Текст книги "Товарищ военврач V (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 18
Обухом по голове

Боли почему-то не было. В смысле той боли, которая бывает, когда тело разрывает пуля, в том числе в местах гарантированного поражения. Мне, однажды уже убитому очередью в грудь, горло и лицо, было, с чем сравнивать.

Больно было слышать, как кричала за моей спиной моя жена. И понимать, что я лечу в другую сторону, не к ней. Причём, понимание того, что я лечу, пришло чуть раньше ответа на вопросы «какого черта?», «как?» и «куда?». И я рванулся назад, ещё не успев упасть, и даже не задумавшись о том, почему собирался падать.

– Тихо, Вань, свои, – раздался над ухом голос Серёги Мальцева. – И не рвись. А то порвёшься.

Он всегда говорил без эмоций, но вот конкретно сейчас звучал и вовсе страшно. Никак он звучал, если такое только бывает. Хотя, какие сомнения? Сказал же. Примерно с тем же выражением, с каким лязгает затвор винтовки, пока смотришь ей в срез ствола.

– Пусти! – прорычал я.

– Пущу, конечно. Когда пойму, что ты ни себе не навредишь, ни нам работу не запорешь, – тем же тоном, без всякого выражения, сказал он.

И я, наконец, затих, поняв, что сопротивляться таким, как он, не просто глупо, но и смертельно опасно. Услышав голоса за дверями, сквозь которые меня за грудки, как тряпочного, вдёрнул внутрь Мальцев.

– Прочь от него! Не подходить! – хрипел снаружи голос, отдалённо похожий на Березина.

– Он ранен! Истечёт кровью! – отозвался красивый глубокий баритон.

Голос старого чекиста ответил лаконично, вероятно, имея в виду, что не возражает против того, чтобы кто-то раненый истёк-таки, весь, вместе с репродуктивными органами. Но добавил конкретики:

– У него может быть бомба!

Судя по звукам оттуда, это волшебное слово было куда результативнее – зашуршали по укатанному техникой гравию, пересыпанному песком, десятки ног. Народ был военный, медики – эти могли броситься спасать раненого вопреки приказу. Но бросаться на бомбы их не учили. Скорее, наоборот.

– Жгуты ему. Ноги тоже стянуть. Что, товарищ Браверман, думаете, истечёт, паскуда? – озаботился голос, ставший уже больше похожим на березинский.

– А отку… Виноват, не знаю вашего звания, товарищ, – а вот баритон звучал уже менее уверенно.

– Майор госбезопасности, Аким Михайлович. Березин моя фамилия, – теперь стало понятнее с первым голосом, а у второго появились ФИО. И, судя по тому, как говорил Дед, собеседником его был один из военврачей первого ранга – вряд ли бы он стал беседовать с кем-то ниже званием.

– Ну вставай, чего разлёгся? – от подслушивания отвлекла жилистая ладонь Серёги перед лицом. Я ухватился и встал, сразу оборачиваясь к дверям.

– Можно?

– Нужно. За мной, – кивнул он и спокойно вышел в тусклый вечерний холодный Тамбов. Я шагнул следом.

Первое, что бросилось в глаза и едва не бросилось ко мне, была, разумеется, жена. Вторым – Коля, прижимавший её одной рукой к трону, а во второй державший ТТ. Стволом вверх. Третьим – Андрей Ильич Березин, смотревший на меня без одобрения, но и без ненависти, вроде бы. Так я ничего и сделать-то на этот раз не успел – влетел в школу и всё. А вот ноги четвёртого, над которым склонились две фигуры в шинелях, показались мне смутно знакомыми.

– Разрешите, товарищ майор госбезопасности? – уточнил на всякий, наверное, случай Серёга.

– Ну а чего, связать его, что ли, тоже, как этого… – буркнул Дед. – Проводи ближе.

Мальцев кивнул. Я подошёл к лежавшему.

Рентгенолог-виртуоз «четырёхсотого», Леонид Ильич Степанов, бледный, с перевязанными высоко подмышками обеими руками, смотрел на меня тускло, скучно, будто не узнавая. Кличка «Фиксаж» стала условно понятной. В отличие от всего остального.

– Проникающие обеих рук, предположительно огнестрельные переломы плечевых костей, – подняла голову одна из фигур в шинелях, та, что была у правой руки.

Я узнал и кивнул Владу, Владлену, мы с ним уже работали. Толковый парень.

– Если там справа Павлик был, а слева Федя, то переломы не предположительно, а гарантированно. Чистая работа, – буркнул едва слышно за моей спиной Мальцев. И Дед аж вскинулся, глядя на него зло. Вот ведь слух у человека?

– Леонид Ильич, как же так? – только и произнёс я.

– Прости, Ваня, – хрипло ответил он. – Не мог я по-другому.

– Да на вас же вся травматология только что не молится! – я никак не мог поверить, не мог принять то, что этот пожилой человек, ценный, очень ценный специалист, оказался врагом. Я надеялся на ошибку.

– А молиться нынче опасно, Ваня, – неожиданно зло бросил Степанов. – И давно уж. Я вот молился втихую, и прежде, и теперь, да толку-то… Люба Сличенко тогда показала мне бумаги. Брата моего бумаги, Шурки. Близнецы мы с ним были, только я старше на две минуты, как доктор говорил.

Он смотрел в низкое небо с улыбкой. Травматический шок? Вполне возможно. Но для бреда как-то уж больно связно звучит.

– Шурку расстреляли. Я взял фамилию тётки, уехал из Петрограда… Ленинграда.

То, как он произнёс название, с акцентом на фамилии вождя, доброго дедушки с лукавым прищуром, который я помнил по букварю, говорило о том, что наш госпитальный рентгенолог линию партии поддерживал и разделял не всецело.

– Новую жизнь начал, с чистого листа. Метрики поддельные купил, аттестат. В Харьков ездил, ремеслу заново учился, чтоб снова диплом получить и свидетельства. Тут осел. Без семьи, без родни, без друзей. Бобылём жил.

Я заметил краем глаза, как шевельнул пальцами Березин. Кажется, не давая кому-то прервать эту исповедь человека, замыслившего недоброе на советскую власть. Поднявшего на неё руку. И лежавшего теперь с перебитыми обеими в луже собственной крови.

– Люба просила немного. Фамилии со снимков сообщать, да характер ранений. Ничего такого, что могло показаться товарищам вредительством, – слово «товарищи» тоже прозвучало необычно. Вроде как с сарказмом, а вроде как и вымученно. – А потом Люба отравилась. А ты, Ваня, и помереть-то ей не дал спокойно. Зато отдал её чекистам. И нету больше Любы…

– Любы, Леонид Ильич, сроду не было, – не удержался я. – Тварь была фашистская, мразь, которая извела народу без счёту!

Березин, кажется, сделал невероятное. Просто не пнув меня в колено, не заорав и не приказав оттащить к чёртовой матери, а только покачав недовольно головой.

– А, какая б ни была, а всё не те, кто по ложному доносу человека в распыл пускают, – твёрдо, но уже не вполне здраво, прохрипел Степанов. – И бумаги, что Шуркины, что мои… Снеси она их этим – где б я был? Что бы со мной… Куда уж…

Он боялся. Этот старый человек слишком долго и слишком сильно, страшно боялся. И ту, и этих. Всех. Потеряв брата, наверняка любимого. Как вышло так, что об этом стало известно тем, кто послал Сличенко, а не людям Митряшова и Березина? Так, это дело уж точно не моё. А вот то, что он того и гляди начнёт заговариваться – уже моё.

– Коль, носилки! В «четырёхсотый»! – повысил голос я. Опять без команды старших по званию.

– Зачем, Вань? – голос Оксаны прозвучал так неожиданно, что я аж дёрнулся на него. – У тебя целая школа за спиной, и операционные там тоже есть.

Вот она, здоровая женская психика, почти ни разу не контуженная.

– Андрей Ильич, разрешите унести раненого… гражданина… фигуранта… – запутался в чужих терминах я.

– Приказываю военврачу второго ранга Николину принять все необходимые меры, для сохранения жизни гражданина Степанова, – протокольно отреагировал Дед, повышая командно голос. И будто не удержался, глядя на почти потерявшего сознание рентгенолога. – Хотя бы до военного суда.

По коридорам вслед за носилками шли быстрым шагом я и Аким Михайлович. Познакомиться с военврачом первого ранга нормально не вышло, но тут сегодня много чего никак не хотело выйти нормально. Да и не только сегодня.

– Две ампутации. Скальпели, зажимы, ампутационные ножи и пилы, – уверенно заявил тем самым приятным баритоном Браверман.

Катя Белова дёрнулась было к столу с инструментами, но замерла, глядя поверх маски на меня, распахнув глаза.

– Ампутационные не нужны. Готовь два «четырёхсотых», дрель, ключи, атравматические иглы и шёлк: «шестёрку», «двойку» и «два нуля». Остальное верно, – проговорил я, подходя к раковине.

А удобно тут всё придумано, в этой школьной операционной. И свет хороший. И места много. И ступенечки вот эти вокруг стола знакомые, в два ряда, чтоб у стоявших рядом, за спинами ассистентов и сестёр обзор был лучше…

– Коль, запусти двадцать студентов. В халатах только, – велел я, не оборачиваясь. Потому что к тому, что Чарный всегда рядом, уже давно привык.

И не ошибся. К тому времени, как я помылся и был готов, на ступенечки те уже начинали подниматься и выстраиваться люди. В белых халатах.

– Коллеги, случай нерядовой, но у нас не так много времени, – начал я. Отметив, что военврач первого ранга поглядывал на меня зло с того самого момента, когда я, выходит, оспорил его приказ, отменив подготовку к ампутации. Вот только ампутировать тут наверняка умел каждый из присутствовавших. А я, как уверенно говорили множившиеся слухи, обещал лично товарищу Сталину научить сто врачей своим фокусам. Вот и начнём.

– Скальпель. Ретракторы. Сушим. Итак, коллеги, – к тому, чтобы комментировать вслух все свои действие, как тот дурачок из «Зелёной мили», я уже почти привык. – Оскольчатый перелом средней трети диафиза плечевой кости. В ране несколько костных фрагментов. Два крупных отломка смещены по длине и ширине на два и более сантиметров. Огнестрельный дефект костной ткани с потерей порядка четырёх сантиметров. Зажим!

Брызнувшую после снятия жгута артерию пережал. И продолжил тем же ровным тоном.

– Полный разрыв глубокой артерии плеча, наложен жгут, теперь снят. Частичное повреждение срединного и лучевого нервов на уровне средней трети. Локтевой цел, кажется, но сдавлен отломком кости. Цел, точно.

Я вытащил из раны кусок кости и положил на стерильную салфетку, рядом с несколькими, извлечёнными чуть раньше.

– По действующим правилам и протоколам предписана ампутация на уровне верхней трети плеча в течение четырёх-шести часов, чтобы избежать возможной газовой гангрены и сепсиса. Аппарат ЧКС-41, о котором вы, возможно, слышали, делает возможным сохранение конечности.

– Она же будет короче! – не выдержал кто-то.

– Выживаемость – процентов пять! Ну да, травма свежая, но пациент-то в годах! – подключились сразу два других голоса.

– Коллеги! – оборвал базар я. – Правило номер раз! В операционной говорит только оперирующий хирург, или тот, кому он задал вопрос. Или его куратор… из числа персонала школы.

Последнюю ремарку успел вставить, заметив, как шевельнулась маска на Бравермане. Наверняка влез бы не ко времени. Народ затих.

– Смотрим и запоминаем. Все возникающие вопросы тоже запоминаем или записываем. Проводим ревизию раны, это все из вас и так прекрасно знают.

Я удалил участки из зоны «молекулярного сотрясения» в радиусе трёх-четырёх сантиметров от раневого канала. Нашёл ещё два осколка плечевой кости, тоже сложил на салфетку.

– Накладываем сосудистый анастомоз, шов по Каррелю, в три узла. Нервы соединяем эпиневральным, обращая внимание на максимально точное, по возможности, составление пучков. Наилучший результат достигается при использовании сильного увеличительного стекла.

Пока говорил, над раной появилась та здоровенная линза, с которой так выручила Маруся, когда шили руку Танюше. Чей папка потом так помог с аппаратами, до которых должна была дойти очередь уже очень скоро.

– Приступаем к остеосинтезу. Проводим спицы через проксимальный и дистальный концы. Фиксируем в наружных полукольцах аппарата. Производим сопоставление отломков и репозицию. Вот эти штанги и гайки на них позволяют проводить растяжение дозированно, точно. Оставляем в зоне дефекта… хм, множественного дефекта кости пространство для формирования костной мозоли. Дренируем рану, ушиваем мышцы и кожу.

Тишина в операционной прерывалась только глубокими вздохами рентгенолога, загруженного наркозом. И мне было совершенно всё равно, смогу ли я или мои теперешние студенты увидеть процесс консолидации кости. Сейчас работа заключалась в установке аппарата. И в обучении зрителей именно этому. Где-то далеко в сознании крутилась мысль о том, что без чудесных снимков Леонида Ильича нам теперь придётся туго. Но в том, что он покинет нас в самое ближайшее время, сомневаться было бы совсем уж глупо.

Со второй рукой все повторилось точно также, только один из нервов оказался целым, его шить не пришлось.

Студенты-ученики покидали операционную молча, даже не перешёптываясь. Мы с Браверманом размывались. Он говорить не рвался, я – тем более.

– Ваня! На два слова, – я только вышел из операционной и стоял, оправляя гимнастёрку, когда услышал голос Березина.

– А Оксана дома? – наверное, мой вопрос прозвучал с тревогой. Но он с ней и задан был, если откровенно, а скрывать эмоции, как старый чекист, тем более от старого чекиста, я не умел и даже пробовать не собирался. Особенно после двух операций.

– На улице, воздухом дышит, – мне что-то не понравилось в его голосе. Какая-то будто бы тень того самого равнодушия, с каким не так давно мне Серёга Мальцев советовал не рваться. Чтоб не порваться.

В комнатку, не то сестринскую, не то ещё какую, я вошёл за ним молча.

– Как прошло? – нейтрально спросил Березин.

– Штатно, – точно так же ответил и я. Понимая, что он, во-первых, наверняка уже точно знал, как всё прошло, а во-вторых, ему трижды дела не было до этого.

– Хорошо, очень хорошо… Чаю? – каким-то уж вовсе светским тоном осведомился он.

– Андрей Ильич, не тяните кота за рога, – попросил я. Опять забыв, что жена строго-настрого запретила шутить.

– Ты, говорят, немецкий знаешь? – уточнил Дед, разливая, впрочем, чай. Хотя, после компота Костаковой, я ни в одном напитке, кроме заваренных собственноручно, уверен уже не был.

– В рамках школьной программы, – подтвердил я то, что и так наверняка было ему известно.

– Глянь-ка вон бумажку тогда, – лёгким движением они придвинул ко мне одновременно и железную кружку, и несколько листов бумаги, размером с обычный почтовый конверт, лежавших один на другом. С разводом подсыхавшей, но пока не подсохшей до конца крови на одном из углов.

Я подтянул стопку к себе. Кружку трогать не стал – как Бог отвёл.

На первом листе был чертёж зеркальной камеры, той, что использовали для купирования приступов фантомных болей, уже без помощи подросшей Морфейки.

На втором – чертёж ЧКС-41, с указанием материалов, длин, диаметров отверстий, шагов резьбы.

На третьем – несколько строчек текста. Готическим уверенным рукописным курсивом, как в старых фильмах. Ровные, чуть угловатые буквы, написанные пером и чёрной тушью, сообщали:

Vielen Dank, Herr Nikolin, für Ihre unschätzbare Hilfe für die Sache des Deutsches Reiches.

«Премного благодарю вас, господин Николин, за неоценимую помощь в дело Германского Рейха!»

Глава 19
И вновь продолжается бой

– Чего скажешь? – скучным тоном спросил Дед.

Я молчал, в третий раз перечитывая строки. Схемы ящика для зеркальной терапии и аппарата Илизарова не рассматривал – смысла не было. Они выглядели тщательно перерисованными, будто сосканированными с моих почеркушек. Только на моих не было дополнений на немецком. Как не было и понимания того, что ещё могло утечь к немцам. И справятся ли они с аппаратом, не имея пояснений по его работе. Хотя, если подумать о том, что снимки Степанов мог передавать в течение нескольких недель, то разберутся – спицы на рентгене не заметить трудно, и динамика смещения осколков тоже понятна… Но это одна из самых первых схем, потом были и подробнее, на «форматках», по ГОСТу оформленные. Если немцу хватило этой – к чему тогда вся эта пляска с подрывом «четырёхсотого», с налётом авиации? Что-то не складывается…

– Жене недавно советовал молчать громче, – сипло ответил я. – Чтоб за умную сошла.

– Мудрый совет, – нейтрально согласился он. – А по делу?

– А по делу – не по званию вопрос, Андрей Ильич. Но кажется мне, что переиграл нас фашист. И то, что должно было служить Красной Армии, возвращая в строй наших бойцов и облегчая страдания ампутантам, теперь будет не только у нас. И это, как я думаю, очень и очень плохо.

– Интеллигентно сказано, – помолчав, проговорил Дед. – Я бы грубее выразился.

– А толку? – пожал я плечами, глядя на ровные чёрные строчки. Перечёркивавшие невероятно значимое конкурентное преимущество советской медицины. Да, это была тяжёлая потеря. Пожалуй, вполне сопоставимая с потерей чертежей и заготовок тех миномётов, которые фашисты получили, захватив военные заводы Харькова в моей истории. Здесь, если я правильно понял случайно или неслучайно оброненные при мне обрывки фраз, Михаил Григорьевич Соколов успел сделать всё необходимое для того, чтобы этого не произошло. Я ещё порадовался тогда, узнав, что из Харькова успели вывезти практически всё, а что не успели – подорвали, лишив немцев надежды на получение ресурсов, производственной и материальной баз. И вот – на тебе…

– Что думаешь делать?

Вопрос наверняка был с подвохом – от таких деятелей других не поступало. Но страшно мне не было, и думать долго я не стал.

– Работать, Андрей Ильич. Как могу и как умею. Как приказано. Я – советский врач и работы не боюсь. А вся эта тряхомудия вокруг – шпионы, взрывы, загадки всякие – мне как серпом. Я бы без этого всего успел больше.

– Ишь ты, – прищурился Дед. – Не иначе, с Оксаночкой переобщался, да с Зиной? Только «ёкселя-мокселя» и не хватает.

– Не хватает много чего, товарищ майор госбезопасности, – не принял шутки я. – В первую очередь времени. Уходит оно, зараза такая, на другие задачи, вместо моих. Поэтому то, чтоя́буду делать – дело десятое. Главное, что будете делать вы.

– Думаешь, этот вопрос по званию? – нахмурился он.

– Думаю, этот вопрос по логике, по здравому смыслу. И вместо того, чтоб проверять меня, сто раз проверенного вдоль и поперёк, лучше того «Гефеста» искать, который всю эту кашу заварил.

– Давай-ка ты не будешь меня учить делать мою работу, товарищ Николин, – проговорил Березин. Голосом, в котором было одинаково примерно злости, предостережения и усталости.

– И в мыслях не было, – поднял я глаза на него. – Своими делами каждому надо заниматься. Мне – лечить, вам – обеспечивать Родине безопасность. И я не собираюсь и раньше не собирался в чужие дела лезть – ни в аферу с немецкими обезболивающими, ни в малину с нашими ворами, ни под бомбы тем более. Оно как-то само так получилось.

Дед глубоко и тяжко вздохнул. Будто давая понять, что не всё «оно» получилось так «само». И что за некоторые моменты он, возможно, даже чувствовал некоторую вину. Но они были в прошлом, повлиять на которое не мог никто. Практически никто. Хотя, если вдуматься, даже я здесь менял не прошлое, а настоящее. И то с трудом.

– Ладно. Допустим, ты и в самом деле не шпион, – он кривовато улыбнулся. – А минский самородок-самоучка, хирург-виртуоз.

– А давайте допустим, что шпион, – разозлился я. – Который летает под Вязьму, спасает там Ершакова и Семеновского, тут – Костенко и остальных. Придумывает, как сделать меньше инвалидов среди советского населения. Лекарственные препараты новые с аптекарем химичит. Что-то хреновый я шпион получаюсь, не находите? На кой хрен мне все эти, как вы говорите, фокусы? Сидел бы себе на заднице ровно, как тот же Степанов.

– Ну, например, на тот хрен, чтобы привлечь к себе наше внимание, – жёсткий тон давал понять, что с молодым военврачом сейчас говорил не просто старый чекист, а весь его наркомат. – Заинтересовать. Доказать свою полезность и лояльность. Заслужить перевод в Москву. Там, зная тебя, наверняка доиграться до встречи с руководством страны. И вот тогда-то и проявить свою враждебную сущность.

Об этом я как-то не думал. Говорю же – не шпион я, сроду им не был.

– Сложная какая-то схема, – хотелось почесать в затылке, но вместо этого потёр подбородок.

– А ты много тут простых видишь? – поднял бровь Березин. – Вот ту же Костакову взять. Там примерно похоже вышло, как и со Степановым. Похищенные в июне архивы Львовского обкома и облуправления НКВД попали в чьи-то цепкие лапы. Оттуда узнали про Александра Степанова и его брата-близнеца, оттуда же – про Светлану Костакову.

– Он же говорил, что из Ленинграда, – только и смог выговорить я. Да уж, схема и впрямь выходила совсем не рядовая.

– Это они с братом из Ленинграда, а родители их, Илья Аркадьевич и Ганна Тимофеевна, как раз из-подо Львова были. И Светланы родители тоже, только район совсем другой. Из бывших, из безземельной шляхты они, там её звали чиншевой или околичной. Костаковой она потом стала, как и он – Степановым. Те, околичные, от крестьян ничем не отличались, пахали сами, но гонору дворянского – что ты. В каждой хате под сундуком по гербу, старые памятки всякие, детей растили так, чтоб с соседями не знались – невместно шляхте, пусть и нищей, как церковная мышь, с чёрным людом водиться.

Надо же, а я думал, что шляхта – только литовское, польское и белорусское явление. Хотя, чему удивляться? Тут же всё рядом, а за столетия чего только не намешалось.

– Она, понятное дело, скрывала происхождение, – продолжал Березин. – Но породу, знать, не скрыть. Сличенко предложила помощь. И деньги, ясное дело. Но денег Светлане мало было, это Салина Любаша просто купила. Обычный жадный дурак: за сведения об эшелонах и передачу «записочек» каждый месяц получал вдвое больше, чем в госпитале. Думал, наверное, что просто «мелкая халтурка». А там уже на три расстрела… Хотя, ему и так хватило.

Да уж, если судить по зарытой ямище на Петропавловской – куски «Мурзилки» можно было собирать в двух кварталах. Если не в трёх.

– А Костакова хотела стать главной медсестрой. Чтоб незаменимая, важная, чтоб к дефициту доступ. Большим человеком быть хотела. Сперва в разрезе госпиталя, а там, глядишь, и в управление переведут. Вот Сличенко и подыграла на чутких струнах алчности и тщеславия. И страхом, как и с Леонидом Ильичом, приправила для гарантии. Будешь со мной – будешь на коне, откажешься – сядешь. Или к стенке встанешь.

Да, мотивация тут была железная. Свинцовая даже.

– Она боялась, конечно. Но верила в то, что фашисты победят. И когда вслед за Сличенко на неё всего через несколько дней вышел «Гефест» – ещё сильнее поверила, – ему вряд ли было приятно это говорить. И зачем он мне это сообщал, я не понимал. Но слушал, не перебивая.

– А он всю ячейку подхватил, даже красиво сделано, профессионально, – с уважением кивнул Дед, поджав губы. – Прибыл с эвакуированными из Воронежа, туда попал из-под Харькова. Ценный гражданский специалист, бронь от завода, бумаги настоящие. С кого их снял только – не выяснили пока. На «Ревтруд» устроился, там как раз вакансии были. Работал как не в себя, коллегам рассказывал, что семья погибла под бомбёжкой, потому он немцев и ненавидит люто. Убедительный был, все говорят. Протез носил вместо левой ноги, ещё с той войны. Ну, или ортопедический ботинок на здоровой ноге – в бане с ним никто не был. Но хромал убедительно, и всегда одинаково.

Среди коллег Березина наверняка были те ещё Станиславские, не упускавшие случая крикнуть: «Не верю!». И с ними играть нужно было очень достоверно. Хромой, видимо, справлялся.

– Была мина под школой. Были тайники на заводе. Судя по тому, что нам известно, он был заброшен с целью диверсии именно на «Ревтруде», а к «четырёхсотому» его подвели уже позже, получив сведения от Сличенко. Когда поняли, что ни её, ни тебя ликвидировать той бомбардировкой не удалось. И «Гефест» вышел на Костакову, Салина и Степанова. Которые до той поры друг о друге и не догадывались – рыжая играла их «втёмную».

Вот тебе и сорок первый год… Куда там всяким Джеймсам Бондам и прочим Дронго.

– Целями стали аппарат ЧКС-41 и методика протезирования. Механизмы «Гефест» сам делал на заводе, остальное добывали Костакова и Степанов, доставлял Салин. Изящная цепочка, не находишь?

– Не нахожу, Андрей Ильич, – покачал головой я, снова глядя на ровные чёрные строчки. Издевательски подставлявшие меня под те же самые расстрелы, что грозили Салину. Которого таинственный хромой отправил на смерть. И на сотни других смертей.

– О чём думаешь? – негромко спросил Березин.

– О том, что, если он так легко сдал всех, то вариантов было два, – проговорил я. – Либо это была не единственная ячейка в Тамбове, либо задание выполнено.

– Резонно, – согласился Дед. – Мы склоняемся ко второму варианту. Подчистил все концы и покинул город за сутки до финала акции. Не став его даже дожидаться. Думаю, Степанов должен был отдать сигнал на подрыв, руками махнув, платок там достав из-за пазухи… Значит, целью был не ты. Или не только ты.

– Не я. С меня толку, как с козла молока, – вздохнул я. – И красть меня – та ещё задачка. Когда кругом ваши да Серёгины кружат.

– То-то и оно, – вздохнул он. – Остаётся теперь только надеяться на то, что пущенные по следу «Гефеста» группы вернутся не с пустыми руками.

– Или просто хотя бы вернутся, – кивнул я. Вспомнив бомбёжку эшелона Панасенко.

– А ещё на то, что ты, светлая голова, ещё чего-нибудь удумаешь, – закончил мысль старый чекист.

У меня не было сил даже на то, чтоб разозлиться на него. Люди с чистыми руками и холодными головами прошляпили такую сволочь, что работала у них под носом, готовя подрыв военного завода и госпиталя. Из трёх агентов поймали двоих, разменяв одного на пятерых бойцов, редким чудом избежав чудовищной катастрофы. А теперь ждали, что Ваня Николин вытащит из шляпы кролика? Автомат Калашникова? Атомную бомбу?

Я глубоко вздохнул. И ещё раз.

– Я постараюсь, Андрей Ильич. Приоритетная задача та же – обучение хирургов?

– Та же, Ваня. Но если в ходе её выполнения тебя посетит внезапное прозрение – не держи в себе.

– Хорошо. Могу идти?

– Ступай.

Он кивнул, и я поднялся из-за стола. Оставив на нём остывший чёрный чай и такие же чёрные строчки, содержение которых не давало покоя. Доктор Николин помог делу Германского Рейха. Неоценимо.

– Чего смурной такой? – Коля подкатил Оксану, которая смотрела на меня с тревогой.

– Настроение что-то не в… Красную Армию, – буркнул я нехотя, принимая ручки коляски. – Давайте вон к окошечку отъедем.

– Работать надо с настроением, – поучительным тоном начал было Чарный.

– Со своим работай, рожа, – неожиданно зло перебила его Окся. – Я как пальбу услышала, да как увидела, что он в дверь летит – чуть не померла!

– Ну так выяснилось же всё? – удивился сержант. Но на всякий случай отступил чуть в сторону, докуда не могла дотянуться карающая длань стальной товарища военврача.

– Особо не полегчало, мать-то, – огрызнулась она. – А если б стреляли в него?

– Хватит, Оксь, – поморщился я, встав у подоконника и развернув её коляску, как избушку в сказке, «к себе передом». Злая она была чем-то и впрямь похожа на Бабу Ягу. Лексикой-то уж точно. – Поговорку знаешь? Если бы у бабушки было дуло, то она была бы не бабушкой, а танком.

Коля фыркнул было, но быстро надел равнодушное лицо. Оксана фыркать не стала.

– Ладно, Николин. Раз ты всё ещё здесь и по-прежнему паршиво пробуешь шутить, значит, у товарищей с улицы Энгельса к тебе вопросы сняты, – зловеще начала она.

– Не угадала. У товарищей ко мне вопросов по-прежнему вагон, – покачал головой я. – Просто они, видимо, выбирают время, когда мне их можно будет задать без отрыва…

– Ног или башки? – перебила жена язвительным тоном.

– От производства, – так же спокойно закончил фразу я. – Ноги и башку отрывать доктору Николину партия пока признала нецелесообразным. В этой комплектации он полезнее.

– Р-р-рационально, – рык злой Оксаны заставил Колю отодвинуться ещё дальше. – И что будем делать в этой связи? Пока центральный комитет не принял судьбоносного решения об отрыве Николину И. Н. чего-нибудь, не нужного для осуществления трудовой функции?

Да, язва, матёрая. Но от этого любимая только больше.

– Пока я не лишён по решению партии… некоторого шарма, – я с нарочито пристальным вниманием осмотрел себя, – продолжаем в этой связи жить. Ты, жена дорогая, в компании товарища Чарного отправляешься сторожить семейное гнездо. Лаять у тебя шикарно выходит. А я иду знакомиться с курсантами, раз уж мину из-под школы уже убрали.

– Мину⁈ – ахнули хором Коля с Оксаной.

– Тьфу ты… Это, если что, военная тайна! – погрозил я пальцем обоим. – Никому ни слова! Диверсия предотвращена силами НКВД, опасности нет.

– Да как же, нет, – фыркнула стальная военврач. – Молодой и красивый чёрт остаётся в школе, где тридцать рыл студенток! Ну, пусть отметаем старых и страшных. Но никак не меньше десятка всё равно останется! И вот в этом вертепе, в этом логове разврата, я должна оставить молодого мужа⁈

– Ну ты чего городишь-то, мать? – растерялся я. Вот уж не думал, что с заложенной под школой мины причудливый дамский ум так быстро перескочит на гипотетический адюльтер.

Нет, мы все взрослые люди, конечно. И то, что многие мои коллеги ездили на выездные семинары и курсы повышения квалификации исключительно с целью скрасить досуг или «оживить чувства», как они говорили, «измученные бытом», я знал. Но сам сторонником подобных отраслевых развлечений никогда не был. И даже при навязчивом, порой, интересе со стороны коллег противоположного пола, никогда не стеснялся первым делом уточнять о семейном положении. Хирурги – не тот народ, у кого это на лбу написано или по безымянному пальцу понятно, нам кольца в работе мешают, поэтому носят их исключительно редкие единицы. И догадаться, кто из настойчивых женщин замужем, «на глазок» невозможно. Поэтому я и уточнял прямо в лоб. Пусть и заслужив себе славу моралиста, ханжи, а потом и какого-то «душнилы». Просто оставаясь верным своим правилам и убеждениям, менять которые не планировал.

– А чего? – взвилась она. – Жену на каталке – под замок, подельник твой – сторожем, а сам – налево⁈

Коля сделал ещё полшага назад, всем видом показывая, что он вообще тут случайно, и никакой не подельник. Тем более в делах супружеских. В особенности – в части потенциальной измены. И кому⁈ Стальной Оксане Палне⁈

– Направо, – оборвал я расходившуюся жену. – Напра-во, кругом! Отставить блажь и подозрения, очерняющие меня в глазах общественности!

Принять боевой, командирский вид почти удалось, хоть и тянуло улыбнуться, глядя, как разевала рот жена, в то же самое время выпрямляя спину и разводя плечи. От чего хотелось немедленно перестать хмуриться на неё.

– Нас с тобой советская власть признала мужем и женой, законными! И я не для того тебя, радость моя, спасал, чтоб потом оставить с носом. И с рогами. Или это только у мужиков рога бывают?

Коля, которому было адресовано уточнение, на всякий случай даже обернулся за спину, проверяя, не было ли там кого-нибудь, более подкованного в этом вопросе. И, не обнаружив, промямлил нехотя: