вместе – фашистов и их выкормышей ждёт лютая гибель!

– Отлично сказано! – от голоса Березина я едва не подскочил. Старый волк умудрялся двигаться совершенно бесшумно. – Вот и будем, товарищи, вместе, на гибель всем врагам!

– Напугали, Андрей Ильич, – как-то даже жалобно пискнула Окся, почувствовав, как я вздрогнул. И как сжалась в кулак моя ладонь, слетевшая с её руки. Потому что понимание того, чей голос я услышал, пришло позже готовности защищать её.

– Прости, Оксаночка, прости. Вот, прислало начальство лично на концерт посмотреть. Всё ли тут у вас готово? – он обошёл кресло, встав перед нами. В том же старомодном костюме-тройке, с вытертым портфельчиком в руке. Такой же страшный и смертоносный, как прежде. Будто бы даже отдохнувший, и от этого ещё более опасный.

– Ну а то как же? – в его присутствии она становилась привычно ещё ближе к народу, общаясь со старым чекистом легко, по-свойски, как с Зиной Плетнёвой. Я, пожалуй, и представить не мог, чего это ей стоило. Но стальная Оксана Пална продолжала быть собой, играя привычную роль, вторую войну подряд. – Паркет в актовом зале надраили – хоть ты глядись в него! Пионеры с обеда там скрипки пилят – аж зубы сводит. Зав пищеблоком полфлакона «Красной Москвы» на себя вылила, так что рядом глаза режет, дышать больно!

– Ну так праздник-то какой! Годовщина Революции! – морщины в уголках глаз его стали значительно гуще.

– Ясное дело! К слову про смерть фашистским оккупантам – надо Зинку к Женькиному самолёту привязать и на Берлин скинуть! Все, кто от её визга, пока она вниз лететь будет, не помрёт, как один от аромата её смертоносного перемрут, как клопы! – не унималась жена.

– Пална! Я тебя в щах утоплю! – характерный запах духов, какие в моём времени носили только заслуженные пенсионерки, я почуял раньше Оксаны, поэтому не удивился. Березин нашествие Плетнёвой и вовсе видел, стоя напротив нас.

– Утомишься, мать! Сама ж сто раз говорила, что такие, как я, не тонут! – не моргнув глазом отозвалась железная военврач.

– Да тьфу на тебя, ёксель-моксель! С тобой ругаться – как против ветра… это самое… взлетать! – нашлась товарищ зав пищеблоком, подходя ближе.

– Против ветра взлетать – милое дело, Зинуша, – товарищ Мухин, будто привычно и мастерски подлетев от облаков, выйдя из тени Плетнёвой, вполне похожей на грозовую тучу, попробовал влезть. Но тщетно.

– Ой, иди уже, сыч летучий! По тебе и видно, что всю дорогу только и делал, что против ветра… взлетал! – переключилась на него Зина.

Странно было видеть майора госбезопасности, хохотавшего до слёз. Потому что казалось, что на этот раз он был совершенно искренен, не играл. И мне очень хотелось верить, что так было от того, что за безопасность «четырёхсотого» и всех его обитателей, как постоянных, так и временных, Березин был сейчас спокоен.