![](/files/books/160/oblozhka-knigi-chernilnyy-angel-povest-188933.jpg)
Текст книги "Чернильный ангел повесть"
Автор книги: Валерий Попов
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)
– За что… исключили-то его? – пробормотал я (спросить, конечно, не то хотел, но постеснялся).
– Да… какие-то там деньги истратил, – вскользь сказал Кузя.
– А… наградили… за что? – все-таки выговорил я.
– За до-бро-ту! – глядя в сторону играющих детишек, по слогам произнес Кузя, намекая на то, что мне-то это слово навряд ли знакомо. Интересно – сам-то Ваня знает?
Кузя, ясное дело, торжествовал! Добился, помог несчастному, исключенному из Союза писателей, но доброму, приютившему детишек… которые и его, Кузю, обворовали… Для него Принципы выше! Удачно обокрали – так заметнее его благородство! Честное слово, если б Кузя премию взял себе, уважал бы его больше. А так…
Я зевнул. Меня тоже обокрали… но я ничего с этого не получил.
Все остальные получили.
Украли детишки у меня “Чернильного ангела” для Вани. И для Кузи тоже.
Ну и чего?
Не удовлетворенный, видимо, моими переживаниями (которых и не было совсем), Кузя добавил:
– К сожалению, твояпредприимчивость тут не сработала. – Снова камень метнул. Все вроде уже сказал – но не может успокоиться, в свете костра! Понимаю, что должен переживать более бурно, – но спать хочу!
– Пришлось обратиться через Ее голову, – Кузя многозначительно улыбнулся, – непосредственно к руководителю фонда… ее, кстати, мужу!
Ах да! И, видимо, пришлось ему сказать, чем она занимается тут, в России, пока муж ее блюдет высшие интересы.
Молодец, Кузя. Ради его принципов на все пойдет!
Но почему он так страстно за Ваню стоит? Думаю, все средства массовой информации теперь ахнут, когда Ване вдруг вручат
“Чернильного ангела”! И под этот “ах” Кузя тут появится: “Считаю необходимым!” Понимает, что больше никогда его не покажут, – хоть тут показаться! Если б мне вдруг премию дали, никто бы не удивился, подвига Кузи никто бы не оценил… А так – шум, сенсация!
Про Ваню же известно всем, что связан с правоохранительными органами. Он и сам хвастался… Помню, были мы с ним с писательской делегацией в Индии. И в последний день Ваня, потрясенный древней культурой, так напился, что бумажник и паспорт потерял. Индусы его внезапно выпустили… им-то зачем такое добро? Но как встретит его суровая Родина?.. Ваня почему-то об этом не беспокоился. Только мы взлетели – он снова клюкнул и спокойно захрапел. Пока он спал в самолете, пуская слюни, в атмосфере что-то произошло, и нас вместо Шереметьево-2, с пограничниками и таможней, посадили в старозаветном Быкове, где ничего этого не было.
– Понял, какие у меня связи! – проговорил он, проснувшись и приглядевшись. Не скрывал – акцентировал!
И теперь ему – “Чернильного ангела”. За спасенных детей. И сбоку от его славы, в отсветах костра, – скромный Кузя.
Вот так… А я-то, честно говоря, особенно и не надеялся на простыне своей взлететь. Непрухо-Маклай!
Побрел. Да, соскользнула с плеч мантия… Ну что ж – нам не привыкать!.. Зато вон тень какая вытянулась – до самого леса!
Наши окна темные.
Отец уже спал (я надеюсь). Не хватает только ему узнать, что мне премию не дали. Да он про нее и не слыхал.
Я вошел, чуть скрипнув дверью, посидел, зажмурясь, на опустевшем диване жены… О господи! Как она плясала! Переплясывала всех!
Все уже лежали в изнеможении, а она все летала! Помню, одна тетка-врачиха, кстати, сказала: “Ну у тебя и жена! Сбрось ее с шестого этажа – отряхнется и пойдет плясать!..” Шестого этажа не понадобилось – понадобилось всего пять лет!
Вдруг дом сотряс грохот! Взрыв?.. Наконец-то!
Я выскочил на улицу.
Битте-Дритте, сорвавшись с лестницы, ведущей к нему наверх, хладнокровно готовился к следующему штурму.
– Что происходит вообще? – поинтересовался я.
– …Праздник клубня! – сообщил он.
Я пошел к себе, лег… Перед глазами замелькало. Ну и денек!
Надеюсь, у святого Мефодия нет братьев-близнецов?
БИТВА ПРИ ВАЛЕРИКЕ
…Надеюсь, у святого Мефодия нет братьев-близнецов?
С этой фразой я уснул, с ней и проснулся. Слава богу, не забыл, хоть записать вчера поленился.
Я сладко зевнул, понес руки к глазам, чтобы как следует их протереть,– и руки застыли… Надо же! Вчера Левин, расщедрившись, поставил мне на запястье круглый штампик -
“вечный пропуск”, как он выразился, в “Золотой блин”… и он, оказывается, еще и светился! Я плюнул, протер простыней… Не сходит! Навечно заклеймен! Я потянулся… Вставай, проклятьем заклейменный!
Я сел. Да, в доме тишина! Обычно батя рано утром, чуть рассветет, выходил на кухню, нетерпеливо брякал посудой, как бы собираясь готовить завтрак… на самом деле – тонко намекая, что
Нонне пора вставать и готовить.
Да, ест он так же страстно, как и работает. Но сегодня он понял, что готовить некому. Тишина.
Натянув порты, я заглянул к нему в комнату… Нету бати!
Рукопись топорщится на столе – а бати нету. А был ли он ночью, когда я пришел? Побоялся заглянуть – а теперь не знаю! Может быть, Очины штучки?
Я выглянул наружу. Большой светло-зеленый куст спаржи, наполовину поделенный тенью от угла дома, сиял мелкими капельками. Очи тоже не было видно. Выехали на батину квартиру?
Решил батя покомандовать? Хоть бы спросил! Я метнулся было назад, чтобы окончательно одеться, – и тут увидел отца.
Вдумчиво, размеренно ступая, он шел по тропинке от озера. Тучи, тут пронесшиеся, не омрачили его высокого, сияющего чела! Очень способствуют его гармонии темные очки – ничего не знает, ничего не видит. Зарядка, прогулка и – научные труды! Я бы так жил, если былоб возможно.
Даже улыбается чему-то! Силен! Тоже почему-то улыбаясь, я двинулся навстречу. Столкнувшись со мной в калитке, он сначала недоуменно смотрел, словно не узнавая (давно не виделись?), потом вдруг озабоченно сморщился:
– Слушай, почему-то Нонны нигде нет. Она что – купается?
Да. Купается!
Мы молча вошли на террасу.
– Извини, мне надо срочно тут мысль записать! – Я сел к своему столу.
Завтрак подождет… пока Нонна купается!
Он тоже низко склонился над своей рукописью. Скрипело перо, стучала машинка. Кто кого пересидит? В животе урчало. Потом из чьих-то штанов – из его или из моих – донеслась звонкая трель.
Абсолютно не различается звук – даже это он мне полностью передал… а еще пишет, что условия, а не наследственность важнее в селекции… Хотя наследственность-то покрепче – тут не поспоришь. Так мы задумчиво переванивались часа полтора.
Посмотрим, будет ли сыт одной наукой! Что-то такое же гневное он думал про меня. Наконец я отвлекся, улетел и вернулся, услышав бряканье на кухне… Ага! Сломался! В таких борениях прошла наша с ним жизнь – и, думаю, на пользу! Понял наконец, где Нонна купается… сколько раз уже говорил ему, что Нонну надо госпитализировать! Просек– но с явным гневом, судя по громкости бряка. Понял наконец, где хозяйка, потому и лютует.
– Иди! – Его сияющая, словно отполированная, огромная голова появилась вместе с полосой солнца.
Лаконичное приглашение!.. Презирает? Я вышел.
Он молча, тряся большой ложкой – прилипло! – наложил мне крутой манной каши. Мы молча ели, глядя в разные стороны. Не прожевать просто! Резина!
– Ну, как каша? – не выдержав, спросил он азартно.
Я с трудом (может, несколько демонстративно) вырвал ложкою кус каши из упругой массы.
– Мамалыга, – пробормотал я как будто про себя.
– Что-о?! – взвыл батя, даже приподнявшись.
– Мамалыга, – уже слегка испуганно, но все же повторил я. -
Очень густая.
– Ну, это… знаешь! – Отец возмущенно откинулся. – Хочешь – сам вари! – грохнул котелок снова на плитку. Горяч батя… Потом немного остыл. – Я делал все точно, как Нонна показывала… Сама она ни черта не знает! – снова вскипел.
Бедная Нонна! Одна в огромной палате – маленькая, тощенькая, с крохотным узелком в тумбочке: штанишки, платочки. Нашел на кого напасть!
Но – спокойно… если я не буду спокоен – кто же тогда? Для раздоров всегда найдутся люди, а вот для успокоения… Тильки я.
– Какую она тебе показывала чашку – крупу насыпать? – спросил я спокойно.
– Вот эту! – Совсем уже разгневавшись, он брякнул чайной чашкой, едва ее не разбив.
– Она показывала маленькую! Вот эту – кофейную! – торжествовал я.
– Нет, эту!
Уперлись два барана!.. Понятно, он, особенно в теперешнем возрасте (почти девяносто), должен бороться и побеждать… за себя борется. Но и у меня душа зудела и чесалась… Не могу больше – улыбаться и терпеть!
– Ты же ученый,кажется, – проговорил я с язвительной усмешкой.– Так почему же на результаты опыта не обращаешь внимания? – Я подвинул к нему свою миску с окончательно застывшей мамалыгой. – Не интересует тебя? Только то интересует, что твои теории подтверждает? – Я победно откинулся на спинку стула.
Сволочь! Ведь знаешь прекрасно, что сейчас батя и мается как раз над своей новой теорией, сомневается в ней!
Вдарил под самый дых! Но – драться так драться… Батя сам так меня учил… когда я еще в школе был. Но, видно, придется разучиваться… Не в фильме ужасов живем!
В нем еще крестьянская жадность взыграла – из двух чашек, ясное дело, выбрал большую. Но эта жадность, нахрапистость и держит его в форме! А разве я сам не такой? Всегда большую выбираю!
Даже двум одинаковым людям не поладить, а что уж там про разных говорить?!
Мы ели, демонстративно отворотясь друг от друга – даже ложками промахивались мимо рта! Но вдруг поневоле наши взгляды сошлись.
От озера, с полотенцем через плечо, важно шествовал Оча. Откуда у парня испанская гордость? Врожденное?
– Да-а! – вздохнул батя. – В войну я урожай проса втрое увеличил! Армию накормил! Калинин орден вручал! Весь
Северо-Запад до сих пор мой ржаной хлеб ест – лучше не создали!
А я в итоге всего питаюсь… каким-то кавказским хлопцем!
Если бы! Давно уж не им!
– Кстати! – Он вдруг стремительно и гибко пригнулся ко мне, горячо зашептал: – А деньги-то он привез? Нет?! – (Это “нет” он прочел в моих глазах). – Так надо поговорить с ним! – настырно и, как я понимаю, уже ко мне.
Вот сам и говори! Вслух я этого не сказал – но по глазам он понял!
Грохнув, как говорится, чашкой о чашку, мы разошлись.
Через час я заглянул к нему в комнату… Пишет и чему-то улыбается. Да-а-а… Корень-то покрепче! А я как-то не мог перейти к углубленной работе… Ручонки трясутся. Ну ничего. Как он учил: лучший отдых – перемена работы. Достал из шкафа пакетики… Вот это сварганим: быстрорастворимый рассольник!..
Сглотнул слюну. Божественный запах.
– Иди! – заглянул к нему в комнату, как он утром – ко мне.
Он вышел, улыбаясь. Видно, приготовил заранее какую-то шутку. Сел.
– Знаешь, – заговорил он, – когда я в молодости работал агрономом в Казахстане… часто приходилось в караванах на верблюдах ездить… с казахами. Помню, однажды долго ехали!
Много дней. На привале вечером – каждый раз одно и то же.
Слезаем с верблюдов. Они ложатся. Казахи костер разводят, в казане воду кипятят. Я в стороне, с моими сухарями. Потом, когда все у них готово, вода закипела, посылают ко мне маленького чумазого мальчишку. Тот подбегает, сияя, каждый раз с одним и тем же словом: “Чай!” Вот и ты меня так же зовешь!
Молодец! Уел. Разулыбался торжествующе.
– …Извини! – Я поднялся, ушел.
Чтобы зафиксировать, пока не забыл, батины речи, вынужден его самого покинуть. Такой жестокий парадокс… Такая работа.
Ну все! Теперь надо в больницу! Я вышел на крыльцо.
Да-аа, простыни на веревке нет… улетел мой ангел!
“Ниссан” Очи – уже, видимо, отремонтированный – сиял за оградой.
Но вряд ли он покатит меня.
А над “ямой” в гараже уже темнел синий “форд-скорпио” маэстро
Левина, и из “ямы” к нему вздымались золотые – в данный момент черные– руки Битте-Дритте.
– Быстрее не можешь? – колыхал над ним брюхом Левин.
Вот он, во всей красе, звериный оскал империализма! За что боролись?
– Погулять не пойдем? – Белозубо улыбаясь, на крыльцо вышел батя в своей довоенной соломенной шляпе типа “брыль”.
– …Н-ну ладно!
И сразу после – в больницу! Всем должно меня хватить. Хотя, честно говоря, самому мало.
Молча – думая каждый о своем, проклятом! – мы перешли шоссе, углубились по узкой тропинке в поле. Вдали темнел лес, по бокам шуршали колосья. Видно, батя часто гуляет здесь, в родной стихии.
Вдруг, остановившись, он азартно ухватил колос.
– Зацвела наконец-то! – Он отпустил стебель, колос пружинисто закачался.
– Рожь? – думая о своем (что там, в больнице?), пробормотал я.
– Что-о?! – рявкнул батя.
– Рожь, говорю, зацвела, – повернулся к нему я, отвлекаясь от мыслей.
– Рожь?! – Отец выкатил на меня свои жгучие очи. – Рожь?!
Со школьных времен я так его не пугался.
– Не рожь? – пробормотал я. -…Пшеница?
– Тысячу раз тебе рассказывал! Не слушаешь, что ли, ни черта?! -
Он вдруг шагнул в поле, ломая с хрустом стебли. – Иди сюда!
– Да ладно… зачем? Я все понял.
– Что ты понял?! – (лютует батя). – Иди сюда!
Я шагнул к нему. Он зорко отыскал самый крупный колос: ухватил, безжалостно отломал (ему, наверное, можно?), резко распотрошил и поднес к моему лицу.
– Смотри уж… раз ни черта не знаешь! Вот видишь – под пленкой, в закрытом чехле, – и пыльник желтый вон торчит, и рыльце, пушистое! Дошло теперь? Пшеница – типичнейший самоопылитель, а рожь, которой тут, слава богу, нет, – мрачно усмехнулся, – наоборот – типичнейший перекрестник. Перекрестное опыление.
Поэтому когдарожь цветет, тучи пыльцы над полем висят. А тут что мы видим? Додул? – Отец уставился на меня.
По тропке шел какой-то мужичок и решил, видимо, похозяйничать:
– Эй! Вам делать, что ли, нечего? А ну выходите оттуда!
Батя, резко повернувшись к нему, кинул на него взгляд такой ярости (“Что-о? Это тымне предлагаешь с поля уйти?!”), что мужичок сразу что-то такое почувствовал, стушевался и, бормоча себе под нос, удалился.
Лютует батя!
Обратно мы возвращались молча, в мрачных размышлениях. Он, видно, думал с отчаянием, что жизнь, целиком отданная сельскохозяйственной науке, пропала даром, раз родной сын (о, ужас, ужас!) не отличает рожь от пшеницы.
А я думал, что без Нонны, очевидно, лютость станет нормой нашей жизни.
Мы молча прошли в калитку. Оча, важно раздувшись, стоял на тропинке и, видимо, не собирался нам ее уступать. Такие у них законы, очевидно. Видимо, на сестре потом никто не женится, если уступишь!
– Что встал?! – вдруг рявкнул батя. – В землю врастешь!
Своей жилистой крестьянской рукой он легко сдвинул Очу с дороги.
Тот чуть не упал, замахал руками, как крыльями, – но не улетел.
Вот так, дорогой мой Оча! Образ дряблого, безвольного интеллигента, увлеченного лишь своей наукой и ничего не замечающего, придется пересмотреть! Коренным образом! Просто некогда было бате показывать себя – а вот теперь любуйся!.. Я, кстати, тоже такой. Характер бойцовский, отцовский. Война? Война!
Я огляделся. Битте наконец вылез из “ямы”, неторопливо (куда спешить рабочему человеку) вытирал ветошью руки.
– На… держи! – Левин протянул ему деньги. Но Битте не торопился подходить… Кто к кому должен подойти – это еще вопрос!
Вдруг между заказчиком и исполнителем вклинился Оча, навис своей могучей тушей над тем и другим.
– Теперь всемне будут платить! – величественно проговорил
Оча, протягивая руку к Левину. – Дай сюда!
Я, совсем уже собравшись уйти, обернулся на крыльце.
Война?.. Война! Левин своими насмешливыми глазками-бусинками разглядывал Очу.
– Да пошел ты! – проговорил он и, обойдя Очу, дал деньги Битте в руки. Тот не спеша спрятал их в карманчик и, не обращая на Очу никакого внимания, пошел за ограду.
Война?.. Война!
Левин сел в тачку, завелся и поехал прямо на Очу. Тот стоял не двигаясь. Кто кого?
“Битва при Валерике. Слова М. Лермонтова. Музыка народная.
Исполняет Валерий Попов”.
И что? Никого уже не боюсь! Левин, потеснив все же Очу, уехал.
Битте ушел. И Савва вряд ли вступится. Ну что ж… Раз я это затеял – мне и расхлебывать. Батя мой союзник! Я хотел было раньше уйти, но теперь, специально оставшись на крыльце, смотрел на Очу. Ну что?!
Оча торопливо тыкал пальчиком в свой телефончик… Подкрепление?
Давай!
О господи!.. Секунду назад я был уверен, что ничего не боюсь (и так оно и было)… а теперь – боялся буквально всего! Кто все так запутывает– причем именно возле меня? Теперь всего боюсь. По переулку спускалась дочурка! Как всегда кстати! Тут малая кавказская война – а она явилась!
Я глядел на нее… Кукушонок! Как в гнезде у маленькой птички мог завестись такой крупный, неуклюжий птенец? На меня, что ли, похожа?
Она шла тихо улыбаясь, еще не видя меня, но заранее предвкушая, как мы удивимся и обрадуемся, увидев ее! Она же не предполагает, что тут война, – надеется порадоваться… О господи, что за жизнь?!
– Эй! – окликнула она с тропинки.
– Эй! – весело откликнулся я.
Только что собрался позлобничать – но снова надевай радостную улыбку! Так скоро кожа треснет!
Мы обнялись. Вошли на террасу. Батя ждал нас там (или случайно вышел?).
– Мила моя! – простонародно проговорил он, обнимая внучку.
Мы сели, глядели друг на друга.
– Мать-то в больнице! – сказал я.
– Да, я знаю! – энергично заговорила она. – Она с утра мне сегодня позвонила – я уже была у нее, лекарство привезла! Так что…
Молодец! А я сволочь! Все утро тут сочинял!
– Ну… так теперь я к ней поеду? – Я поднялся было с табурета, но вдруг почувствовал, что уже устал.
– Да я уже сделала там все более-менее… – задумалась она.
– Ну и как там? – спросил я.
– Отвратительно! – пробасила дочка. – В палате восемь человек, все харкают, блюют – в туалет не могут выйти! Я пошла к сестре, а та говорит: “А что вы хотите? Здесь больница, больные люди!” -
Дочурка раздула ноздри. Характер бойцовский, отцовский -…Надо ее оттуда забирать!
– Как – забирать? – вскричал я.
Сколько тут всяческих проблем – еще жена снова вернется…
Оча, увидел я, вышел на развилку и нетерпеливо глядел вдаль по шоссе… подкрепление? Ай да джигит – один не может справиться с мирным населением!
Надо срочно сматываться! Куда? Дорога, похоже, перекрыта. Только морем.
– А давайте на лодке покатаемся! – жизнерадостно предложил я.
Энтузиазма мой призыв не встретил. Дочь никогда не соглашается из упрямства, батя тоже глядел скучно – его в данный момент, кроме здоровья, необходимого для окончания его работы, не волновало ничто. Один я тут такой, безумный гребец… Но объяснять им сейчас мою тягу к гребле будет трудно… не стоит пока пугать. Лучше побуду идиотом – мне не привыкать! Взять весла в руки – и угребать! Вот только с Саввой у нас отношения отвратительные. Может, батя весла попросит?
– Счас, только переоденусь, – проговорил я беззаботно
(беззаботность как раз дается трудней всего). – А ты сходи пока за веслами! – вскользь кинул я бате и направился в свою комнату.
– Сам возьми, – проскрипел батя. Упрям, даже когда понимает, в чем дело, а уж когда не понимает – тогда особенно!
Вязать узлы и бежать на вокзал? Слишком волнительно! Покатаемся, поглядим со стороны… Неужто ничего не понятно? Я в отчаянии глядел на батю. Смотрит он когда-нибудь на людей? Понимает, что здесь закрутилось? Знает хотя бы, кто тут живет? Навряд ли.
– Ну, сходи… в виде исключения! – Я продолжал улыбаться.
– Я тут аб-солютно никого не знаю! – высокомерно проскрипел он.
Молодец! Хорошо устроился. Это только мне выпало такое несчастье– всех знать.
– И правда, пап! Ты чего придумал? Я вам капусту привезла, -
Настя вытащила из рюкзака кочанчик, – сварю вам счас отличные щи…
– Наливайте, мама, щов, я привел товари-щов, – задумчиво произнес батя и удалился.
– А ты чего? Работай! – уставилась на меня дочурка.
Работать я скоро буду на том свете!
– Неужели трудно тебе покататься со мной на лодке?
– Папа! – обиженно пробасила она. – Я только что закончила тяжелый перевод! И тут звонит мать, я еду в больницу! Хотела немножко отдохнуть на даче – а ты устраиваешь непонятные скандалы!
Нет. Не объяснишь.
– А если я сам схожу за веслами? – Я заулыбался. – Тогда поплывем? А?! – воскликнул я бодро.
Весело подпрыгивая, я обогнул палисадники, развязно вошел во двор к Савве.
– Эй, хозяин! – небрежно окликнул я.
Какая, господи, мука!.. Похоже, нет хозяина. На крыльцо, зевая и почесываясь, вышла толстая Маринка, жена Саввы. Анчар, дремлющий в конуре, наконец проснулся и тихо зарычал.
– Чего надо? – зевнула она.
– Хозяин дома?
– Нажрался, спит… Отпуск у него! А чего надо?
– А весла нельзя взять? Покататься решили!
– Что, Нонка, что ли, приехала? – Подпрыгнув радостно, как девчонка, она повернулась к нашей усадьбе.
– Да нет. Дочка.
– А-а-а, – равнодушно проговорила она, снова вонзая пальцы в пышные пряди, мелко почесываясь. – Ну, возьми, – кивнула она в сторону сарая и, стукнув дверью, ушла.
Дорога в сарай лежала, между прочим, мимо Анчара… но это уже мелочь по сравнению со всем остальным!
Мы плыли молча, только хлюпали весла. Настя на корме обиженно курила. Не любит, когда ее что-то заставляют делать… А что это для ее спасения, ей не объяснишь.
Батя своими темными очками глядел в никуда – тоже был недоволен.
Это бессмысленное катание в разгар рабочего дня никак не укладывалось в его научную концепцию… Один я тут такой любитель художественной гребли!
День, в отличие от предыдущего – святого Мефодия, был легкий, солнечный и ясный. Много Мефодий на себя брал, обещал, что все дни будут на него похожие. Обманул! Хотя в каком-то смысле похожим оказался.
Вода была чистая, прозрачная. В золотой сетке от волн качались водоросли, сверкали рыбки. Я глядел на дальний берег озера, с прекрасным песчаным склоном, обрывающимся вниз от корней сосен.
Шикарное место! Счастье, казалось, поселилось там навсегда – оттуда неслись звонкие плески, радостные крики, веселый собачий лай. Как же это люди так счастливо живут? Как это получается? Я же за пол-лета ни разу не искупался. Землю рою на берегу – какое уж там беззаботное плесканье!
Тем более… Тем более!! Все на том же мосту, где я впервые увидал приехавшего к нам Очу, стоял знакомый черный “броневичок” с фиолетовыми “кляксами”… боевая колесница Хасана…
Пожаловали? И та же простодушная почтальонша указывала им путь…
– Ну, долго еще? – проскрипел отец. – Может, хватит?!
Он, как всегда, оценивает ситуацию блестяще… Но мне тоже надоело изображать гуляку.
– Хотите – так поехали! – пожал плечом я.
Будь что будет!
Зато от скольких проблем я сразу избавлюсь!
Мы причалили.
– Отнеси весла! – сказал я бате. – А ты ему помоги! – указал я
Насте на весла. Теперь-то я могу покомандовать?
Надо хотя бы появиться чуть раньше их, взять на себя удары.
Настя с батей тут ни при чем… Хотя батя, конечно, при чем… но он, как всегда, “не в курсе”! Я разъярился. Это хорошо.
Оча мотался по усадьбе – видно, в нетерпении, – но пока еще один. Заждался? Недолго осталось. Но пока я ему скажу!
– Что тебе здесь надо? – придвинувшись к Оче, заговорил я. -
Мало тебе, что ты там нас ограбил, – приехал сюда? Не стыдно тебе? Вот тут девушка приехала. Ее тоже грабить будешь? Сука ты,
Оча, а не мужик!
Глаза Очи почему-то бегали – он как-то не очень внимательно слушал меня… О чем, интересно, он думает? Не обо мне?
– Эй, ты, толстый! – окликнули меня. Я обернулся. У ограды стояла старуха с косой. Все как положено. – Там чарнявыи кличуть тебя!
Все правильно.
Пускай кличуть! Навстречу им я не побегу. Но они уже съезжали по переулку. Протяжный, скучный скрип – затормозили у калитки.
Выходят. Старые знакомые: седой, изможденный – видно, главный у них. Второй– сизый бритый череп, борода до бровей! И – маленький, но важный Хасан. Давно не виделись! Не может, видно, без Очи. Друзья встречаются вновь!
И тут же в калитку вошли батя и Настя. О господи! Не могли погулять?
– Уходи! – крикнул я дочери. – В лес!
– Не хочу, папа! – Вся ее злость почему-то на мне сосредоточилась. Я кругом виноват. Батя поглядел на гостей вроде внимательно – но, разумеется, не признал. Понял, что нечто неприятное – не более того. Решил, видимо, что это литературные критики. Тоже не радость.
– Держись, казак, атаманом будешь, – проговорил он довольно холодно и удалился.
Гости подошли вплотную ко мне. Оча почему-то куда-то скрылся.
Вгараже? Странное восточное гостеприимство!
– Ты кто? – спросил меня седой, изможденный.
Странно, могли бы предварительно изучить фотографию, чтобы ненароком не пришить постороннего. Или им все равно? Потом – мы вроде бы виделись, на батиной хате… Обидно как-то.
– Да… это алкаш местный! – отмахнулся Хасан.
Еще более странно. Семь месяцев у нас прожил, шесть из них не платил… а лица не запомнил? Что-то здесь творится не то! Я почувствовал вдруг, что у меня закружилась голова и я не понимаю уже, уперся я ладошкою в стену или в землю.
– Там он! – показал Хасан в сторону гаража.
Я – там?
Отпихнув меня с дороги (как непочтительно), Хасан двинулся к гаражу. Гаражная дверь со скрипом отъехала… и гости вслед за
Хасаном вошли в гараж. Криков, радостных приветствий почему-то оттуда не послышалось. Что они там делают? Странная тишина.
Решили посоветоваться с Очей, как меня извести? Так почему же молчат?.. Что ты за них волнуешься? Волнуйся за себя. С женщинами и стариками они вроде бы не воюют. Хасан назвал меня местным алкашом… Может быть, я им и являюсь? Крики, которые понеслись наконец из гаража, криками счастья не назовешь – скорей криками ненависти. Тренируются? Странно. Раньше надо было тренироваться!
И тут я увидел чудо. Третье Тело, как всегда возвышающееся на помосте (сейчас, в частности, озаряясь вспышками – корреспонденты наехали!), вдруг шевельнулось и сошло с пьедестала. Корреспонденты удивленно загалдели. Считали, что он застыл навсегда? Он двигался медленно, величественно, напоминая мухинскую скульптуру Рабочего, на время покинувшего Колхозницу, только что скрестившую с его молотом свой серп. Он подошел к нашей калитке:
– Эй, земляк! Помощь не нужна?
Я вдруг почувствовал в горле слезы. Не пропадем! Точно не пропадем, если аж Третье Тело России сходит с пьедестала и поспешает на помощь!
Слеза, прожигая едкую дорожку, выкатилась из глаза. Я не смог даже ему ответить. Он откинул калитку и вошел.
Я смотрел, как по переулку вниз ковыляет (в домашних шлепанцах, что ли?) Савва, с трудом удерживая за ошейник Анчара. Шлепанцы все время соскакивали, он как-то успевал их цеплять пальцами в пыли, но не останавливался. Он распахнул калитку, пропустил
Анчара, но ошейник не отпускал.
– Ну что, политрук? По твою душу приехали?!
Я лишь глубоко вздохнул, пытаясь удержать слезу на краю другого глаза.
На каждого из них – по глазу. Глаз да глаз! И оба плачут.
Слеза перекатилась через край глаза и побежала вниз – расплакался второй глаз. Слеза затекла мне в рот. Какая горячая!
Не замечал раньше такого градуса в своем теле.
– Проблемы? – возвышаясь передо мной, спросило Тело.
– Вроде… не у меня! – пробормотал я, кивая на гараж. По звукам, доносящимся оттуда, можно было подумать, что там репетируют убийство.
Савва, держа ошейник Анчара в левой руке, правой сдвинул нас
(даже Тело шелохнулось) и, подбежав, распахнул дверь гаража. Во тьме сияли ножи. Седой и изможденный обернулся и, увидев Анчара, вставшего вертикально, весело улыбнулся. Потом вопросительно глянул на Хасана: дальше что? Неужто крошка Хасан у них главный?
Савва глядел на все это молча. Анчар то поднимался вертикально, потом падал на лапы и снова вздымался.
Оча стоял у дальней стены гаража, у полок с горюче-смазочными материалами, и, прижав руки к животу, икал (от страха, что ли?).
– Ну что? – проговорил Савва, оглядывая гостей. -…Минуту дать?
То была удивительно емкая минута. Гости спрятали ножи, помедлили, равнодушно прошествовали мимо нас. Они не сворачивали с пути, но при этом никого из нас не задели. Как-то грациозно они уселись в машину. Машина долго сипела и наконец завелась.
Они медленно отъехали. После этого мы повернулись к гаражу. Оча стоял обхватив руками живот. Потом громко икнул и рухнул в “яму”.
…Теперь мы снова порадовали Сашку, приехав в больницу на машине Третьего Тела – уже с раненым Очей на руках. Потом зашел к Нонне: “Авот и я!”
Мы, улыбаясь, смотрели друг на друга. Но тут появилась дочурка – задержалась у Сашки в ординаторской, что-то бурно выясняла.
Появилась раскрасневшаяся, возбужденная:
– Это не больница, а сумасшедший дом! Ты что, – вдруг накинулась на меня, – не мог заставить Сашку, – (с какой стати Сашкой называет его?), – в отдельную палату мать положить?
– Значит, не мог! Возьми сама положи, – ответил я достаточно сдержанно.
Но маленькая птичка уже кинулась на защиту своего крупного птенца:
– Зачем ты вообще Настю сегодня привез? Она работу закончила, ей нужно отдохнуть! Сам не мог привезти лекарство?
Снова я виноват! Объяснять ей, как мы здесь очутились, лучше пока не надо. Зачем оправдываться? Голова у меня дубовая, все выдержит!
– Ну… до завтра! – Мы, несмотря на инфекцию, расцеловались.
На ходу мы заглянули в палату к Оче – сидит и уже что-то рассказывает человеку с забинтованной башкой.
Теперь еще и Оча у меня на руках!
Обратно мы с дочкой ехали молча, сердясь друг на друга: она много на себя берет, а я, по ее мнению, мало.
Только Тело за рулем пело: оказывается, и голос у него замечательный!
Через неделю Оча вернулся в свою каморку над гаражом и горячо объяснял нам, как было дело – почему кинжал, направленный в меня, как я думал, вонзился в него.
Все оказалось по-своему логично. Хотя степени восточного коварства даже я, вроде бы знавший обоих жильцов, и Хасана и
Очу, не мог предугадать, я был, честно говоря, потрясен. Они нас, оказывается,не замечают! – поэтому и кинжал мимо прошел!
Оказывается, Хасан не просто съехал, щедро оставив нашу квартиру своему соплеменнику. Оказывается, Хасансдал ее Оче! Причем не за триста, как мы слабовольно сдавали ему, а за пятьсот! Зачем мелочиться – восточный человек любит размах. Видимо, Хасан не случайно вселил (в нашу квартиру) соплеменника – свято, как и
Хасан, чтущего законы горской чести. Это с нами им можно кое-как, а тут попробуй не заплати! Слово горца нарушено, честь оскорблена… Только кинжал! Но наивный Оча (наивность их часто переходит в жестокость) платить не захотел! Все намеки Хасана на возможную месть разбивались о легкомыслие Очи: а! обойдется!..
Как?!
В этом месте рассказа даже я распереживался: что они думают? как живут?
Оча по-прежнему не хотел ничего делать, а значит, не мог вернуть нарастающий долг (естественно, Хасану, а не нам… О нас он как-то уже забыл – нас-то он не боялся). Правда, он назначал нам с отцом несколько странных свиданий в городе, что-то горячо, сбивчиво рассказывал… Мы с отцом переглядывались, переминались
(была мерзкая зима) и никак не могли понять: что Оча говорит, что он хочет, зачем он вызвал нас, совсем уже немолодых людей, на эту бессмысленную встречу? Мы-то, когда шли, наивно надеялись, что Оча наконец отдаст деньги за аренду отцовской квартиры. Как, оказывается, далеки мы были тогда от истины!