Текст книги "Товарищ военврач V (СИ)"

Автор книги: Валерий Гуров

Соавторы: Олег Дмитриев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4
Кому закрыто небо

Одеяло на соседней койке зашевелилось, и из белого шара на подушке раздалось мычание. Непонятное с лексической точки зрения, но вполне ясное с эмоциональной. От военных начальников, начиная с определённого звания и должности, эмоции транслировались только две: призыв к подвигу и героизму, к которым в мирное время приравнивались покраска деревьев и приведение в порядок территорий воинских частей, или глубокая благодарность и признательность партии, государю императору или Господу за всё. Лежавший под одеялом, судя по мычанию, умудрился как-то соединить обе эмоции вместе.

– Да что ж за крест-то такой мне, то с глухими, то с немыми, – вроде бы себе под нос пробормотал Андрей Ильич, подхватываясь и подходя в поле зрения забинтованной головы. Судя по тому, как хрюкнул Ершаков, себе под нос у Деда не получилось.

– Товарищ Костенко, докладывает майор госбезопасности Березин! – вытянувшись вполне по-молодому, начал он. – В результате авианалёта на Елецком направлении вами были получены тяжелейшие травмы. Силами лечсостава «четырёхсотого» сортировочно-эвакуационного госпиталя города Тамбова удалось сохранить вам жизнь. Врачи уверены в благополучном исходе. Нижняя и верхняя челюсти у вас в шинах, открывать рот пока нельзя.

В мычании из-под бинтов послышалась ярость. Слов понять по-прежнему было нельзя, но почему-то казалось, что новых там не было ни единого, сплошь знакомые – явно не о поэзии или изобразительном искусстве пытался говорить генерал.

Из-под одеяла показалась правая рука, крупная, с белыми сабельными шрамами на кисти и пальцах, частью сросшихся криво. Три пальца сложились щепотью, будто заместитель командующего Юго-Западным фронтом собирался перекрестить товарища майора. Хотя он, с его боевым опытом в кавалерии, крестил больше шашкой, и многих – напоследок.

Андрей Ильич поднял с табуретки Николина карандаш и обошёл ложе генерала-лейтенанта. Хотя тут все были в больничном, без званий и знаков различия, он по долгу службы знал всех и всё.

Большие пальцы со второго раза ухватили огрызок карандаша, который почти потерялся в них. На подложенном под руку планшете, на листе бумаги появились буквы: «ПРИ…».

– Фёдор Яковлевич, время дорого, – перебил бесстрашный дед генерала-лейтенанта. Молчавшего, впрочем, а теперь запыхтевшего там, в белом клубке с жёлтыми пятнами йода. – Вы пишете первые буквы, я проговариваю вслух. Если верно – поднимаете большой палец, если нет – указательный.

Пыхтение в бинтах стихло. На бумаге появилось: «Ка…».

– Капитан, – напряжённо перевёл-дополнил Березин.

Большой палец на левой руке, на которой был аппарат, но выше локтя, показал, что госбезопасность угадала слово по двум буквам.

«Пе…» – вывел карандаш.

– Пригласить вашего адъютанта, капитана Василия Ивановича Петровича? – да, в части догадок и разгадок с НКВД соревноваться было глупо. И большой палец генерала-лейтенанта аж подпрыгнул над койкой. И в бинтах снова раздался стон-рычание. Больно было, наверное.

Березин поднялся и выглянул за дверь:

– Серёжа, капитана Петровича сюда. Товарищ Костенко требует. Одного, – едва слышно донеслось оттуда.

Капитан влетел, едва не своротив дверной косяк загипсованной рукой, но даже не заметил этого, вытянувшись перед койкой генерала:

– Товарищ генерал-лейтенант, капитан… – начал было он, но Березин, удивляя, наверное, даже себя, отмахнулся.

– Тише, товарищ Петрович, тише. Это госпиталь, тут раненые, не нужно шуметь. Присядьте.

Вероятно, о том, кто сидел в палате, которую охраняло аж два отделения дзержинцев, генеральский адъютант знал. Может, тот же Мальцев по дороге просветил. Он осторожно уселся рядом с пожилым штатским, говорившим так, что не хотелось ни спорить, ни перебивать. Тем более, палец товарища Костенко команду «Присядьте» продублировал. Кажется.

– Пока Фёдор Яковлевич не может говорить из-за ранения. Но у нас ситуация безотлагательная. Полагаю, он вызвал вас, чтобы подготовить приказ.

Капитан неловко, одной здоровой рукой, выдернул из-за спины планшет, зажал между колен и открыл. А потом вытянул оттуда желтовато-серый лист бумаги.

– Я должен передать бланк оперативного приказа товарищу майору? – уточнил он у белой головы замкомфронта.

Над койкой поднялся большой палец.

– Пишу, товарищ Костенко, – Березин сел так, чтобы лучше видеть то, что выводил генеральский карандаш, которого было не разглядеть в огромной лапе. На коленях у чекиста появился тот вытертый добела портфельчик, а в руке – авторучка. Сам он в это время внимательно изучал лист, положенный на портфель.

Бланк приказа по фронту, оформленный строго по формуляру. Номер, пометка через дробь: оп, «оперативный». Внизу стояла подпись и расшифровка: начальник штаба Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Бодин П. И.

По дрогнувшей брови товарища Деда вряд ли можно было понять что-то конкретное. И такое условное нарушение дисциплины при работе с документами могло, наверное, вызвать у него раздражение и желание сообщить об этом куда и кому следует. А может, он узнал подпись Павла Ивановича, с которым был знаком с Туркестана, с той заварухи в Восточной Бухаре, когда Бодин ещё тоже не был генерал-лейтенантом.

Но думать об этом было некому. Ершаков, усевшись на своей койке, смотрел за происходящим, щуря серые глаза. Капитан перестал, кажется, дышать.

«Нача…» – вывел карандаш.

– Начальнику гарнизона города Тамбова Вальцу Ю. В., – вопросительная интонация в голосе Березина появилась только в самом конце. Большой палец подтвердил.

«В свя…»

– В связи с потерей двух зенитных батарей в результате вражеской диверсии и ожидаемым авианалётом на город, приказываю, – как Дед умудрялся говорить новое предложение, продолжая писать предыдущее, было непонятно. Командарм кашлянул, кажется, с восхищением. Большой палец замкомфронта не опускался.

– Пункт один: немедленно привести в боевую готовность все имеющиеся в городе средства противовоздушной обороны, – чекист не стал дожидаться каракулей на листе под рукой Костенко. Только на большой палец покосился. Тот не дрогнул.

– Пункт два: в кратчайший срок изыскать возможность для восполнения потерянных орудий. Основным источником считаю 733-й зенитно-артиллерийский полк, дислоцированный в области. В случае невозможности оперативного получения орудий от них, немедленно запросить из резерва командования зоны ПВО Орловского военного округа.

Ершаков только крякнул. Адъютант таращил глаза на перо авторучки, что летало над листом, выводя идеально ровные строки, и по форме, и по содержанию.

– Пункт три: Для координации всех сил и привлечения ресурсов города, включая мобилизацию населения и техники, вопрос о незамедлительном усилении ПВО поставить перед Тамбовским городским комитетом обороны под председательством первого секретаря обкома ВКП(б) Н. А. Логинова. И ниже: О принятых мерах и ходе выполнения приказа доложить мне незамедлительно.

Правая рука Костенко отшвырнула карандаш ввиду его совершенной бесполезности. Оба больших пальца теперь подтверждали полную правильность текста приказа.

– Вашу подпись, Фёдор Яковлевич, – прозвучало это от Деда как-то привычно, больше похоже на требование, чем на просьбу, но внимания никто не обратил.

Генерал-лейтенант нащупал авторучку, Березин подвёл его ладонь к нужному месту. И рядом с расшифровкой «Заместитель командующего войсками Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Ф. Я. Костенко» появился автограф. И дата.

– Разрешите доставить приказ Юрию Владимировичу незамедлительно? – пробегая глазами по строчкам, им же самим написанными, спросил Березин.

Из бинтов что-то промычали отрывисто.

– Есть – выполнять! Служу Советскому Союзу! – ответил, поднявшись и выпрямившись, майор госбезопасности генералу-лейтенанту.

– Василий Иванович, благодарю за содействие, вы свободны, – перевёл он взгляд на адъютанта. Тот кивнул и выскочил за дверь, на этот раз вынося гипс бережно, впереди себя. Видимо, приложился всё-таки, забегая, но виду так и не подал. – Филипп Афанасьевич, после договорим. Пора мне.

Сероглазый кивнул и тоже показал товарищу Деду большой палец.

– Спи, Ваня, набирайся сил. Глядишь, и не придётся вас всех по вокзалам да по подвалам-то таскать, от бомб прятать, – негромко добавил старый чекист, глядя на Николина. Который продолжал лежать на крайней правой от входа койке. Сипло дыша. Иногда вздрагивая всем телом и морщась. Не просыпаясь. Или, скорее, не приходя в сознание.

Я очнулся среди ночи. Во рту было сухо и погано, язык шаркал по нёбу, как будто вместо него был обломок кирпича. Повернулся, замычав от неожиданной боли в правом боку, в трёх местах. Пальцы нащупали бинты. Память догнала позже.

Взрыв. Бомбардировка Тамбова, накрыло самый центр города. Не спасла противовоздушная оборона. Наверное, много народу погибло. Но мне надо было вставать и заниматься теми, другими. Теми, кто выжил тогда и жил сейчас, кому можно и нужно было помочь. Живым. И начать стоило с неё.

На койке у противоположной стены зашевелилось одеяло. Чиркнула спичка, осветив неожиданно середину лежавшей фигуры. Ну да, если держать коробок на вытянутой руке, которая к тому же не сгибалась в аппарате, иначе и не зажечь. Огонёк полетел выше, заплясало пламя спиртовки. Оно осветило лицо сероглазого командарма, изрезанное глубокими, контрастными в таком освещении морщинами. Он открывал рот. Наверное, говорил что-то. Это хорошо, говорить может, подвижность в норме. Я только кивнул, свешивая ноги на холодный пол, крашеный скучной красно-коричневой масляной краской. Мороз пошёл по ступням, голеням и икрам, будто помогая проснуться. Да, компотик, что принесла Костакова, точно был «заряженным», не зря мне глаза её подозрительными показались. Интересно, сегодня ещё сегодня, или уже завтра? Или послезавтра? Никогда не любил вот так отрубаться среди дня – потом ходишь, как дурак, не понимая, что вокруг, в каком ты времени? Сейчас было проще. Вокруг был госпиталь, за ним – Тамбов, сорок первый год, и кругом война. Великая война, которая уже подарила мне две контузии и жену. Но её едва не отняла.

Пить хотелось нещадно, но прикладываться к стакану, своему или тому, что стоял у изголовья большого генерала с забинтованной головой, я не стал. Так вообще никогда в коридор не выйдешь.

Главное – не забыть: говорить мне нельзя. Особенно в коридоре. Не с моим «музыкальным» слухом нынче голосовые упражнения. Образ стоматолога, оказавшегося почему-то с мордой комара из детской книжки Чуковского, где тот был в красном гусарском кивере, подвитых усах, четырёх сапогах и с палашом, пришедший во сне, был очень ярким. От этого гула, да под такой «компот», наверное, ещё и не то могло присниться. Но приснился, почему-то, адаптированный диафильм, виденный когда-то в раннем детстве, где в роли Мухи была Оксана, в ролях её гостей – персонал «четырёхсотого», а в роли Паука-злодея, почему-то Березин. В памяти, прямо во сне, всплыло то детское негодование – вот почему ног и у паука, и у комарика, по четыре, а рук у спасителя с фонариком – только две? У Паука на том слайде, где он руки-ноги крутил Мухе, точно было четыре. Но разгадывать сны разума, рождавшие и откапывающие в недрах памятей таких чудовищ, было некогда.

На выходе из палаты меня предсказуемо остановил конвой. Два бойца стояли в свете тусклой лампочки, что свисала с потолка на витом шнуре, ещё двое угадывались дальше. И из дверей, что вели на лестницу, кто-то выглядывал. Они что-то говорили, делая строгие лица. Наверняка, страшным специальным шёпотом, которого бы не испугался только конченный дурак. Или глухой. Я, наверное, по обоим критериям подходил, поэтому только кивнул и пошёл мимо них в соседнюю палату, шлёпая босыми ногами по крашеному полу. Вспоминая о том, что тапочек в квартиру мы купить так и не успели…

У дверей стояла табуретка. На ней сидел, прислонясь прямой спиной к стене, санитарный казак Коля Чарный. Мой друг.

Я шёл, не отрывая на всякий случай левой ладони от стены коридора. Нет, определённо не стоило увлекаться тут ни обезболом, ни успокоительным. И не помешало бы узнать, чем меня так загрузила Костакова. Полутёмный коридор норовил то в узел завязаться, то пол с потолком местами поменять. Вестибулярный аппарат гудел, наверное, от напряжения, но за общим гулом в голове слышно его не было. Я потянул носом. Коля открыл глаза. Руки у него были сложены на животе. В правой я заметил рукоятку ножа. А вот глаза у сержанта были очень плохими. И запах перегара, лютый, сногсшибательный, подтверждал: этот оловянный блеск был не просто так. Коля был вусмерть пьян. Но, как это бывало с людьми, особенно военными, пережившими сильнейший стресс, ни по движениям, ни по походке понять этого было невозможно.

Я остановился. Мотнул головой в сторону двери.

Он медленно кивнул и положил сложенные ладони под щёку.

«Как она?» – «Нормально, спит».

Я качнул головой чуть вверх и поднял левую бровь.

Он ссутулился, опустив плечи, глубоко вздохнул, едва не снеся меня с ног выхлопом. А потом поднял правую руку и ткнул левой в безымянный палец. С тонким колечком.

«А ты чего тут?» – «А куда мне ещё?.. Раньше-то свою так же стерёг, помнишь?».

Шагнув ближе, я прижал его к себе. Чувствуя, как ходуном ходят его плечи, как стучат зубы, как прыгает подбородок на моём плече. Как отходят в тень Мальцевские, поняв, что тут меня защищать не от кого. Мы простояли так некоторое время, а потом просто опустились на пол под дверью.

Он дёрнул головой, тыча пальцем в рукоять ножа, который как-то неуловимо перекочевал в ножны на ремне.

Я пожал плечами, качнул головой назад, в сторону двери, и развёл чуть руки.

«Я на фронт поеду! Резать буду их!» – «Сам смотри. Тут тоже дел по горло, и враг рядом. Куда они все без тебя?».

Коля сжал кулак и поднёс мне его под самый нос. Я отвёл его в сторону, снова чуть вскидывая голову. Понимая, что показывал он не кулак, а всё то же кольцо на пальце.

«Я обязан за них отомстить, понимаешь⁈» – «Понимаю. Но их не вернуть. А ты это понимаешь?».

Наверное, со стороны наш немой диалог выглядел странно и страшно. Но это была война, и это был военный госпиталь, тут очень многое так выглядело. Безногие и безрукие мальчишки-красноармейцы, старухи с оторванными ногами, дети с выбитыми глазами… Моя работа была здесь. Коля мне бы очень помог, реши он остаться. Но удерживать его я не мог и не собирался. Потому что сам понимал его боль и ужас лучше многих. И боялся представить себя на его месте. Внезапно поняв, что вот только сейчас начал чувствовать весь кошмар этой Великой войны. Когда не цифры пугают, не какие-то гипотетические «двадцать миллионов погибших», а вот это тяжкое, давящее и рвущее душу чувство бессилия. Когда ты понимаешь, что сделать уже ничего нельзя. И остаётся только вспоминать. Степана Марковича Горбатюка, Павла Ивановича Привалова, Мирона Васильевича Краско, Саню Митрохина, Ивана Палыча Костырева, Стёпку-сапёра – хороших людей и отличных бойцов. Петра Семёновича Загорского, Пал Палыча Сироткина, Василия Ивановича Петрова и Рахима – врачей и санитаров, тоже хороших людей. Свету Горелик. Лизу Чибирёву. А теперь вот и Лиду Чарную. Тех, кого вообще не должно было быть ни на этой войне, ни на какой другой. Тех, что должен был танцевать в горсаду, целоваться под липами, бегать в кино, продолжать жить. Тех, кого больше не было.

И моего деда, который никогда не рассказывал об этой войне, я теперь тоже понимал отлично.

Мы сидели в Колей в обнимку. Молча. Он дышал уже ровнее, если смотреть за тем, как поднималась пуговка на кармане гимнастёрки. Звуков я всё равно не слышал.

Поднимаясь, протянул ему руку и кивнул на дверь, до сих пор закрытую. Он поднялся, глянул на неё и кивнул в ответ, не удержав скорбной гримасы. И, кажется, сглотнул, садясь обратно на свою табуретку.

«Вставай давай, нечего тут под дверью сидеть. Пойду я, проведаю?».

«Иди. Береги её. Ох, и повезло же вам…»

Наверное, эти немые фразы можно было переводить и как-то по-другому. Я не стал. Мне казалось, что они с первого раза понимались нами обоими правильно, единственно возможно.

И в том, что нам невероятно повезло, я был уверен куда больше, чем Коля…

Глава 5
Мысли в тишине

В палате тускло горела одна керосинка, рядом с которой сидела незнакомая мне санитарка. Она вскинула глаза и едва не вскочила, заметив меня. Я покачал левой ладонью, а правый указательный палец приложил к губам. Та понятливо кивнула. Перед ней лежали истории, она заполняла их. Значит, не санитарка, сестра, наверное.

Стараясь не шлёпать босыми ногами, ориентируясь, понятное дело, не на слух, а на ощущения от кожи ступней, подошёл ближе, присмотрелся. Она замерла. Получилось удачно, да сразу дважды: и бумаги Оксанины лежали на виду, и часики маленькие, на браслетике, были на левой руке сестры – время узнал, без пятнадцати четыре часа утра. У нормальных людей самый крепкий сон. У раненых тем более.

Пробежал строки истории, мельком, по диагонали, отметив, что лечащим и оперирующим указали Покровского. Рукой Николая Сергеевича было написано, что было извлечено два осколка, один из брюшной полости, второй из области средостения. Комиссия, любая комиссия, вряд ли приняла бы подобное описание проделанной работы, но мне было не до подробностей, и интересовали больше отметки о давлении и температуре. Судя по ним, из комы она вышла через некоторое время после операции, а возможное воспаление так и не началось. Остро захотелось обнять и расцеловать замершую сусликом рядом сестру. Чудом совладал с собой. Поднял с тумбочки карандаш, исправив последние назначения. Теми дозировками, что были там, только слонов лечить, или доводить до гепатита, сажая печень. Коллеги явно очень переживали за товарища Николину, перестраховываясь. Я, пожалуй, на их месте тоже волновался бы – еле спасли, железку из самого сердца вынули, когда счёт на секунды шёл, да положили в палату, рядом с которой вторая, совсем уж страшная, и вокруг вьются коршунами чекисты…

Вернув карандаш сестре, обернулся. В палате было шесть коек, все заняты. Кто на вытяжении, кто в гипсе. Оксана лежала на дальней у окна по правой стене, от правой руки тянулась трубка системы к флакону на стойке капельницы. Подошёл ближе, будто продавливая воздух и время, ставшие неожиданно плотными, густыми, как и гул в голове.

Она спала. Светло-русые волосы выбились из-под косынки, по их движению я видел дыхание, ровное, размеренное, плавное. Очень хотелось взять её за руку, сесть рядом, смотреть, не отрываясь ни на секунду – даже полшага сделал ближе, но остановился, потратив, наверное, все последние силы. Нельзя. Сон, как любят шутить терапевты, лучшее лекарство. Тем более на третьи сутки после операции.

Серые озёра распахнулись внезапно, я видел, как сузились зрачки, реагируя на тусклый, еле видимый свет керосинки. Сфокусировались на мне. Узнала. Спёкшиеся губы разошлись.

Я прижал к губам палец, а потом обвёл рукой палату. Её ресницы, длинные, пушистые, хлопнули два раза. Второй – медленнее, потому что были уже мокрыми. Губы дрогнули и скривились. Я сделал строгое лицо и показал кулак. Левая рука героической Оксаны Палны, военврача третьего ранга, змеёй метнулась к моей, притягивая кулак к губам. Она прижалась ими к костяшке мизинца, а потом и зубами прикусила чуть. Так, как закусывают свой собственный, чтоб не зарыдать в голос. Мы были с ней одним целым. Снова. Я глубоко вздохнул и задержал дыхание. Сердце колотилось в груди, как тогда, когда я летел с ней на руках сквозь дым пожаров и тучи чёрно-белых мух, застилавших всё вокруг. Так боясь не успеть…

На плечо легла чья-то рука. Я сглотнул комок в горле, не в силах обернуться, отвести взгляда от Окси, моей Окси. Моей живой жены. Она отпустила мой кулак, сперва прижав палец к губам, а потом сжав свой, грозя мне со строгим лицом, пусть и с заплаканными глазами. Вот же язва!

Сестра тянула меня за рукав, выгоняя из палаты. Ну да, разбудил раненую, режим нарушать принялся, как Козырев какой-нибудь! Что за пример вы подаёте выздоравливающим, товарищ доктор⁈ Эта мысль заставила улыбнуться широко, искренне, и та же самая улыбка отразилась на лице Оксаны. Я склонился и поцеловал её. Кажется, только сейчас поняв, что она и в самом деле жива. И совершенно точно будет здорова. Кивнув с благодарностью сестре, вышел из палаты, чувствуя спиной взгляд жены. И её любовь.

За дверью на табуретке сидел и смотрел на меня Коля, снова сжимая в руке нож. Хотя взгляд его был острее и ранил больнее.

Товарищ Дед нагрянул аккурат после обеда, который нам, как особам императорской крови, подали прямо в палату.

Одного генерала-лейтенанта «кормил» майор, один из тех адъютантов, что ворвались тогда в оперблок, портя нам рабочую обстановку. У него работали обе руки, в отличие от капитана, который стоял чуть позади. Судя по запаху, чувствовавшемуся очень ярко, наверное, потому что доступных чувств стало на одно меньше, товарищ замкомфронта лакомился перетёртым отварным мясом, разведённым в наваристом бульоне. Продовольствие поступало в него через шланг из большого шприца, который майор наполнял уже в третий раз из чугунной латки-утятницы, завёрнутой в одеяло. Здоров был пожрать товарищ генерал-лейтенант.

Сероглазый командарм, впрочем, не отставал, орудуя левой рукой без привычки, но с энтузиазмом. У него было картофельное пюре, кажется, со шкварочками, и паровые котлеты. И непременный компот, на который я теперь, наверное, до конца жизни буду смотреть с недоверием.

Надо мной возвышалась скорбным изваянием товарищ Плетнёва, с какой-то радости решившая лично принять участие в питании отдельно взятого контуженного хирурга. За её появлением в палате Филипп Афанасьевич наблюдал с неожиданной для генерала смесью восторга и уважения – всё-таки дамы подобных гренадёрских статей попадались нечасто. Кажется, даже единственный правый глаз товарища Костенко, не перекрытый полосами бинтов выглядел заинтересованно. Я молча рубал, что дали, хмуро косясь на Зину, застывшую над душой, сложив привычно руки, поджав губы и сделав брови домиком. Как на поминках, честное слово. До того времени, пока она не склонилась забрать посуду. И не всучила мне бумажку, сложенную вчетверо, с видом революционера-подпольщика. Я вскинул глаза. Она прикрыла свои, чуть выпятив губу. Наверное, это значило: «От неё, ага, ёксель-моксель». Бумажка тут же перекочевала в карман пижамы, а приход Зинаиды сделался объяснимым – за полным профилем, а тем более анфасом товарища Плетнёвой можно было не только личную переписку в тайне сохранить. Наш бывший тракторный холодильник ХТЗ-120 за ней тоже притаился бы без проблем.

Удостоверившись, что письмо нашло адресата, Зина выпрямилась. Судя по размаху рта и напряжённым венам на шее – не молча. Досадливая гримаса командарма это подтвердила – видимо, он не любил или не привык, когда кто-то орал громче него, будучи ниже по званию. Вот в этот-то момент и заглянул Андрей Ильич.

Он явно что-то говорил, но я по-прежнему ничего и никого, кроме здоровенного комарика с фонариком и бормашиной не слышал. Зинаида Ивановна засобиралась как-то быстро, со скоростью, свойственной кому-то значительно менее габаритному и, может, чуть помоложе. Но говорить я об этом, понятно, не стал, да и подумал-то как-то вскользь, исподволь. Никогда не любил обижать женщин, тем более правдой, тем более – таких, как она.

Товарищ Дед о чём-то перекинулся сперва с командармом, а потом и с замкомфронта, которого уже отсоединили от питания. Если я понимал правильно, беседа у них шла на чём-то вроде бинарного машинного кода, «ноль-один» – Березин что-то говорил, а изваяние генерала-лейтенанта (гипс, бинты, аппараты ЧКС-41) давало реакцию, поднимая пальцы, указательный или большой. Ну, судя по тому, что я знал об энкавэдэшных волкодавах, у них и немые соловьями пели, так что чему удивляться?

Закончив не то доклад, не то совещание, Березин подсел ко мне, вынимая давешнюю записную книжку. Ну, или такую же.

«Как думаешь, когда вернётся слух?»

Однако, ребусы начались. В будущем, может, медицина и развила успехи и достижения этих лет, но вот про контузию особой конкретики так и не получила. Я точно знал только одно: в любой момент можно было уйти в кому. И очень повезёт, если не с концами. Но его такой ответ вряд ли устроил бы.

– В прошлый раз дней через десять начал слышать, – стараясь контролировать количество и скорость выдыхаемого воздуха, ответил я.

Березин наклонился чуть ближе и моргнул, давая понять, что услышал. Наверное, в этот раз шёпот удался, или вышел тише, чем хотелось.

«Ни о чём не волнуйся, выздоравливай. Госпиталь под охраной».

Эх, Андрей Ильич, Андрей Ильич, да если б я только за сохранность госпиталя переживал… Но губы прошептали другое:

– Спасибо! Дайте ещё бумаги.

Он нахмурился, будто раздумывая, даже висок потёр, словно вместо простой просьбы я ему мигрень наколдовал, и застрочил в своей книжечке.

«Нагрузку придётся уменьшить, консультанты так велят. Можешь выходить на прогулки».

Щедро. Весь «четырёхсотый» пашет, как проклятый, а Ваня Николин сидит под облетевшим клёном на лавочке, кутаясь в тулуп, принимая солнечные и воздушные ванны? Хотя…

– А с Ненашевым и старшим Сухоруковым могу увидеться? По делу.

Он снова задумался. Не знай я, какой год на дворе – точно предположил бы, что чекист сейчас прослушивает в наушнике гарнитуры команды и рекомендации аналитиков из Центра. Но год был сорок первый. Тут Центром каждый был себе сам, а такие как он – в особенности.

«Выйди в коридор после тихого часа, в 17:00».

Ещё лучше. Почти как «приходи вчера». Откуда бы мне знать, который час? Мои-то подаренные им же часы раскололись о бордюр возле Дома Культуры, да так, что в операционной я сорвал с руки один ремешок с пустым корпусом – ни стрелок, ни стекла, ни шестерёнок-пружинок. У командарма мне, что ли, спрашивать регулярно, чтоб он на пальцах передавал? Или замкомфронта завести, как будильник, чтоб он в нужное время мне тоже чем-нибудь не загипсованным помахал? Тьфу ты, да что ж за мысли-то такие⁈ Видимо, черепно-мозговую травму не зря травмой называют. Нормальные так не шутят, права была Оксана, кругом права.

Но тут Дед удивил в который раз.

Он хлопнул себя по лбу и полез во внутренний карман. И извлёк оттуда часы! Те же самые, только не на ремешке, а на браслете, как бы не серебряном даже. Ну, не на платиновом же? Довольный произведённым эффектом, чекист положил их мне на одеяло.

Я взял, осмотрел. Точно, те же самые, и гравировка всё та же! Наверное, корпус кто-то из его орлов подобрал в операционной, а остальное потом часовщики доделали в рекордные сроки. Ну, по таким заказам таких людей по-другому и быть не могло. Вот только с привычным по книгам «приложить к уху, чтоб послушать, как тикают» ничего не вышло. Мои часы не удивили, потому что гудели точно так же, как и всё вокруг, внутри и снаружи головы. Досаду, появившуюся, наверное, на моём лице, Березин привычно отзеркалил.

«Заводили в восемь утра, велено раз в сутки теперь завод поддерживать» – написал он.

Да уж, в части «поддерживать заводы» его ведомство тоже точно было на высоте. Так управиться с промышленным изготовлением аппаратов остеосинтеза никому другому бы сроду не светило. А со старыми мастерами, с Кондратием Степанычем и Фёдором Пантелеичем я хотел поговорить о другом – о полицентрическом коленном суставе, новой ноге, которую задумывали уже давно. Но только о ней разговор завести я думал чуть позже, после того, как попрошу их сделать кое-что для себя. Ну, то есть не только для себя, конечно, но и для себя тоже.

– Спасибо большое, Андрей Ильич!

Он опять едва не вздрогнул. Но кивнул, вроде как «и вам не хворать». А потом повернулся вместе с табуреткой к остальным «жильцам». Я не знал, о чём они говорили. Я смотрел на часы, на секундную стрелку, и думал о том, что до выхода в коридор, которого ждал не меньше, чем вся страна – выхода Леонова в открытый космос, оставалось совсем немного, каких-то пару часов. И их можно будет провести с пользой – думая о том, как же организовать учебный процесс в будущей хирургической школе. В том, что она со дня на день будет построена, сомнений как-то не возникало. Не давали ни мастера здешние, ни тем более чекисты ни единого повода усомниться в их невероятных результативности и оперативности. Название, кстати, я придумал уже давно, как раз в тот самый день, когда Березин озадачил шуткой, где я лично клялся товарищу Сталину обучить сотню хирургов своим «фокусам».

С этими мыслями я отвернулся к стенке, не забыв широко и заразительно зевнуть. И заворочался под одеялом, вроде как устраиваясь удобнее. А на самом деле – доставая записку. Рискованное, конечно, мероприятие – читать тайную личную корреспонденцию, не имея слуха, но имея за спиной старого чекиста и двух генералов. Но для дважды контуженного – в самый раз. Для влюблённого – тем более.

«У меня всё хорошо. Знаю про Лиду. За Колей присмотрю. Не волнуйся и выздоравливай скорее».

Почерк был округлый, почти детский. Листочек, размером чуть больше спичечного коробка, оторванный от тетрадного, пах ландышами. Я сжал его в кулаке и прижал к губам. Жива. Она жива и будет здорова. Господи, как же мало надо, оказывается, для счастья!

– Уснул, что ли? – поинтересовался Андрей Ильич, не поворачивая головы.

– Вроде, да. Зевал уж больно заразительно, – ответил командарм, смотревший на спину молодого хирурга поверх плеча старого чекиста.

– Ну и хорошо, пусть спит. Мастера и подождать могут. У них там всё отлажено, по-военному работает, как часы, – Дед покосился назад. Николин, кажется, спал.

– Хорошо работает? – с интересом уточнил Ершаков.

– Не то слово. Плотники ноги делают и болванки для рук. Ну, не то, чтоб прям для рук, но если по локоть оторвало, а потом вдруг появляется возможность ложку держать, нож, топор там или молоток… – задумчиво почесал подбородок Березин. Сегодня он был небрит.

– А стрелять? – насторожился командарм.

– Наверное, можно и так придумать. Да только надо ли? – поднял глаза на него чекист. За спиной которого зашевелился и загудел негромко замкомфронта.

– Поясни, Андрей Ильич, – жестко велел сероглазый.

– Родина ведёт кровопролитные бои, Филипп Афанасьевич. Красноармейцы на передовой показывают чудеса героизма, невозможные подвиги совершают. Противостоят фашистской военной машине, подчас имея превосходство не в материально-техническом обеспечении, а исключительно на морально-волевых… – товарищ Дед говорил медленно, тяжело, но уверенно, так, будто не раз и не два думал об этом.