Текст книги "Товарищ военврач V (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Командарм слушал молча, хмуро.

– И вот Родина начинает пополнять ряды инвалидами. Боевыми, обстрелянными, опытными, но… – Березин поморщился, словно у него сердце закололо. – Но однорукими. Моё личное мнение такое: таких лучше занимать работой в тылу. Заводы, что сейчас эвакуируются за Урал, будут нуждаться в опытных и проверенных товарищах. Которые проливали свою кровь, борясь с врагом. Которые понимают важность службы, знают цену каждому патрону и снаряду, не говоря уж о танках и самолётах. И слова «порядок», «дисциплина» и «коммунистическая ответственность» для них – не пустой звук.

– Они ни для кого не пустой звук, – едва ли не прорычал Ершаков. И мычание из жёлто-белого шара позади Андрея Ильича звучало похоже.

– Ты, Филипп Афанасьевич, человек опытный, долго и трудно воевавший. Я тебя за советскую власть агитировать не хочу и не буду, – майор госбезопасности отвечал командарму твёрдо и по-прежнему уверенно. И с прежней болью в голосе. – И про работу, мою и нашего наркомата, говорить тоже не буду. Но так скажу: есть элементы, которые спят и видят, как бы навредить. Своей Родине, которая напрягает все силы в борьбе. И борьба с такой мразью в тылу ничуть не менее важна, чем на поле боя. Они, поля те, у нас с тобой разные. Правила ведения боевых действий на них тоже разные. А вот война одна. И Родина одна.

Брови сероглазого разошлись чуть от переносицы, разгладив две глубоких, будто рубленных, вертикальных складки между ними. Спорить с сотрудниками НКВД, в особенности начальниками, опытными, матёрыми, он не любил. А с Березиным их слишком давно и слишком многое связывало, причём именно такое, о чём сейчас говорил Андрей Ильич. Война опять была на всех одна. Как и Родина. С койки товарища Костенко донёсся глубокий и тяжёлый вздох. Воздух прошёл сквозь бинты с шипением.

– Андрей Ильич, срочное! – влетевший Мальцев не начал с положенного «Разрешите обратиться к товарищу майору», сразу вручив Деду листок. Который тот едва не вырвал из его пальцев, обернувшись резко, по-змеиному.

– Областная? Да как же пропустили-то⁈. так, поступила… оперирована… осложнения… – он проговаривал некоторые слова вслух, будто помогая себе самому понять то, что было написано в записке. Или поверить в это.

– Ваня! Лиду нашли! – гаркнул вдруг товарищ Дед, да так, что дёрнулись оба генерала.

Глава 6
То, чего не может быть

Николин, в отличие от старших товарищей и даже Мальцева, на крик не среагировал никак.

– Да чего блажить-то так, Андрей Ильич⁈ – возмущённо выдохнул командарм. – Он же глухой, как пень!

– Ну да, ну да, – не глядя на него, Березин уже обега́л койку Костенко. Склоняясь над спавшим подопечным, пряча в нагрудный карман второй листок, полученный от Мальцева, тот, который он не читал вслух, даже выборочно.

Резануло в боку. Я замычал и затряс головой. Что такое⁈ Город снова бомбят⁈ Но кроме чёртова гула в голове ничего нового не услышал. Значит, надо было смотреть. И я открыл глаза.

Прямо над собой увидел вытаращенные глаза Березина – это он тряс меня и что-то орал, быстро, громко. Я чувствовал капельки слюны, летевшие мне в лицо, и видел, что товарищ Дед выглядел уставшим куда сильнее обычного. Вон, даже небритый, кажется, первый раз за всё время, что я его знал. Но и ошарашенным настолько старый чекист был на моей памяти впервые. Я потряс головой, от чего в ней только загудело сильнее, и пальцем изобразил на ладони, будто пишу. Он хлопнул ресницами и закрыл рот. И ещё раз моргнул. Как по волшебству вернув лицу собранность, а блёклым глазам – стальной блеск. И протянул мне листок.

Буквы, сперва ровные, написанные твёрдой рукой врача, какие-то удивительно чёткие и даже по-старинному изящные, начали складывались в слова привычно. Но с каждым новым словом становилось всё хуже.

«Беременная… поступила в губернскую больницу 12/XI/1941… стремительные роды… осколочное ранение брюшной, повреждение матки, массивное кровотечение, угроза отслойки… касательное ранение тонкой кишки… ушитие матки… асфиксия плода… давление стабилизировано… плод жив».

Я прочитал ещё раз, заново, моргая всё реже. Листочек начал подрагивать в пальцах.

«Температура 38,7 на третьи сутки… симптом Щёткина… вздутие…». Внизу стояла подпись: Вамберский В. Ф. Эта фамилия с инициалами не говорили мне ничего. В отличие от грамотно, пусть и кратко описанной клинической картины послеоперационного перитонита или предперитонита. Хотя какой там к чёрту «пред»… А симптом Щёткина – это, наверное, привычный «Щёткин-Блюмберг», когда при нажатии на брюшную стенку и быстром отдёргивании руки врачом у больного усиливается и без того резкая боль в животе. Признак раздражения брюшины и, скорее всего, воспаления.

– Поехали, – сказал я, скидывая ноги на холодный пол.

У крыльца ждала машина с Саней Паньковым за рулём. Он, судя по губам, что-то говорил. Я молча кивнул и нырнул на заднее сидение, двигаясь быстро, подталкиваемый жёсткими, как доски, руками Березина. В сиденье нас вжало обоих одновременно и одинаково.

Мысли под монотонный гул тянулись ровно. Какая-то важная там у них, наверное, для НКВД беременная. И врач, вероятно, хороший – я читал, что в середине двадцатого века чаще всего подобные истории заканчивались ампутацией матки. Товарищ с фамилией господина, некто Вамберский В. Ф., проявил гуманизм и неожиданный, не характерный для военного времени органосберегающий подход. Наверное, гражданский доктор, старой школы. И не его вина, что или сопутствующее повреждение проглядел, или что шов начал «травить». Со здешним-то шовным, даже хвалёным «ленинградским», такое случалось. Значит, нужна повторная лапаротомия. А с такой кровопотерей это чревато…

Березин открыл свой дурацкий портфель, пока нас перестало на несколько секунд подкидывать на диване, и вытащил ещё какие-то бумаги. Ну да, не словами же со мной разговаривать. Я принял их, думая, что там будут какие-то детали по раненой. Но с первых строчек понял, как ошибался.

На бланках Всесоюзного института экспериментальной медицины им. А. М. Горького при Совете Народных Комиссаров СССР заведующей отделом химии микробов и иммунитета Ермольевой З. В. и заведующей лабораторией антибактериальных агентов Якобсон Л. А. были изложены поэтапно проведённые работы по получению пенициллина. Даты и объёмы проделанных исследований и изысканий поражали – вряд ли это было возможно в принципе. Но результат был, на последнем листе, на строгом бланке другого ведомства. И визы на нём стояли такие, что сомнений не оставалось – для этих невозможного не было. А мне, кажется, вскоре предстояло расписаться ещё в нескольких документах о неразглашении. Но главным было не это.

Выждав, пока снова станет меньше трясти, я сунул Березину почти под нос последний листок. Ткнул пальцем в нужную строчку. Он сощурился дальнозорко, чуть наклонив голову и кивнул. И достал из того же чудо-портфеля пузырёк, обёрнутый в бумагу!

Пальцами, которые снова, кажется, начали дрожать, я принял флакончик с притёртой пробкой, и развернул листочек-обёртку. Он! Это он, пенициллин! Осенью 1941 года, полученный в советской лаборатории, миновав месяцы проб и ошибок, бессонных ночей, изматывающей работы биологов, химиков, лаборантов! И получен уже промышленным способом – вот тут же номер партии через дробь указан, первый! Значит, всё было не зря. Значит, лекарство вот-вот пойдёт во фронтовые госпиталя, и выполнять директиву «вернуть в строй не менее 80%» станет более реально. И плевать-то мне с высокой колокольни на то, какими острыми глазами, буквально прожигая мне правую щёку, смотрел на меня сейчас товарищ Дед, и на то, что он при этом думал, глядя на моё лицо. Которое почти всегда было привычно хмурым, а сейчас сияло, наверное, от счастья, почти как вчера, в палате, после поцелуя Оксаны.

Березин протянул левую руку ладонью вверх, видимо, требуя препарат обратно. Но я быстро закрутил головой.

– Там у раненой гнойный перитонит! Иначе не спасти! – пытаясь быть максимально убедительным, сказал я.

Судя по тому, что дёрнулся даже Паньков, получилось быть максимально громким. Андрей Ильич поморщился и махнул рукой. Оставляя в моих пальцах надежду на спасение неизвестной женщины.

Корпуса́ областной больницы, поименованной в записке незнакомым мне пока товарищем Вамберским «губернской», находились в другой части Тамбова, за Вознесенским собором, на перекрёстке Московской и Моршанской улиц. Я там до сих пор ни разу не бывал, но зато довелось не раз видеть другие лечебные учреждения, и здесь, и в прошедшем для меня будущем. Логика расположения зданий и отделений везде была примерно одинаковой, поэтому и тут заблудиться вряд ли вышло бы, даже не будь со мной провожатых с улицы Энгельса. Но они были, как был и ведомственный автомобиль, влетевший на территорию больничного городка с юзом. И вставший колом у нужного крыльца старого трёхэтажного корпуса из красного кирпича, так, что я долбанулся лбом в спинку сиденья водителя. Но драгоценный пузырёк, конечно же, не повредив и не выронив. И пальцы больше не дрожали, вовсе. Раз меня привезли делать мою работу – значит, я её сделаю.

По ступеням взлетели в холл, светлый и просторный, куда шире нашего, в «четырёхсотом». Две сестры, дожидавшиеся, видимо, именно нас, что-то говорили, Березин что-то им отвечал. Наверное, доводил до личного состава, что доставленный консультант по гнойной хирургии – вот этот самый молодой парень, контуженный и глухой, как тетерев. По крайней мере, лица у сестричек сразу стали похожими: одинаково вытянулись и отражали примерно поровну сочувствия и недоверия. Но недолго. Во-первых, мы пролетели мимо, почти не сбавляя скорости, а во-вторых, недоверие в органам тут явно не поощрялось.

В операционную Дед не пошёл – только заглянул и что-то, наверное, крикнул или скомандовал бригаде, уже занимавшей места у стола. Я сразу кинулся мыться, удивив санитарок – не каждый раз руки к тебе протягивает гражданин в больничной пижаме. Но, к чести их, сориентировались коллеги быстро. И мне предстояло заданный темп поддерживать.

– История? – стараясь говорить потише, спросил я.

Старшая из двоих кивнула и отбежала в сторону, чтобы почти сразу вернуться с бумагами. Я пробежался глазами, продолжая остервенело тереть кисти и предплечья щёткой. Температура поднялась почти до сорока́. Судя по записи – сделали её совсем недавно, даже чернила подсохнуть не успели, вон, смазались чуть. Значит, данные актуальные. А вот ситуация поганая.

Руки обожгло и тут же заморозило – дезраствором ливанули щедро. Перчаток не дали, но я тут, в страшном сорок первом, уже почти привык к тому, чтобы выходить против безносой с голыми руками. Надеясь только на собственные знания, навыки, память… и старое доброе советское железо. Материализм, привычный всем здешним, и вполне характерный для меня ещё по той жизни, редко подводил, и я старался всегда руководствоваться именно им. Для хирурга очень важно мыслить рационально. У меня получалось почти всегда, даже когда резать и шить приходилось детей, стариков, молодых калек. С Оксаной вот только совсем недавно подвёл материализм – её по всем здешним правилам следовало бы сходу списать в «двухсотые». Зато не подвело тогда что-то другое, от материализма далёкое, и моя жена была жива. В отличие от… Нет, об этом сейчас даже думать нельзя!

Подходя к столу, я ожидал чего угодно. Но только не этого.

Под маской с эфирно-хлороформной смесью было бледное лицо нашей Лиды! Лиды Чарной! Которую мы все считали убитой при бомбёжке!

Так! Спокойно. Дышим и думаем. Чудеса, может, и случаются. Товарищ Дед мог, наверное, и ошибиться. Или разыграть какую-нибудь одному ему известную и понятную комбинацию. Но для моих дальнейших действий, как и для того, будет ли Лида жить дальше, всё это не имело ни малейшего значения. Мне нужно было просто делать свою работу, опять, как обычно. Или лучше.

Я потряс головой, будто проверяя, хорошо ли завязана маска на лице. Обвёл взглядом бригаду, смотревшую на меня без радости, надо полагать, с самого моего появления в их операционной.

– Здравствуйте, коллеги, – надеясь, что не стану орать, сказал я.

Пожилой мужчина возрастом, наверное, ближе к Березину, а то и постарше, и чернобровая женщина, явно старше сорока, скорее к пятидесяти, сдержанно кивнули в ответ. Сёстры, стоявшие у стола, повторили жест.

– Есть ли снимки? – без особой надежды спросил. Откуда бы? Это же не травма, а акушерское, к чему тут рентген? Но пожилой удивил, кивнув на рамку.

Снимок был очень неплохим. До шедевров Леонида Ильича из нашего «четырёхсотого» ему было далеко, конечно, но с задачей он справился. Свободный газ под диафрагмой я увидел и на нём. Да, погано. Но пока не смертельно.

Ощупал живот. Он был щедро залит йодом, так, что почти не видны были тёмные полосы свежих атрофических рубцов, стрий, в простонародии – берёзки растяжек. Так и кожу сжечь недолго. Хотя, тут не о коже надо бы думать, конечно, а о том, как точнее определить у загруженного пациента, где именно у него болит. Но симптомы локального напряжения никто, конечно, не отменял, как и рефлекторные мышечные сокращения. После кесарева, проделанного, судя по шву, филигранно, началось воспаление. Дело оставалось за малым – убрать источник. И не дать Лиде умереть во второй раз.

– Готовим тёплый физраствор, много. Начинаем вводить глюкозную смесь. Иду на релапаротомию. Работаем!

Не знаю, удалось ли справиться с голосом, нет ли – это меня волновало в последнюю очередь. В первую – то, чтобы Колин сын не остался без матери.

Брюшную полость вскрыл широким срединным разрезом. Зажимы вставали на сосуды мгновенно, не давая Лиде потерять ни капли лишней крови. Эти незнакомые мне мужчина и женщина свою работу знали и делали её великолепно. Так, вот и причина воспаления: несостоятельный шов на матке. Хороший, двухрядный, но всё равно как-то разошёлся почти на полтора сантиметра, и через этот дефект в брюшину поступало инфицированное содержимое. А Лиде невероятно повезло, как и малышу – осколок не задел крупных сосудов. Иначе шансов бы не было. Я обработал полость матки, наложил новый шов, тоже двухрядный. Да, оставался риск ишемии, но со здешним шёлком ничего другого придумать было невозможно. Стоп! Это ещё что?

Я дёрнул головой, и лампа приблизилась к ране. Да, это не наши новые рефлекторы, которые давали света больше, почти как нормальные бестеневые лампы будущего. Но разглядеть удалось: небольшое повреждение подвздошной кишки, сквозь которую осколок прошёл навылет. Но участок был ушит «на живую» и теперь некротизировался. Да, плохо быть глухим – наверняка пожилой хирург рассказал бы мне это по ходу операции, а не указывал пинцетом, куда следовало присмотреться повнимательнее. Но тут уж ничего не попишешь. Хорошо, что вообще жив остался. Хорошо, что все живы остались. И надо сделать так, чтобы хотя бы в этом смысле ничего не поменялось. И наплевать, что за высокими окнами ноябрь сорок первого. Как там говорят у нас, в «четырёхсотом»? «У Николина не умирают»?

Перед глазами возникла бумажка: пульс 90, а/д 90/60, стрелочка вниз. Так, пора заканчивать. Участок кишечника ушил однорядным инвертирующим, не обращая внимания на то, как поднялись к самым шапочкам брови врачей, пара седых и пара чёрных. Эти двое работали так слаженно, будто провели вместе не одну тысячу операций. До тех пор, пока к ним за стол чекисты не приставили дурачка в полосатой пижаме под халатом, который работал странно, непривычно, непонятно. Но с молниеносностью военного хирурга, и с такой же эффективностью.

– Ушиваем, здесь ставим дренаж, – вроде бы, нормально сказал, не дрогнули иглодержатели у них. Хотя с их-то опытом…

Пока женщина закладывала резиновую трубку, сполоснул руки и подошёл к столику со шприцами и заветным пузырьком.

– Хлорид натрия ноль-девять или дистиллированная вода, стерильные, – сказал в пространство, не зная, кому именно адресовать запрос.

Санитарка постарше показала ампулу. Я кивнул. Она надпилила носик, сломала осторожно и набрала в шприц.

Так, по порядку. Судя по маркировке и количеству единиц действия в препарате, весь объём мне не нужен, хватит и трети.

На коричневой бумаге, в которой, видимо, принесли из автоклава инструменты, разделил шпателем порошок на три условно равных кучки. Да, плюс-минус два-три лаптя, но у меня за спиной лежала прооперированная Лида. Разрез, сделанный моей рукой на её животе становился меньше с каждым швом. Но гарантии того, что это поможет, без антибиотика не было никакой. Да, мы привычно распылили стрептоцид, да, до этого промыли тёплым физраствором. Но этого совершенно точно было недостаточно. Значит, надо было работать дальше.

Порошок оказался белым, чуть отдавая в желтизну. Значит, степень очистки высокая – первый, полученный Ермольевой, был почти не очищенным и часто давал резкий скачок температуры, который почти наверняка добил бы Лиду. Я развёл треть препарата. И попросил жестом ещё две ампулы. В новый шприц, самый маленький из имевшихся, набрал всего одну десятую миллилитра, разведённого в дозировке «один к ста», и ввёл внутрикожно. Реакции за отведённое время не последовало. О том, что я стал бы делать, начнись у неё анафилактический шок, старался не думать.

Весу в Лиде было от силы килограммов пятьдесят. Перитонит и потенциальный септический шок в анамнезе. Значит, первую дозу нужно сделать ударной, дальше поддерживать дробно. Как раз должно хватить. Один кубик ввёл в трубку дренажа для орошения полости, оценив попутно, как быстро и красиво работала эта пара врачей старой школы.

– Большое спасибо, коллеги! Мы закончили, – привычно, но по-прежнему стараясь контролировать голос, сказал я.

И отошёл от стола, на котором жила и дышала Лида Чарная. Жена моего друга Коли. У которого чудесным образом появился шанс перестать быть вдовцом.

Глава 7
Все лучшее – детям!

«Вы сможете осмотреть новорожденного, коллега?» – прочитал я на бумажке. Почерк был быстрым, угловатым, и на краю осталось пятно крови. Видимо, женщина писала, ещё не успев вымыть рук. Значит, и с малышом тоже не всё ладно. Даже очень.

Я кивнул, выпрямляясь и отодвигая схему лечения новым в этом времени антибиотиком, пока не изученным и не апробированным. Там уже была указана доза, введённая внутриоперационно, составлен план на второй-третий дни, и на период с четвёртого по седьмой, с поэтапным снижением дозировки. Шагнув вслед за выжидающе смотревшей на меня врачом, заметил, как над записями склонился пожилой, поглядывая временами на шприцы и флакон. Из которых не пойми кто, буквально вброшенный в его операционную майором госбезопасности, ввёл прооперированной им женщине не пойми чего.

Он лежал в отдельной палате. Для переполненного корпуса, бо́льшая часть которого тоже была занята ранеными, доставляемыми с фронта, это было неожиданно. Но говорило о том, что ребёнок очень слаб, и его нахождение в общей палате с другими малышами смертельно опасно и для него, и, возможно, для них.

Я подходил осторожно, понимая, что не акушер и не неонатолог, и что весь мой опыт общения и работы с новорожденными сводился к «базовому минимуму» – принять роды, оценить состояние и жизнеспособность плода, возможно, провести реанимационные мероприятия. Дети не были моим профилем. Тем более такие…

Осмотр, сперва визуальный, не радовал совершенно. Да откровенно пугал, чего уж себе-то врать? Сухие и горячие кожные покровы с характерным «мраморным» рисунком и мелкой геморрагической сыпью на животе и спине. Склера и кожа желтушного оттенка, яркого, выглядевшего страшновато. В области носогубного треугольника – бледноватый цианоз, синюшность. Движения вялые, говорившие о резком снижении мышечного тонуса. О нём же сообщала и классическая картина «симптома лягушки» – малыш лежал на спинке, согнутые в коленях ножки развёрнуты друг к другу подошвами. Выраженный мышечный гипотонус. Вспомнился тот мой неожиданный тёзка-«крестник» из Малых Вербок, правнук орденоносного предколхоза и внук героического начальника эшелона, товарищей Панасенко. Он, хоть и родился синим от асфиксии, быстро пришёл в себя, закричал, начал сучить ножками. Этот, жёлтый, аж оранжевый, почти не шевелился. И был меньше. И шансов имел меньше. Гораздо.

– Пульс, тоны сердца, дыхание? – стараясь шептать, спросил я у женщины.

Она протянула руку к сестре, стоявшей навытяжку рядом, и та передала записи. Строго у них тут, в губернской-областной. Хотя, теперь каждая больница Тамбова – военный госпиталь, с военной же дисциплиной. Потому что война. Пусть и жертвы у неё разные – рваные-стрелянные, или вот такие, с неонатальным сепсисом.

Температуру измеряли всего четверть часа назад, намерили 39,8. Поверхностное дыхание, семьдесят вдохов в минуту. Пульс наполнен слабо, сто восемьдесят. Дальше можно было не читать.

Малыш дёрнулся, и его вырвало околоплодными водами с примесью желчи. Я протянул руки, дождавшись, когда сестра оботрёт его салфеткой. Горячий! Живот вздут. Указал пальцем, надеясь, что чернобровая поймёт, и не ошибся – она повела кистями в области низа живота и скрестила руки перед собой. Стула не было. Перистальтики нет. Есть токсическая гипербилирубинемия, есть гипертермическая форма сепсиса. Инфекция, занесённая с кровью матери или при аспирации околоплодных вод, прошла инкубационный период и вошла в генерализованную фазу. Ощупал головку. Так и есть – родничок напряжён. Имеем все шансы на отёк мозга и ожидаемую в таких случаях судорожную готовность. А из плюсов – высококлассную врача-акушера, и сестру явно не из последних – я видел, как двигались их руки, с какой любовью и заботой они прикасались к малышу. Видел и то, что на прикоскновения тот почти не реагировал. Но были и ещё плюсы. И если это были последние чудеса, которыми Вселенная, или Бог, или кто там отвечал за невозможное, готовы были со мной поделиться в обеих жизнях – я заберу их все. Я сделаю всё. И всё остальное тоже сделаю. Но этот мальчик должен выжить!

«Принесите пузырёк с лекарством из операционной. Туберкулиновые шприцы. NaCl 0,9% для инъекций» – написал я быстро прямо на странице истории. Сестра кинулась к шкафчику, вынимая ампулы и шприцы. Женщина сорвалась с места, выбегая из палаты. Говорить я ничего не стал. Судорожная готовность у новорожденного означала, что от любого внешнего раздражителя малыш мог забиться в припадке. Который был совершенно точно лишним.

Стратегия родилась сама. Прежний вариант: стартовая нагрузка и дальнейшее дробное введение. Продолжительность, вероятно, будет дольше, дней десять как минимум. Может, пара недель, для исключения рецидива резистентными штаммами. Интервал введения стоит увеличить – почки новорождённого работают хуже, чем у взрослого. Суточную дозу из расчёта указанного веса – два восемьсот – возьмём в 20 000 единиц действия. Кратность – раз в шесть часов. Но для начала – стандартная внутрикожная проба низкой концентрации препарата.

Инъекцию делала женщина-врач. Малыш скривил губки, продолжавшие синеть, но дёргаться или громко кричать не стал. Потому что не мог, сил не имел. И жил-то этот свой третий день исключительно чудом.

На папулу-прыщик в месте укола смотрели в шесть глаз, не моргая и не дыша. Но больше трёх миллиметров она увеличиваться не стала. Значит, анафилаксии на пенициллин можно не ждать и у малыша. Они сильные, что он, что мама его, что Коля, санитарный казак, по-другому и быть не должно!

Ориентируясь на мои записи, сестра набрала одну десятую миллилитра и ввела в среднюю треть передне-наружной поверхности бедра, пока врач фиксировала маленького. Да, это наверняка было болезненно. Но других способов не было вообще, да и этот-то был рискованным. Я было удивился, почему кололи не в большую ягодичную, привычно, но вспомнил, что она у новорожденных слабо развита, а вот риск попасть в седалищный нерв наоборот очень высок.

Рука тем временем сама скользила по листу бумаги, покрывая его нужными и важными записями: «Физическое охлаждение. Амидопирин 0,01–0,015 г на 1 кг массы. Глюкоза 5% с физраствором 1:1, в/в, капельно (общий объем до 80–100 мл/сутки)». Женщина, чьего имени я так и не знал, заглядывала мне через плечо, время от времени поворачиваясь к деревянной кроватке-ящику, который накрыли стеклянной крышкой, а сверху – одеялом. Привычных мне кювезов закрытого типа тут не было. Тут вообще очень многого из того, к чему я привык, не было. Но мастерство и самоотверженность врачей были точно такими же. Чернобровая коснулась моего плеча. Я передал ей карандаш.

«Дозировка чрезмерна, печень не справится, предлагаю уменьшить втрое» – набросала она на листке.

«Антибиотик справится с сепсисом только при данной агрессивной тактике. Во избежание инфильтратов чередовать места инъекций, прикладывать тепло» – ответил я. И кивнул с максимальной уверенностью.

«Полагаю, не лишним будут примочки из тёртой моркови и компрессы из капустного листа» – появилось внизу. Ну да, вот тебе и сочетание невозможного, традиционных практик и препаратов будущего. Но в том, что под капустными листьями быстро пропадали отёки и гематомы, я тоже не сомневался, поэтому только кивнул, показав большой палец. Судя по чуть изменившемуся разрезу глаз, чернобровая улыбнулась. Впервые за всё это время. Я пока не стал, вернувшись к таблице со временем введения и дозировками, проверяя ещё раз.

Странный врач сидел в палате у малыша, только что вернувшись от матери, переодев халат, маску и бахилы, тщательно, профессионально вымыв руки. Он послушал пульс на сонной, молча кивнул сестре, что следила, чтобы система капельницы не отсоединилась от крошечной ручки, и снова сел писать. Женщина в сознание пока не приходила, но температура уже уверенно снижалась. Владимир Фёдорович Вамберский, выпускник медицинского факультета Московского университета, в который он перевёлся со второго курса Харьковского университета, привычно про себя называл её «женщиной» или «мамочкой». Имя «Лидия Чарная», написанное на истории молодым парнем с невозможными навыками, пока как-то не сочеталось с неизвестной, которую привезли в разгар бомбёжки. Случайный водитель, сам посечённый осколками стекла, доставил её, окровавленную и босую, откуда-то от вокзала. Увидел лежавшую и стонавшую, держась за большой живот, беременную – и повёз не задумываясь в областную, которую раньше называли Тамбовской губернской, а ещё раньше – земской. Потому что врачей, лучше Владимира Фёдоровича и его супруги, Татьяны Клавдиевны Вамберских, никто ни в Тамбове, ни в области не знал. Потому что их и не было.

Татьяна в который раз пересматривала листы с назначениями. Почерк у сероглазого хмурого парня был отвратительный, буквы понимались скорее интуитивно, пометки «внутримышечно» и «внутривенно» вообще были какими-то странными закорючками. Но латинские названия и цифры были понятными, и это было важнее. Как и рисунки, особенных пояснений не требовавшие. На одном из них было что-то, похожее одновременно и на ящик, и на купель, и на аквариум. Это что-то стояло в корытце, куда должна была наливаться горячая вода, нагревавшая стенки и матрасик внизу. Это было куда удобнее постоянной возни с горячими бутылками и грелками, которыми обкладывали недоношенных сейчас. Не было понятно только назначение двух круглых отверстий в передней стенке. А объяснить странный хмурый парень, военврач второго ранга Николин, пока не мог. Вернее, мог бы, но отвлекать его, ходившего между палатами матери и ребёнка, казалось бестактным. Он выглядел так, будто спасал своих собственных жену и сына, и даже к еде, доставленной из столовой, притронулся только после того, как начала снижаться температура и у младенца. Равнодушно, как уголь в топку, забрасывая в рот, не чувствуя ни вкуса, ни удовольствия. Татьяна Клавдиевна по себе знала это состояние, когда ты сделал всё, что мог, для спасения пациента, и теперь его будущее зависело уже не от тебя. И это сердило и расстраивало до невозможности.

– Володя, что ты думаешь об этом юноше? – обернулась она к мужу.

– Думаю, нам сам Господь его послал, Танечка. Или не нам, а этой мамочке и её крохе, – задумчиво проговорил Владимир Фёдорович, бессменный заведующий гинекологией губернской больницы.

– Осторожней бы, – негромко проговорила супруга.

– Ты сама видела, его сам Березин привёл за руку. Корпус охраняют, как никогда прежде. Не удивлюсь, если нас с тобой и сейчас внимательно слушают и записывают, – не отрываясь от бумаг, отозвался он. – Но ничего иного я ни сказать, ни помыслить не могу. Кем бы ни был этот странный паренёк, он хирург от Бога. И нам очень повезло, всем нам. Я читал об этом лекарстве, англичане изобрели. Но на вкладыше к флакончику писано по-русски. Если этот препарат и впрямь работает так, как полагает Николин, то это ещё одно чудо, и чудо великое. За неделю победить сепсис…

– И всё же не стоит лишний раз… – закончить мысль, понятную и вполне объяснимую, Татьяне Клавдиевне, заведующей родильным отделением, не дали.

Скрипнула дверь ординаторской, и на пороге появился Андрей Ильич Березин. Жена посмотрела на мужа с заметной тревогой.

– Виноват, товарищи, но дело безотлагательное, – сообщил, подходя ближе к столу, товарищ майор госбезопасности. На ходу открывая свой видавший виды портфельчик. С ним подмышкой, в старого покроя костюме-тройке, взъерошенный и небритый, он выглядел бы, как отставной инженер или бухгалтер. Если бы не глаза, острые и цепкие по-змеиному, по-волчьи… но точно не по-людски.

– Здесь расписки о неразглашении, – он выложил на стол бумаги на бланках облуправления НКВД. – Всё, что связано с Иваном Николиным, а в особенности с использованием нового препарата отечественной разработки, является строго секретным. Полагаю, вы меня понимаете?

– Понимаем, Андрей Ильич, – кивнул Владимир Фёдорович, передавая супруге бланки, где внизу стояли её фамилия и инициалы, оставляя себе свои. – Мы изложили в истории его методику ведения операции. Эти записи, вероятно, следует вымарать?

– Оставьте, как есть, – поморщился Дед. – Уж чего-чего, а методик-то его известно уже немало…

– Так это и есть тот самый, о котором весь город судачит⁈ – ахнула Вамберская. – Который безногих ходить учит заново, а безруких к труду возвращает?

– Ну, положим, ходить – пока только одноногих, – ещё сильнее скривился Березин. – И про труд говорить несколько преждевременно – новый протез по его конструкции пока есть и работает только у мальчишки-дошколёнка. Но – да, это тот самый.

Он вздохнул тяжко. И ссутулился. И как-то сразу стало понятно, что страшный, смертельно опасный чекист, гроза шпионов, вредителей и врагов народа, так же страшно, смертельно устал.