Текст книги "Товарищ военврач V (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Теперь я заставлял себя молчать. И тоже изо всех сил. Доедь Мурзилка до крылечка – и мне, и Оксане было бы уже всё равно.

– У него, по моим данным, остался всего один подручный, Ваня. И лишь один шанс, который упустить нельзя. Он наверняка догадывается о том, что мы это можем понимать. Но мы, зная его цель, теперь путаем карты уже ему. И ты в этом плане оказываешь неоценимую помощь. Тебя просчитать почти невозможно.

И это вряд ли был комплимент.

– Поэтому ты сейчас пойдёшь, возьмёшь Оксаночку и поедешь с ней домой. Где будешь до самого вечера разучивать завтрашнюю приветственную речь для студентов. Понял меня?

Под таким взглядом, наверное, и чугун бы раскололся.

– Понял, Андрей Ильич, – ну а чего бы я ещё сказал?

– Вот и славно, – удовлетворённо кивнул он. – Только к окнам лишний раз не подходи. Мало ли. Стекольщики спешно работали, могли замазки не доложить.

Но по глазам было ясно – не про оконную замазку он говорил.

Под конвоем из двух невозмутимых, кажется, бойцов, тех же самых, что проводили меня вчера из операционной в этот самый кабинет, спускался вниз. В каждом дверном проёме, на каждой лестничной клетке стояло по вооружённому красноармейцу, моим сопровождающим они кивали. Вдруг как-то расхотелось покидать госпиталь и катить жену домой. Дома, конечно, и стены помогают, но одно дело – стены, а другое – толпа людей с оружием. Вспомнилось совсем уж не кстати о том, что осталось от крыла дома номер сто шестнадцать по Интернациональной улице, того, в котором так счастливо началась наша семейная жизнь. Так до обидного недавно. Обгорелая яма, набитая щебнем, там осталась…

Не дойдя до столовой и Зинаидиной комнатёнки-штаба при ней, замедлил шаг, услышав странные звуки. Глухой, сдавленный, перехваченный болью голос читал стихи. И в палату по пути, из приоткрытой двери которой звучали слабо различимые фразы, заглянул, будто по наитию.

У койки сидела Климова, торопливо чёркая в тетради карандашом. Позади неё стояли, обнявшись, две санитарки. Рядом с ними замерли Коля, Женя Мухин и Зина, обступив, будто скрывая от меня, коляску с Оксаной. У дверей стояли двое бойцов. Плакали все женщины до единой, а у мужиков по щекам гуляли желваки. А молодой парень, тот, которому осколок вырвал оба глаза и разворотил, жутко обезобразив, лицо, продолжал монотонно говорить, завершая, видимо, стихотворение. Губы, иногда дёргавшиеся, показывали, что это было больно. Но дёргались губы не у него одного.

Мне света теперь не увидеть вовек,

Лишь тьма обнимает за плечи.

Но я докажу, что силён человек!

А плакать не буду. Мне нечем.

Два тяжких, судорожных вздоха, один за другим, от забинтованной головы на высоко положенных подушках и свёрнутом одеяле. И негромкие, но предельно искренние аплодисменты первых нечаянных слушателей.

Я вспомнил, что в той жизни очень любил стихи Эдуарда Асадова. Причём, сперва прочитал их, а потом узнал жестокую историю его жизни. Жизни, поделившейся на «до» и «после», и ту черту тоже прорезал тяжёлый осколок. И тоже прямо через оба глаза. Молодой гвардии лейтенант, командир батареи «Катюш», реактивных миномётов, в сорок четвёртом повёз под огнём врага боеприпасы к другим позициям, потому что от своей батареи остался в живых один. И доехал, даже с похожей страшной раной. И сознание потерял, только после того, как доставил снаряды. Нам потом на курсах челюстно-лицевой про него рассказывали, про то, как в течение месяца он перенёс двенадцать операций. Тогда мы, студенты, поражались мужеству и терпению парня, нашего ровесника, пережившего такое. И только гораздо позже я начал лучше понимать, почему становились глуше и начинали подрагивать порой голоса старых военврачей, военных хирургов, рассказывавших об этой войне. Это, конечно, был не тот паренёк-армянин. Но наша земля всегда была щедра на героев. И на поэтов, как выяснялось. И лишь единицам выпадало быть и теми, и другими.

Коля и Оксана молчали всю недолгую дорогу до дома. Она плакала.

Чарный хлопнул по плечу и скрылся за своей дверью, соседней. Я закатил коляску через порог и сразу повернул в спальню – там окно было меньше, а простенок больше. В тот угол двух внешних, несущих стен, жену и поставил, надеясь на то, что взрывов больше не будет, а пулемётный огонь засыпная ферма каркасно-щитового дома выдержит. Ну, хотя бы до того момента, когда я успею уронить кресло и вытяну жену в коридор. Правда, те шаткие фанерные перегородочки вряд ли помогут, и правило «двух стен» сработает.

– О чём думаешь? – тихо спросила Окся.

– О том, что на чекистов вся надежда, – хмуро ответил я. – Избушка у нас, как домики у трёх поросят. Вернее, у двух первых…

– А где-то там бродит страшный серый волк… – задумчиво кивнула она.

– Страшный серый волк сидит в кабинете Покровского, если в логово своё не уехал, – буркнул я. – А ходит где-то какая-то хромая паскуда. Которая вслед за рыжей паскудой сбила с панталыку трёх советских граждан. Может, и правда за Урал, Оксь? Там, говорят, красиво?

Решение, даже не решение, а только взгляд в его сторону, в сторону одного из возможных вариантов, далось нелегко. Но я смотрел на свою любимую, сидевшую в инвалидном кресле. В пустом углу пустого дома, за стенами которого в любой миг могли начаться бомбёжка или стрельба. И мне это очень, очень не нравилось.

– А тут как же? – брови её, почти отросшие до нормальных, привычных мне, а не модных тут «ниточек», взлетели вверх.

– Знаешь поговорку: хорошо там, где нас нет? Вот я всегда думал, что она глупая. Какая разница, хорошо там или плохо? Нас же там всё равно нет. А вот теперь думаю, что не будь меня в Тамбове, могло и впрямь получше получиться для многих, – вздохнул я.

Она ответила не сразу. Минуту, а то и две молчала, глядя на меня. И я не мог разгадать, чего же больше было сейчас в серых озёрах – сомнения, тревоги или любви.

– Я не буду тебе советовать, Вань. Просто знай: всегда приму любое твоё решение. И буду рядом. И дома, и у операционного стола. Где бы он ни стоял, я буду рядом.

Пожалуй, любви было больше.

Глава 17
Выстрел в спину

Речь повторять особого смысла не было. Там не так много было слов, и надеяться приходилось в основном на Николая Сергеевича. Березин-то вряд ли будет с трибуны выступать – не его амплуа. И, судя по последним, слышанным от него словам, ему вообще не до того было.

На керогазе вскипятил воды, заварил себе чаю, а Оксане кофе. Баночка нашлась в узелке, что всучила безоговорочная, как всегда, Зина. Там же обнаружились и хлеб, и сыр, и колбаса.

– Батюшки, кофе! Настоящий кофе! – она раздувала ноздри, глаза горели, а чашку, точнее, эмалированную кружку, едва не вырвала из моих рук, тут же нырнув в неё носом, жадно втягивая воздух.

– Не ошпарься, Оксь, ты чего? – удивился я.

Кофе не любил никогда, предпочитая хороший крепкий чай. Пить, конечно, доводилось всякий и всякое, но по возможности выбирал обычный чёрный крупнолистовой. Без всяких чабрецов, васильков, цедры и прочего сена. А кофе, видимо, в ординатуре напился на две жизни вперёд. На нём одном, кажется, и жили тогда.

– Это же кофе, Вань, ко-фе! – блаженно промурлыкала жена, не открывая глаз. – Да ещё, кажется, настоящий аравийский мокко! Божечки мои, пять лет не пила, а кажется, что лет триста, м-м-м-м…

Смотреть на неё, такую счастливую, было чудом. Я почувствовал, что сам начинаю улыбаться.

– Там молоко было, сахар, сгущёнка – будешь?

– Николин, просто помолчи, а? – взмолилась стальная военврач. – Я же будто старого друга, родного человека встретила, а тут ты со своей дурацкой сгущёнкой!

– А я чего, не родной, что ли? – делано обиделся я.

– Родной, конечно, прости, пожалуйста! – она даже вздрогнула. – Просто когда столько времени давишься цикорием, жжёным ячменём и жареными жёлудями, и тебя при этом уверяют, что это же совершенно то же самое, что настоящий кофе… А теперь вот…

Видимо, эта радость встречи и впрямь была сильна настолько, что даже вечный сарказм её перебила, как и весь поток слов целиком. Она, натянув рукава на ладони, держала перед собой кружку с отбитой кое-где эмалью и выглядела совершенно счастливой. А я подумал неожиданно о том, что они даже чем-то похожи были: железная женщина-врач и эта кружка. Надёжные, верные, вечные. Скрывающие внутри горькую тайну.

– Нельзя портить такой кофе, Вань, – отдышавшись, насладившись, видимо, ароматом, объяснила она. – Это суррогаты можно сколько угодно сластить, сгущёнкой разводить, чтоб привкус дрянной, жжёный, отбить. Папа говорил, в Москве лучший кофе был у Печкина на Воскресенской площади, у Трамбле на Кузнецком и у Филиппова на Тверской. Там подавали настоящий.

Я слушал молча. Думая о том, что если и эта жилплощадь была такой же «громкой», как и келья под лестницей, то беседы с товарищами с улицы Энгельса нам не избежать. Она, кажется, заметила что-то по моему лицу.

– Растрепалась я чего-то, в самом деле, – руки по-прежнему крепко держали кружку, но брови уже начали сходиться, а скулы стали чуть острее. – У Чехова это читала я. Или у того, бородатого, из Ленинграда.

– Достоевского? – подыграл я.

– Наверное. Длинное было фамилие, и книжки тоже длинные и сплошь тоскливые, как моя жизнь, – кивнула она с благодарностью.

– Кончилась тоскливая жизнь, Оксана Пална. И мужа-то отхватила себе умного и красивого, и жилплощадью, вон, не обделили опять, и работы – паши – не хочу, – поддержал я смену тональности беседы за кофе.

– И война того и гляди кончится, точно. А про умного и красивого это тебе если Зинка наговорила, то ты не слушай её, она в мужиках-то вовсе понимания не имеет! – в серых озёрах появился озорной блеск.

– Да? Ну не знаю, – протянул я с сомнением. – И мужик у неё героический, и говорит она, если трезво глянуть, всё правильно.

– Да какой там! – отмахнулась Оксана, улыбаясь. – С ейным ростом это не мужик, а полмужика! Не иначе, опять на бражку подманила, греховодня старая!

– Куда ж старая? Она тебя моложе вдвое, ты говорила? – рассмеялся и я, подходя и обнимая её.

Коля постучал в дверь как-то одновременно и деликатно, и настойчиво.

– Пора, Вань. Пока доедем, – кивнул он, когда я открыл дверь.

– Ну конечно! Вот она, несправедливость жизненная! – ожидаемым скандальным тоном начала жена. – Вроде, и колёс аж четыре, а не две кривых ноги, а всё одно я самая медленная выхожу. В тягость я тебе, Николин, вон и друзья уж попрекают. Обуза, а не супружница!

– Ты чего хоть, Оксан? – санитарный казак, судя по лицу, натуральным образом перепугался.

– Не бери в голову, Коль, – покачал я головой, заметив тот же озорной блеск в её глазах. – Мало ли блажи бабам в головы приходит? Каждую придурь разгадывать – с ума спятишь.

Он переводил тревожный взгляд с меня на Оксану и обратно.

– А в данном конкретном случае Оксана Пална имела желание получить очередное подтверждение, что ни разу она не обуза, и что не в тягость мне. И что ноги у неё стройные и красивые. Я-то уж точно знаю.

Коля сглотнул. Окся, кажется, покраснела.

– Ну, потому что я – врач, а не то, о чём вы подумали, – смутившись, поправился я.

– Это… Там народ собирается уж, – опомнился Чарный, вспомнив, зачем, собственно, пришёл.

– Ну так пошли и мы соберёмся, – согласно кивнул я, обходя транспорт жены. – А ты молчи громче, мать. Шансов опростоволоситься меньше будет. А то и вовсе за умную сойдёшь невзначай.

– Да тьфу на тебя, муж дорогой! Так и норовит, мещанская душа, в чёрном теле удержать голубку сизокрылую! – фыркнула она. – И прекрати, в какой раз уж говорю, шутить – всё равно лучше не получается, зазаря только стараешься.

Но по руке погладила.

На площадке перед крыльцом школы, где на фронтоне над ступенями висело полотно с надписью «Школа хирургов им. Н. И. Пирогова», народу и впрямь было много. Все, кто не был занят на дежурствах в «четырёхсотом», стояли в толпе. Были и мальцевские, и ненашевские, я узнавал их лица. Но подавляющее большинство не узнавал.

Там стояли и молодые ребята, вроде меня самого, и постарше, мужчины и женщины. Разного роста, с разным цветом глаз и волос. Но была у каждого из них и общая черта. Внимательный, цепкий, пристальный взгляд, который не спрятать ни за радушной улыбкой, ни под нахмуренными бровями. А очень похожий у многих разных людей совершенно одинаковый прищур тот взгляд только подчёркивал, кажется. Сотни глаз хирургов. И все они смотрели на то, как я шагал в сторону крыльца, уступив кресло с женой верному Коле.

– Ого, их привалило, – ровно и негромко сказал я начальнику госпиталя, стоявшему на крыльце.

– Сто двадцать три врача, – так же тихо отозвался он, пожимая мне руку. – Готов?

– Всегда. Только у меня речь – так себе. Не в плане дикции, а в целом, – улыбнулся я.

– Ну, тогда я начну. У меня и по партийной линии много, и по идеологической тоже, – вернул он улыбку. – А ты потом уже к конкретике приступишь, идёт?

– Идёт. Бежит даже, – кивнул я. – У меня практика всегда лучше выходила.

– Ну, тогда давай за мной, – скомандовал мой командир.

И мы вышли на середину, он впереди, а я – за его правым плечом.

Народная масса, в которой я пока знал совсем немногих, но в ближайшее время должен был узнать и запомнить каждого, притихла. Почти все были в шинелях с петлицами, на которых можно было разглядеть чаши со змеями. Я видел военврачей вторых и третьих рангов, видел военфельдшеров и старших военфельдшеров. И без особой радости различил двух военврачей первого ранга. Полковников медицинской службы. Которые смотрели на нас с Покровским с тем же самым профессиональным вниманием.

– Здравствуйте, товарищи!

Вступление главврача новизной не подкупало, конечно, но зато точно и с гарантией собрало все взгляды на площади. Ну, почти все. Оксана продолжала смотреть только на меня. Коля водил глазами по сторонам, как и ещё полтора десятка таких же, в форме без знаков различия, стоявших преимущественно по периметру. Я переводил взгляд с лица на лицо, с фигуры на фигуру. Когда в глазах только что не рябить начало от обилия лиц-петлиц, решил посмотреть на дома поодаль, такие же, как и наш, стоявшие в два ряда вдоль Лесной улицы. И как-то вдруг сразу увидел ствол винтовки, будто вызывающе торчавший из-за рамы. А потом ещё один. И ещё.

Первый силуэт в приоткрытом окне напротив насторожил. Остальные же наоборот успокоили. Но сильнее всего, почти полностью, успокоился, когда приметил открытые едва заметно створки некоторых чердачных окошек и несколько сдвинутых черепичин прямо на скатах крыш. Видимо, товарищ Дед и остальные товарищи сделали нужные выводы. Снайпера, хорошего, грамотного, ты не увидишь ни за что. Сможешь заметить хорошего стрелка, и то не обязательно, а вот снайпер не выдаст себя до того момента, пока не будет полностью уверен в результативности выстрела. Я и с такими встречался в командировках. Суровые ребята со стальной волей и выдержкой. Сидит себе такой в уголке в располаге, монетку между пальцами крутит или книжку читает мирно, наплевав на шум и суету, а как глянет на тебя – сразу понимаешь, кто такой. Взгляд у них особый, как у змеи. Ну, мне, по крайней мере, так казалось.

Покровский говорил минут десять, уверенно, красиво и с идеологической точки зрения безупречно. Он рассказал о том, что, согласно утренней сводке Совинформбюро, на Южном фронте наши героические лётчики уничтожили сто восемнадцать немецких автомашин с боеприпасами, штабной автобус и почти полтысячи единиц пехоты. Как танковый экипаж лейтенанта Мартынова на Ленинградском фронте раскатал фашистскую бронеколонну, уничтожив три танка и затрофеив аж пять, с полным вооружением. О том, как уничтожают врага партизанские отряды в Днепропетровской и Полтавской областях, временно, по уверенным словам Левитана, захваченных немцами. Имён диктор не называл, но о подвигах товарища «Т» в селе «Р» или товарища «В» под Полтавой всегда слушали с восторгом.

– В эту суровую пору, когда Красная Армия самоотверженно сражается с оголтелыми ордами фашистов и их прихвостней, – гремел с крыльца Николай Сергеевич, – нам с вами, товарищи, партия поставила особую задачу! По приказу наркомздрава, по решению Главного военно-санитарного управления, по личному распоряжению самого товарища Сталина здесь, в Тамбове, создана в рекордные сроки уникальная школа!

Я б и близко так не смог, конечно. Организаторы – это особая каста, уметь так заряжать с трибуны не каждому дано. Внимательные глаза слушателей следили за Покровским неотрывно, люди, как здесь говорили, проникались моментом в полной мере. Даже если не знать, что ехали они сюда неделями из самых дальних уголков, из далёкого тыла, и до этих слов прекрасно понимая, кто дал команду.

– Такое решение было принято во многом благодаря самоотверженному труду нашего с вами, товарищи, коллеги, доктора Николина, Ивана Николаевича. Это он, как многие из вас, наверное, читали и слышали, предложил революционный метод помощи ампутантам, создав «зеркальную камеру». Он же придумал и опробовал аппарат ЧКС-41. Некоторые из вас уже видели результаты, и они говорят сами за себя. Нам с вами, товарищи, предстоит в сжатые сроки ознакомиться с этими и другими методиками, прослушать курс лекций и посетить семинары, в том числе – показательные операции. Работы, товарищи, будет много – фашистские звери неистовствуют, эшелоны с ранеными красноармейцами и командирами прибывают каждый день, и не по одному.

Тут лица, что главврача, что зрителей, помрачнели, пусть и по-разному. Мы здесь немного по-другому представляли себе эти эшелоны. Мы и видели их другими. К Уралу они приходили в основном со стабильными, пусть и тяжёлыми. К нам – иногда с горевшими последними вагонами, только что вырвавшиеся из-под бомбёжки. И стабильным там было только то, что раненых всегда было очень много.

– Нам с вами, товарищи, задача поставлена Доктриной Главного военно-санитарного управления, лично его начальником, Ефимом Ивановичем Смирновым! – продолжал Покровский. – Тамбовский «четырёхсотый» сортировочно-эвакуационный госпиталь принял повышенный норматив соцобязательств – не менее восьмидесяти процентов наших раненых должны вернуться в строй! Сейчас у нас показатель уверенно держится на отметке «восемьдесят четыре и семь десятых». И я убеждён, что с вашей, товарищи, помощью, мы его улучшим!

– Служу Советскому Союзу! – разом выдали почти две сотни глоток.

И у меня по спине и затылку побежали мурашки. Соцобязательство – соцобязательством, но тут была настоящая клятва врача. Сотен врачей.

– Спасибо за внимание, товарищи! Я передаю слово военврачу второго ранга, товарищу Николину!

Он захлопал в ладоши, подавая пример зрителям, отступая левее. Я шагнул в центр, отметив, как шевельнулись не только первые ряды толпы, но и стволы винтовок в приоткрытых окнах.

– Здравствуйте, товарищи! – не удивил и я. Хлопки стихали, все смотрели на меня. – Я не умею говорить так, как Николай Сергеевич, но присоединяюсь ко всему тому, что он сказал. Все вы знаете ситуацию, все читаете газеты и слушаете передачи по радио. И каждый из нас верит в нашу Победу. Каждый приближает её всеми силами, как только может.

Толпа загудела уверенно, согласно.

– Я пошёл на фронт в июне, санинструктором. Сейчас – военврач второго ранга. Если бы можно было выбирать, менять прошлое, я бы без сомнения оставил всё так, как было: мирный летний Минск, институт, перспективы работы в одной из больниц республики, там, куда направила бы Родина. Без званий и наград, – я сглотнул и перевёл дыхание, покосившись на медали на груди. Оксана настояла, чтобы надел. – Потому что каждый мой шаг к этому крыльцу, почти каждый день этой проклятой войны были отмечены смертями.

Над площадкой повисла тишина. Внимательные лица темнели. Но я не планировал рассказывать этим людям об их работе, одинаковой для каждого из нас. Но я мог сделать так, чтобы они делали её ещё лучше. И я обязан был это сделать. И то, что оставить всё, как было, невозможно, я, живший вторую жизнь, знал тут лучше остальных.

– Я покажу и расскажу вам всё, что знаю. И если это поможет спасти хоть одну жизнь – буду горд и счастлив. Потому что призвание у нас с вами одно. И Родина одна!

Первым захлопал в тишине седой военврач первого ранга. И через пару секунд шумела вся толпа. И в криках «Ура!» и «Даёшь!» точно не было фальши.

– Спасибо, Иван Николаевич! – подошёл Покровский. Пожав мне руку и обняв по-отцовски крепко. – Спасибо, дорогой! Ну что, товарищи, приступим? Сейчас мы с вами войдём в стены новой школы, построенную буквально позавчера. Осмотрим классы-аудитории, познакомимся. Прошу!

И он махнул рукой, давая команду Гене Гранину и Славе Коркунову открыть двери к знаниям.

Двери распахнулись гостеприимно, тихо, как хорошо и заботливо смазанные специально обученными людьми.

В отличие от слитного звука двух винтовочных выстрелов с разных сторон, резанувших грохотом по ушам.

Но я их едва расслышал, влетая в распахнутые двери школы имени Пирогова. Зато точно слышал громкий, надрывный крик Оксаны:

– Ваня!..