Текст книги "Товарищ военврач V (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

По лицу Покровского я отчётливо различил тот миг, когда он перевёл мои красивые слова в привычные: «лесоповал» и «каналстрой». И вздрогнул.

– Что же делать? – он еле справился с прыгавшей челюстью.

– У нас есть план и программа. Их, как я понял, никто не менял. Вот и мы не будем, – пожал я плечами. А чего нам оставалось?

– Да ты хоть понимаешь, в какую историю мы попали? – вскричал он. Но опять шёпотом.

– Пока не попали, Николай Сергеевич. И даже не целились, – твёрдо и уверенно ответил я. – Сюда партия прислала сто с лишним врачей. Нам поручила их обучение. И мы продолжим делать то, что умеем и что должны, по плану и в соответствии с программой. Потому что в противном случае мы не попадём в историю, а наоборот.

– Что «наоборот»? – снова вздрогнул хороший врач, опытный организатор. Мой сосед и друг.

– Не попадём в историю, а выпадем из неё. Напрочь, – пояснил я, не скрывая от него правду. – А я не готов. У меня жена молодая и работы выше башки. И пластинки, вон, новые, не слушанные ещё…

Покровский моргнул дважды, посмотрев на меня и на упомянутые мной грампластинки. И кивнул, протягивая мне руку. Я пожал её, скрепляя нашу молчаливую договорённость. Или принимая его обещание «быть за меня».

Патефон я нёс в левой руке, очень надеясь на то, что нам с ним повезёт добраться до дома без потерь. Денёк выдался такой, что приличных слов как-то на ум не шло ни единого, зато нецензурные аж приплясывали за зубами. И споткнись я, услышь неожиданный звук или увидь случайно выскочившего навстречу человека – вылетело бы точно не «Ух ты» или «Батюшки»… Но везло, пока везло. Коридоры школы были пустыми, если не считать молчаливых красноармейцев, кивавших мне, когда я проходил мимо. Готов поручиться – из них я видел раньше максимум двоих, остальные точно были незнакомыми.

В голове крутились фразы из разговоров с Покровским и Завиленским. Например, о том, почему такое странное число курсантов выбрала партия – сто двадцать три. Оказалось, что ещё вчера вечером их было сто двадцать пять, но на подъезде к Тамбову, прямо в вагоне, один надумал приставать к женщине, а второй вступился за неё. И в результате первый оказался в областной, она же земская-губернская, а второй уехал на улицу Энгельса, но не к Березину, а к Матросову – милиция располагалась там же. Но мне и прочему педсоставу и без этих двоих работы наверняка хватит, тут двое погоды точно не сделают

Дома горел свет. С улицы этого, конечно, видно не было, но открыв входную дверь, увидел и даже будто кожей почувствовал тёплые оранжевые лучи с кухни. Стянул сапоги и побрёл туда.

Оксана сидела на своём колёсном троне, глядя в окно. Странно это смотрелось, потому что оно было затянуто тяжёлыми шторами светомаскировки. И плечи её подрагивали.

– Я дома, радость моя, – негромко сказал я, подходя ближе.

Она опустила руки, берясь за обода колёс. По моей просьбе к ним приварили обручи из хромированной трубки, как у привычных мне инвалидных колясок, и теперь жена могла двигаться, не боясь запачкать рук.

Одно колесо крутанулось вперёд, второе – назад, разворачивая резное креслице с бархатом и позолотой. Но смотрел я не на мебель, а на лицо жены, красное и опухшее от слёз.

– Что? – хрипло вырвалось из горла. Я был уже рядом, присев и взяв её ладони в свои.

– Прости меня, Ваня… Прости… – судорожно всхлипнула она.

Глава 23
Время не лечит

– Что случилось?

Ничего умнее спросить я не придумал. Но простые, пусть и совершенно идиотские, слова сработали неожиданно, вызвав настоящий взрыв рыданий.

– Милая, ну что, что такое⁈

Я обнимал жену бережно, стараясь заглянуть ей в глаза. Но серые озёра скрылись под опущенными веками, из-под которых текли ручьями слёзы. Горючие или горячие – не помню точно, как там правильно было по книжкам-сказкам. Но по внешней картине это был самый настоящий истерический припадок. Бороться с которыми в этом времени рекомендовали тряской за плечи, так, чтоб голова болталась, пощёчинами или нюхательной солью. Хотя нет, соль была пораньше, кажется. В моём времени предписывались регулярные и длительные сессии с психологами, курсы мощных транквилизаторов и антидепрессантов. Но только нам ни один из этих вариантов не подходил. Бить и трясти женщин было не в моих правилах, а до первых профильных таблеток ещё лет десять или даже больше. Поэтому ничего лучше, чем поцеловать жену, на ум мне как-то не пришло.

Она сперва слабо пыталась оттолкнуть меня, но потом обняла крепко, прижавшись к моей груди. И рыдания начали стихать.

– Прости, Ваня…

– Да прощу, конечно, – гладя её по плечам, негромко сказал я. – И даже спрашивать не стану, за что именно. Уже простил. Веришь? Обещала верить, помнишь?

– Помню, – она утирала слёзы тыльными сторонами кистей. Пальцы дрожали, как и губы, как и подбородок.

– Вот и верь тогда! Простил. Только не плачь.

– Не буду. Я не знаю, что такое нашло на меня, Вань, – как-то особенно жалобно вздохнула она, содрогнувшись всем телом. – Как дура ведь вела себя, как капризная истеричка. Сроду такого не бывало со мной, Вань… Правда, ума ведь не приложу, что такое…

– Я зато приложу, – буркнул я. – Ну-ка, погоди…

– Чего? – дёрнулась нервно жена, моя стальная Оксана.

– Сейчас…

Я поднялся. Сперва раскочегарил керогаз, поставив котелок с водой, потом установил на столе голубой чемоданчик с патефоном и бережно положил рядом яркие картонные конверты с пластинками. Здесь они были хрупкими и дорогими, эти чёрные музыкальные круги. Как покой и счастье.

– Откуда⁈. – ахнула жена.

– Да примерно оттуда же, – пробормотал я, рассматривая их. Делая вид, что состояние её меня уже вовсе не интересует. Переключая внимание – сперва на керогаз, потом на шаркнувшую и пристукнувшую звонко по полу табуретку, крашеную какой-то идиотской блёкло-голубой краской. Потом на жестянку с кофе, которую открыл нарочно громко. И теперь вот на яркие картинки. Зрение, слух, обоняние – чем больше систем задействовано, тем тяжелее фиксировать внимание на том, что было причиной истерики.

Так, Юрьева, Козин, Лещенко… Набор был практически тот же, что и в комплекте к первому в нашей жизни патефону. Но были тут и две новых. Оркестр ГАБТ СССР предлагал под управлением товарища Мелик-Пашаева предлагал «Авиационный марш» и «Интернационал». Патриотично, конечно, но не своевременно. Изабеллу Юрьеву мы часто слушали и так. Козин, при всём моём к нему уважении, сейчас тоже не годился – и так глаза у жены на мокром месте, а тут ещё его «Осень, туманное утро…». Нет уж. И Пётр Лещенко, которого я совершенно не помнил из той, первой, жизни, а послушав тут, узнал с удивлением музыку из фильма «Ликвидация», которую так проникновенно и неожиданно энергично исполняла там, в послевоенной Одессе, какая-то взрослая гражданка с химией и золотыми зубами. «Всё, что было, всё уплыло» – нет, тоже вообще не ко времени.

Последней оказалась пластинка с надписью «Ансамбль „АМА-джаз“ Александра Цфасмана». Вот это в самый раз. Пусть моё утомлённое солнце слушает одноимённое танго. Слова там, конечно, тоже душещипательные вполне, но нам сейчас пока точно не до лирики…

Звуки музыки не только позволяли нам говорить, условно не опасаясь прослушки. Знакомая мелодия и аромат свежесваренного кофе, кажется, успокоили её чуть лучше. Или это было накопительное действие поцелуя? Не знаю, не терапевт я. Мне проще резать по-живому. Тем более, что вся эта картина, пожалуй, именно такой и была.

Щитовой барак. В Тамбове. Поздний ноябрь сорок первого. Заплаканная жена и остро-ностальгические ретро-шлягеры. И война, Великая война. Та, память о которой будет жива в каждой семье и через двадцать, и через полсотни лет. А через семьдесят с небольшим выяснится, что у многих та память окажется на исходе. И история снова сделает спираль…

Я смотрел на то, как в свете керосиновой лампы держала в ладонях с натянутыми на них рукавами эмалированную кружку с чёрным кофе светлая женщина с припухшими от слёз серыми глазами. И прекрасно понимал, что же произошло, что случилось с ней. Возможно, даже лучше неё самой, потому что молодому военврачу Ване Николину, молодому внешне, хоть и с заметной уже сединой, с глубокими складками меж бровей и от носа к губам, было не двадцать четыре года, а гораздо больше. И это была не первая моя война. И насмотрелся я за прошлую жизнь такого, о чём моей железной Оксане Палне, смотревшей на меня виновато, не стоило и думать. И здесь я один знал про то, что впереди ждали ещё долгие годы ужаса и боли. Что зверства фашистов, о которых сдавленным голосом, но очень кратко, говорил товарищ Левитан – это только начало.

Здесь многие читали «Чапаева» за авторством Дмитрия Андреевича Фурманова. Я знал несколько десятков анекдотов про них обоих, как и все мои ровесники в двадцатом веке. Тут же знали про бои с казаками за Лбищенск, вторую уральскую столицу. В той книге была пара эпизодов, где белогвардейцы, контрреволюционеры пытались террором, в том числе пытками, устрашить красноармейцев, но добились того, что бойцы наоборот сражались до последней капли крови, не сдаваясь в плен живыми. Но я знал и то, во что всё это превратилось потом, на очередном витке спирали-истории. Я видел девочек-волонтёров, что приезжали к «ленточке», чтобы помочь бойцам справиться с ПТСР. Видел, во что превращались некоторые из тех студенток-психологов после первого, единственного дня в госпитале. Помнил глаза пацанов, которых наши «спецы» достали оттуда. Видел в этих глазах безумие и смерть. Потому что бывают травмы, после которых случается стрессовое расстройство. А бывает то, после чего не восстановиться, даже с самыми современными и эффективными препаратами и методиками. Потому что восстанавливаться там нечему. И в палатах лежали живые трупы.

«Как же я могу ему помочь после всего…» – рыдала, билась в моих руках психологиня, приехавшая «лечить и спасать». «Ты себе сперва помоги» – только и мог сказать ей я. Мы, хирурги и травматологи, лечили тела. Даже не так – мы сохраняли в них жизни. Души – не наш профиль. Но я насмотрелся с лихвой на тех, кому мне удавалось спасти жизнь, но не запытанную, до смерти замученную душу. Которая убивала и тело, и тех, кто был рядом. Война – иногда больно. Очень часто – грязно. И всегда страшно, очень страшно. И особенно – тем, что для многих из тех, кого она коснулась, война не кончалась никогда.

– Всё будет хорошо, родная, – я старался быть уверенным. – Мы с тобой врачи.

– Да толку-то, – вскинулась было она.

– Тут главное не то, что врачи, а что мы с тобой. И так будет дальше, – слова будто сами нашлись. Тяжёлые, неловкие, но зато предельно искренние. – Это война, Оксан. Тут очень много плохого, страшного, невозможного. Но это нужно просто перетерпеть, как бы ни было плохо.

Она смотрела на меня, широко распахнув серые глаза с солнечными ободками вокруг зрачков, в которых плясал огонёк керосинки. Она очень хотела верить.

– Мы просто устали. Устали умирать сами, устали хоронить друг друга. Это тяжело, родная. Вторую войну подряд – тебе, первую – мне. Но кто сдался – тот погиб. Тут не бывает по-другому. И будь ты хоть трижды железной Оксаной Палной, нужно просто иногда переключаться на что-то. Что-то простое и понятное, нестрашное. Вот свет, вот кофе, вот музыка. Это наш дом. И сколько бы это всё не продлилось, каждый миг – наш, и мы с тобой. Веришь?

– Верю, – эхом прошептала она.

– У нас с тобой семья, Оксь, настоящая. И ты, и я от этого давно отвыкли, поэтому сперва сами себе не верили, а потом начали изо всех сил бояться потерять это наше нечаянное счастье. А тут что ни день – то куча шансов: то бандиты, то шпионы, то бомбят, то на самолётах катают над зенитками… Но мы вместе, и будем вместе до самого конца, когда бы он не наступил. Я всегда буду с тобой. Веришь?

– Да… – глаза её светились. Но это были уже другие слёзы.

– Вот и верь. И кофе пей – остынет, – кивнул я на кружку.

– Остыл уже… Как ты странно говоришь, Вань. Будто три жизни прожил, всё знаешь, всё видел…

– Неа, – отмахнулся я. – Просто я физику в школе учил.

– А причём тут физика? – она даже растерялась, захлопав длинными ресницами.

– Ну как же? – учительским тоном начал я. – Вот вокруг нас война: холод, голод, вши и прочая зараза. И если постоянно находиться в этом холоде и думать только о нём – непременно помрёшь. Околеешь. Потому что на таком морозе и железо лопается, и даже стальные люди, типа тебя. А ведь ты же у меня ещё и горячая…

Комплимент был, признаю́, сомнительный, конечно, но она опустила глаза и даже чуть покраснела.

– Вот! А с такого перепада температур любого поведёт! – уверенно кивнул я.

– Вот ты б… Бойль-Мариотт! – резко подняла голову она. И в серых озёрах показались те самые долгожданные чёртики.

– Скорее, Гук, – продолжая тематику, улыбнулся я. – Помнишь закон его? Про силу упругости?

– Ты деликатен, как утюг, Николин! Ты на что намекаешь? – изогнула она бровь. Слёз в глазах уже не было и в помине.

– Да упаси Бог! Я прямо говорю, безо всяких намёков! – излишне энергично получилось возмутиться, как и хотел. – Против деформации работает сила упругости. Деформации разные бывают, от лёгких до катастрофических. Но тут главное – вовремя вспомнить про упругость!

Я с видом учёного лектора поднял палец. А потом передвинул иголку патефона на начало пластинки, ставя фокстрот заново. И, когда обернулся, увидел в глазах жены именно то, на что и рассчитывал.

– Закон Гука, говоришь? Как там было… Что-то про твёрдость и удлинение тела? – она сглотнула и провела рукой по груди.

– Ого! А у нас тут, я смотрю, образовался кандидат в отличницы? – улыбнулся я.

– Лучший и единственный кандидат! По боевой и политической! – она гордо вскинула нос.

– Тогда пошли зачёт сдавать, боевая ты моя. И политическая.

– По удлинению тела?

– Ага. А ещё по твёрдости и упругости!

Утром я катил её, весёлую и румяную, к воротам госпиталя. Рядом шёл Лёха, мальцевский парень. Коля отпросился с самого ранья в областную, к жене и сыну – Зина раздобыла где-то козьего молока, а ещё, там же, наверное, козьего пуху, и к нему – спицы. Откуда Плетнёва прознала о том, что Лида любит и умеет вязать, я не имел понятия, но в том, что мелкая моторика пойдёт ей только на пользу, не сомневался. А всякие там чепчики-пинетки будут очень кстати и малышу. Которого Коля записал в метриках, как Ивана Николаевича Чарного, поставив меня перед фактом. Светясь при этом, как тут говорили, «на сто свечей».

Во дворе было многолюдно, видно, что пришла если не вся наша сотня, то никак не меньше трёх четвертей. И народ всё продолжал подтягиваться, здороваясь, смеясь негромко в осенних утренних сумерках. Я видел, как говорила с другими женщинами Ольга Шиханова, помахавшая мне рукой, чем вызвала приступ многозначительного кашля у Оксаны. Видел, как оживлённо беседовали, склонившись над записями, тот пожилой военврач Боков из Куйбышева и Слава Коркунов, сидевшие на лавочке под старым клёном. Как смотрели за этим людским если не морем, то точно приличным озерцом с крыльца Покровский и Завиленский, словно капитан и боцман на мостике. И я не рискнул бы угадывать, кто именно был из них капитаном.

Мы почти добрались до крыльца, кивая недавним знакомым и перешучиваясь с давними. И в это время сзади коротко вякнул клаксон легковушки. Я обернулся.

Во двор въезжала чёрная Эмка. За рулём был незнакомый мне боец, и за стёклами не было видно ни звания, ни даже лица особо. Машина остановилась, и с заднего сиденья вышел Александр Васильевич Матросов, зам начальника облуправления милиции. Я нахмурился. А на руку, что сильнее сжала рукоять кресла, легла ладонь Оксаны. И пальцы её были ледяными и жёсткими. Всего на секунду, но эта секунда ужаса моей женщины не добавила мне ни позитива, ни здравомыслия.

Вторым из машины выбрался незнакомый мне мужчина, годам к тридцати, наверное, без головного убора, коротко стриженый, русоволосый, с густой сединой на висках. И с шикарными, явно ухоженными усами, тоже с проседью. Не подвитыми, по странной моде некоторых барберов, пижонскими кольцами, не квадратиком-щёточкой над губой, как у Чаплина или товарища Ворошилова, а прямо вот настоящими, казачьими, стрелами вразлёт. Росту усатый был приличного, в плечах широк, глаза имел с прищуром, но каким-то одновременно озорным, хитрым, шалым и грозным. На покрытой щетиной щеке был заметен шрам, кажется, от ножевого или даже сабельного, а на шинели – синие кавалерийские петлицы с чёрным кантом, на которых я различил по одной «шпале» и чаши со змеями. Военврач третьего ранга. Безоружный. Оригинальнее всего смотрелась почему-то «будёновка», заложенная за поясной ремень.

– Вовка⁈ – на голос, донёсшийся с крыльца я обернулся аж рывком. И не ошибся, узнав его.

Старшина Тимофеев, Гаврила Ильич, в синем больничном халате под наброшенной шинелью, не так давно начавший вставать и сразу же ходить, смотрел на усатого так, будто не верил собственным глазам.

– Дядь Гавря? – удивился в свою очередь и казак-военврач, до сих пор стоявший с видом несломленного узника: руки за спиной, лицо сдержанно-скорбное, как у человека, который готов стойко преодолевать тяготы и лишения.

– Вова⁈

А вот тут я, признаться, слегка опешил.

Потому что после старшины этого усатого арестанта окликнули хором темноволосая Ольга из Иркутска и… стальная Оксана Пална, моя жена.

Глава 24
Кого⁈

– Гаврила Ильич! Ты, раз уж один хрен взялся режим нарушать, что скажешь про него? – спросил я Тимофеева.

– Это ж Вовка… Владимир, Войлошниковых сын, батька его, Олег, кум мне. Сами он с Карлука. Окончил в Иркутске военно-фершалскую школу, – разведчик докладывал размеренно, без лишних слов, прерываясь на вдохи. Всё-таки силы после того серьёзного ранения возвращались не так быстро. – Тама отметили его способности, рекомендовали в институт, в Томск. Выучился людей не только рубить да сечь, но и резать. И шить, как ты сам.

Народ подходил ближе, с интересом глядя на необычную ситуацию. А я видел, как зарозовели чуть уши жены. И с какой тревогой переводила глаза за круглыми очками с усатого на Трофимова та иркутская Ольга.

– Два года тому на Карельском перешейке встренулись с ним. Еле узнал парня, здоровый вымахал, да только седой уж, – продолжал Гаврила, умудряясь сочетать неспешную сибирскую обстоятельность и привычку говорить только самое важное. – А та зима-то была не хлеще ли наших. Он меня тогда на себе вынес, Вань… То есть товарищ Николин. С той стороны пушек подвезли, госпиталь полковой в дым вторым залпом пустили по ветру. А Вовка санитарную сумку подхватил, как кровь из ушей идти перестала – и вперёд.

Я смотрел в серые глаза казака-хирурга. Он взгляда не отводил. И только по скулам и вискам было видно, что хвалиться на людях привычки не имел. Но пока, видимо, правду говорили. И этот жест, каким он потёр ухо, скосив глаза на пальцы, словно ожидая увидеть кровь… Я отлично знал такой жест. Я сам так делал.

– Та падла с дерева дырку во мне сделала, в полкулака. Он зашил. Прямо там, в сугробе, под пулями, – Тимофеев зябко повёл плечами.

– Я рядом была. Сама хотела за Гаврей полезть, не пустил Вова, прямо за шкирку с бруствера сдёрнул назад, – неожиданно включилась Оксана. – Я ассистировала. Рука твёрдая, глаз верный. Он хороший хирург, Ваня, очень хороший.

Я молчал. Зная, как трудно оперировать после контузии. В снегу под обстрелом и огнём финских снайперов не пробовал, но, думаю, тоже хорошего мало. Только вот пока было непонятно, зачем его привезли сюда, да ещё и сам Матросов… А ведь тут же где-то ещё наверняка ошивался… инспектировал, то есть, товарищ Браверман…

– Вовка! Вовка, пропащая душа! – ну конечно, как же это можно допустить, чтобы что-то в «четырёхсотом» произошло без личного деятельного участия капитана Козырева!

Тот как раз вышел из коридора, запахивая поплотнее шинель. Под которой поблёскивал на перемотанной ноге спицами ЧКС-41. Один из первых.

– Товарищи милиционеры, капитан госбезопасности Козырев, – весомо представился он, осторожно спускаясь по ступенькам. – А ты, Гавря, иди в тепло уже, нечего потроха-то студить на сквозняке. Лишнюю работу Николину только сделаешь, а ему и так, вон, башки-то не поднять. Товарищи милиционеры, я готов поручиться за товарища военврача третьего ранга Войлошникова! Мы воевали вместе, я знаю его как человека бесстрашного, преданного делу партии!

Казак смотрел на блестящие на ноге капитана обручи с интересом, но, кажется, с сугубо профессиональным.

– И я! – неожиданно звонко воскликнула Шиханова. – Я была при… инциденте, в результате которого товарищ Войлошников попал к вам. Он за меня заступился! Там не так всё было, он защищался!

Казак чуть дёрнул усом, ничем прочим своё отношение к происходившему не проявив. Вероятно, не имел привычки, чтоб за него тоже вступались.

Вот это новости… Мне, в принципе, и слов Оксаны с Гаврилой Ильичом за глаза хватило бы, чтоб начать помогать усатому. А он, выходит, не только врач хороший, но и мужик правильный. Только вот ещё и суток не прошло с того времени, как я обещал Николаю Сергеевичу никуда не встревать. И он, судя по лицу на «капитанском мостике» думал сейчас о том же самом. Это я отметил, когда внимательно посмотрел на Дмитрия Григорьевича. Давая понять, что от второй подряд поддержки старшего товарища не отказался бы. Всё-таки, зам начальника облуправления милиции – не тот случай, когда стоило рисковать. А Завиленский, если я не ошибался в нём, мог помочь без риска.

И не ошибся. Хоть вышло всё не совсем так, как я предполагал.

Военврач первого ранга что-то негромко сказал Покровскому и шагнул к ступеням. Обогнал Козырева, шагавшего медленно, весомо, как экскаватор, который почти добрался до последней ступеньки. И направился к машине.

– Товарищ майор, – начал было он, но тут от ворот раздался голос, которого услышать этим ранним утром я точно не ожидал.

– Дима, друг мой ситный! Говорю же – маленький городок-то у нас, свидимся непременно! Вот и свиделись! – часто, по-стариковски, тараторил, выходя из-за новых, недавно установленных взамен уничтоженных взрывом, ворот, товарищ Дед. И чесаться под коронками сразу перестало. Как отрезало.

– Андрюшка, чёрт ты старый⁈ Ну точно, ты! Сто лет – сто зим! – моментально подхватил неожиданную манеру общения Завиленский, ускоряя шаг.

Старики обнялись в паре шагов от милицейской Эмки. И глаза у всех, кто стоял рядом, были такими же круглыми, как её фары. И очень тихо было кругом, только два дедушки, хлопая друг друга по плечам, несли какую-то сообразную встрече двух старых друзей ахинею про двадцать четвёртый, Бухару, про Харьков тридцать второго. Я потёр шею под воротником шинели, разгоняя кровь. Не помогло.

– Александр Васильевич, отдай мне на поруки казака, а? Я с него подписку стребую, чтоб «по первому требованию явиться», и «об невыезде» тоже, – не убирая руки с плеча Завиленского, обратился к Матросову Березин. И я видел, что глаза его враз стали куда холоднее и твёрже.

– Думаете, Андрей Ильич? – кашлянув, провёл широкой ладонью по бритой голове тот.

– Уверен! – горячо заверил его Дед. Только холодно.

– Ну, раз он такой насквозь положительный, героев спасает, за женчин вступается в поездах… – казалось, милицейский майор искал формулировку, но та никак не находилась.

– Вот именно! – подхватил Березин, не меняя остроты прищура. – А также в связи с тем, что по военному времени каждые золотые руки у нас на счету. И что в госпитале тут полно для них, для рук тех, работы. И что для прохождения обучения товарищ Войлошников был откомандирован через отдел кадров Особого отдела НКВД СССР по Уральскому военному округу.

Тишина на предгоспитальной площадке стала какой-то уж особенно ощутимой, тяжелой такой. Я заметил, как Козырев, как раз отводивший в сторону ногу для следующего шага, повернулся на пятке, выполнив разворот на сто восемьдесят, и направился обратно к ступеням. Кажется, стараясь не спешить, но всё равно двигаясь быстрее, чем шёл к машине. Наверное, поняв, что его помощь точно не потребуется.

– Ну, если в таком разрезе… – выпрямился Матросов, – принимайте на поруки вашего бузотёра. Думаю, предпишут ему исправительно-трудовые работы соответствии с образованием и навыками, здесь, в «четырёхсотом», под командованием товарищей Николина и Покровского.

Он перевёл взгляд с меня на Николая Сергеевича. Мы кивнули совершенно одинаково, потому что взор был тоже тяжёлым, как тишина вокруг. Как крепкая и твёрдая рука трудовой милиции.

– Поехали, Серёжа, дел вагон, – пробурчал Александр Васильевич, кивнув старикам, так и стоявшим рядом. Нам с главврачом кивать не стал. И слава Богу.

День летел пулей. Хотя, скорее очередью из «Максима».

Сперва обход, растянувшийся на два часа, где изучили все, имевшиеся в наличии, чужие ноги в аппаратах ЧКС-41. После – ещё час ответов на вопросы, каждый из которых записывали. Я слышал в группах голоса: «Пиши чётче, нам же всем потом у тебя переписывать!». Ну да, народ взрослый, нашли тех, у кого почерк получше, чтоб потом, вечером, без спешки переписать себе и ещё раз обсудить – мы тоже так делали. И только один важный военврач первого ранга ни к какой группке не примыкал – студенты как-то сразу расходились в разные стороны, стоило ему появиться рядом.

Потом марш-бросок до вокзала, где еле успели до прихода эшелона ознакомиться с работой подъёмников и блоков. Порадовали ненашевские, принеся не то несколько экземпляров, не то на мимеографе-ротаторе размноженные копии с описанием и даже чертежом. Я сперва было удивился, а потом вспомнил, что листовки с одинаковым содержанием большими тиражами стали делать ещё до Революции, поэтому какой-то троюродный дедушка ксерокса или ризографа вполне мог уже и существовать. Но полиграфия и прочие типографии сроду не были в перечне моих интересов. Зато Браверман изучал внимательно, дотошно, и выданный ему листочек после сложил аккуратно вчетверо, убирая во внутренний карман. Явно имел привычку обращения с документами. И умел «давать бумаге отлежаться».

После того, как совершенно обалдевший от такой кучи увиденного на привокзальной площади людей в белых халатах товарищ Панасенко отогнал свой военно-санитарный поезд, а все раненые, кроме семи человек, отправились в «четырёхсотый», мы организованной группой, но уже без такой спешки, направились в школу.

– Семь! Семь человек, Толя! Четыреста ранбольных пришло, для «тяжёлых» там всего сто сорок семь мест, я эти поезда знаю. И из них, из «тяжёлых», всего семь! Меньше пяти процентов! А от общего поступления – вообще меньше двух! – громко шептал кто-то позади, пока я и Слава Коркунов объясняли усатому казаку и державшейся с ним рядом Ольге недавнюю операцию. Там всё было быстро, не было времени на лекции и даже комментарии, но эти двое, как и другие, шагавшие рядом, продолжали задавать очень правильные вопросы. И понимали, что стали свидетелями не какого-то антинаучного «Николиного чуда», про которые уже наслушались, а просто хорошей, профессиональной и успешной работы. И, я видел по горевшим глазам, точно собирались освоить и это. Видел и кислое лицо Акима Михайловича, шагавшего чуть в стороне. Он полдня сновал между сортировкой и операционными, постоянно строча что-то в блокноте, пару раз едва не попав под носилки, которые санитары таскали бегом. Но стоя у столов, моего или соседних, хранил молчание, пусть и с надменным выражением. Мне было не до него.

Потом была лекция про ацидофилин, в строгом соответствии с учебным планом. Читал её тот самый профессор, который не стал кобениться, как сказала Оксана, в отличие от Зарубина. Пожилой учёный, больше учёный, чем врач, иногда увлекался, проводя аналогии или вспоминая случаи из практики. Но в основном было интересно, хоть народ и косился часто на меня. Я сидел на втором ряду, возле Завиленского, и прилежно конспектировал. Об этом с профессором тоже был уговор – не прерывать и не поправлять его во время лекции, но непременно сообщить, если замечу что-то, что можно поправить. Браверман сидел на первом ряду, и лицо имел ещё кислее, чем все молочно-кислые продукты вместе взятые.

– Володь, тебе вещи вернули уже? – спросил я у казака-хирурга, выходя на крыльцо школы имени Пирогова.

Основная масса студентов уже разошлась по домам, несколько групп остались мучать профессора, кто-то сразу пошёл дежурить в «четырёхсотый» – графики были составлены в первый же день, и ни один врач не отказался от работы. Потому что каждый знал – там можно и нужно было проверять свежеполученные навыки на практике. Они пока ассистировали Ильиной, Покровскому и Гранину, но через день-другой вполне могли начать оперировать самостоятельно. О том, как вырастет от этого пропуская способность госпиталя, было страшно даже думать.

А вот усатый и Ольга почему-то стояли на крылечке, будто ждали кого-то.

– Нет, – ответил он и чуть поморщился.

– Чего, там ценное что-то было? Чего с лицом? – насторожился я.

– Ценного там – только шашка, пистолет да бумаги. А с лицом… Не знаю, почему, но вот именно этот вариант имени почему-то никак не принимаю, – он развёл руками чуть виновато. – Вова, Вовка, Вовчик даже, но только не Володя, ёшки-матрёшки.

– Прости, не знал, – улыбнулся я. – Так чего с манатками?

– Манатки пока в органах отдыхают, – улыбнулся и он. – Видать, не к спеху им там всякое хулиганьё обеспечивать, занятые люди. А то и вовсе решили, что сдали казака на казённый кошт госпиталю – и привет. Так что у меня пока, как у латыша…

Он кашлянул и виновато покосился на Ольгу. Та только фыркнула, вероятно, зная поговорку целиком.

– Может, в гости зайдёте? – удивил я, кажется, даже сам себя. – Мы с женой вон там живём. Соседи люди приличные, приставать не станут.

Оля рассмеялась как-то особенно чисто и искренне. Это кем надо быть, чтобы к такой лезть нахально, да ещё в поезде? Нет, Вову я определённо понимал.

– А не стесним? – по тону не было понятно, чего он больше опасался – стеснить или того, что приглашение сейчас отменится, Ольга пойдёт в общежитие, а он… Тоже куда-то пойдёт. Но в другую сторону. А по глазам его было видно, что не хотел.

– Две комнаты у нас. Для двоих вроде как много, но, сказали, меньше семейным не положено.

– А кудряво живут в Тамбове, – присвистнула Шиханова, тоже удивив.

– А то, – согласился я. – Ну чего, по коням?

– А где тут это… Ну, базар там или гастроном по дороге есть? – насторожился казак.

Ну да, я и сам не любитель ходить по гостям с пустыми руками.

– Пошли за мной. Латышей принимают без гостинцев, с одной душой, – хмыкнул я, махнув рукой. И так, втроём, направились к дому.