![](/files/books/160/oblozhka-knigi-chernilnyy-angel-povest-188933.jpg)
Текст книги "Чернильный ангел повесть"
Автор книги: Валерий Попов
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Уже солнце всю комнату прошло – не отпускает она! Привинтила к стулу! Наконец вроде бы оторвался, пошел, покачиваясь, к мосткам, хлебнуть озона… К-куда?! За шиворот – и к столу!
Сиди. А то вот эту фразу записать забудешь!.. Какую, спросите вы, фразу?.. А вот эту, которую вы сейчас читаете!!
Уже солнце тонуло в озере, когда я выполз на скамейку, отдыхивался. Смотрел, как Нонна разговаривает с маленькой собачкой, коротконогой, с сосками, метущими пыль. Собачка снизу вверх задумчиво смотрела на Нонну, а та, грозя пальчиком, говорила ей:
– Сейчас я дам тебе немножко, но больше ты сюда не приходи – видишь, Анчарик волнуется!
Огромная башка Анчара моталась над изгородью, в глазах были боль, недоумение: что же это? Измена их любви?
С умилением я наблюдал эту идиллию – но, похоже, время идиллий ушло навсегда! Подняв глаза от маленькой собачки, я увидал, как по песчаному нашему переулку чопорно шествует строгая женщина в очках… явно по мою душу! Что там еще? С Настей теперь что-то случилось? Я встал.
– Пойду немного прогуляюсь! – пробормотал я и, выйдя за калитку, быстро пошел навстречу судьбе. В калитку, во всяком случае, не стоит ее впускать!
Мы пересеклись на середине переулка. Она уже вполне благосклонно кивнула мне:
– Вас к телефону!
Да будь проклята и эта пруха – благосклонность ко мне женщин!
Сидел бы тупо, отдыхал!
– Не сказали кто? – осведомился я светски. Мол, наверняка откуда-то из высших сфер, замучили своей лаской, надоели.
Она многозначительно пожала плечом, улыбнулась… “Услышите!”
Что может быть? Я мысленно развернул перед собой веер возможных неприятностей… Эта?.. Или эта?.. Какая получше? Боюсь, что-то с Настей теперь!
Мы шли, мило улыбаясь, через проходную ДРСУ, через широкий асфальтовый плац, заставленный бездействующими скреперами и бульдозерами.
– Вы видели вчера этот ужас? – слегка кокетничая, возмущалась она.
– …М-м-м… Что вы имеете в виду?
– Ну, по телевизору… У Сванидзе!
– О да! – понимающе улыбался я.
Не видал я никакого Сванидзе и даже забыл немножко о нем – своих ужасов хватает!
– О да!
Мы, интеллигентные люди, должны поддерживать друг друга, говорить и улыбаться… даже по дороге на казнь! Какая именно меня ждет?
– Прошу вас!
– Благодарю вас!
Она тактично, интеллигентно вышла. Да уж, моей реакции ей лучше не видеть! Трубка-двустволка, отражаясь, лежала на полированном столе. Чем вдарит?
– Аллеу? – вальяжно проговорил я (наверняка подслушивает).
– Здорово, пузырь! – сиплый голос… Господи, да это Иван! Уже легче. Особых бед от него вроде не жду… кроме тех, что уже случились.
– Да… слушаю, – проговорил я строго. Чтобы не поняла дама, что звала меня из-за какого-то пустяка.
– Соскучал я по тебе!
– Я тоже! Куда ж ты пропал? Когда приедешь?! – кричал я.
Отличный разговор, особенно на фоне того, что пугало раньше.
– Да ну, – зевнул Ваня, – надоело мне там!
А как же дети Юга?.. Жгут в его усадьбе костры, слегка приворовывают. Не важно?
– Слышь, у меня дело к тебе…
Я уже радостно, с облегчением сел на стул, вытер счастливый пот… Любое его дело – это не дело!
– Случайно узнал – тут на какую-то премию выдвигают меня…
“Крашеный ангел”, что ли… не слыхал? Ты вроде все знаешь?
Я-то знаю. Но как-то неохота рассказывать ему.
– “Чернильный ангел”, – все же выговорил я. – “За творческий вклад в дружбу народов”.
– А-а-а, – проговорил задумчиво, видимо соображая, когда же он внес этот вклад и куда.
– Так что… поздравляю, – от души сказал я. Измученный борьбой, я и тут подозревал поначалу подколку, подковырку… но раз он со мной простодушен – я тоже.
– Приезжай, выпьем! – сказал я вполне искренне. А что? И выпьем!
Должен же я быть когда-то и буйным!
Вытирая пот, я вышел на улицу… Слава богу – живой!
И тут я увидел, что по переулку, бодро переставляя тоненькие ножки в розовых тапочках, поднимается жена с кошелкой в руке.
– Ты что? В магазин, никак, собралась?
– А как жы! А как жы! – радостно проговорила она.
…И больше я про это лето – теперь давно уже минувшее – ни черта не помню!
ФИНИШ
Немножко помню только день отъезда – и то лишь в силу его необыденности, особливости.
Жена, радостная, пришла с базара:
– А я насчет машины договорилась, уезжать!
– …На когда? – вымолвил я, отрываясь от машинки.
– А на сегодня! – лихо ответила она.
Она давно уже рвалась в город, тосковала по городской квартирке.
Говорила, мечтательно зажмурясь:
– Неужто я на моей кроватке буду спать? И на моей кухоньке готовить?
– Будешь, будешь, – говорил я. – Но здесь вроде неплохо?
– Тебе везде неплохо! – обижалась она.
Это верно. Неплохо везде. А кому где-то плохо – тому плохо везде.
Она стала, подставив табуретку, скидывать со шкафа клетчатые баулы, главный инструмент “челноков”.
– Какая-то я проныр-ливая! – довольная, проговорила она.
– С кем ты договорилась хоть? – смотрел я на нее.
– С нашим Битте-Дритте… с кем же еще? Встретила на рынке его – и договорилася!
Прям летала от счастья!
– Ну что… уезжаем, я слышал? – улыбаясь, вышел отец.
Мы посмотрели в окошко… Все пожелтело, пожухло. Пора.
– Да, – сказал я ей, пытаясь перестроить свои мысли на городскую жизнь. – С Битте-Дритте договориться – большая удача!
Долго он хорохорился перед нами и, даже когда закончил наконец реставрировать свой “хорьх”, вывезенный им из Германии и предназначенный, как он уверял, лишь для высшего командования… долго отказывался на нем ездить. Тем более невозможно было даже заикаться о поездке на “хорьхе” в город.
– Да там все с ума сойдут, постовые застрелятся, если я на
“хорьхе” в город приеду! – хвастался он.
– Пообещала кое-что ему! Проныр-ливая я! – хвасталась жена.
Что, интересно, она ему обещала? – разволновался я.
– На когда договорилась-то? Собраться-то хоть успеем? – строго спросил я.
– Думаю, сто раз успеем! – проворчал отец.
И фактически оказался прав. Сто не сто – но два раза подряд мы успели упаковаться – первый раз наспех, второй раз – более тщательно.
– Ну что? – Запыхавшись, я присел на громадный бельевой узел. -
Где твой… ездок?
– А вон он, – беззаботно сказала Нонна. – У Надюшки своей торчит!
Так… И сколько же он там проторчит?
На всякий случай я заглянул в гараж: может, главные приготовления уже позади? Но “хорьх”, как и прежде, был задвинут в дальний угол гаража. Голый по пояс Оча – с боевым шрамом на груди, оставшимся на память,– мыл из шланга бетонный пол.
– Битте говорил тебе чего-нибудь… про сегодня?
– Что он может? Бэздэльничает, как всегда!
– Ясно.
Перейдя переулок, я открыл калитку Надюшки, которую Битте когда-то в порыве вдохновения всю изрезал узорами.
Хозяйка сидела в широком кресле, сделанном под старину, полностью заполняя его своими манящими формами. Кресло это ей доставил опять же пылкий любовник, когда он блистал в театре в роли монтировщика.
Битте-Дритте гордо расхаживал перед ней, однако полного счастья у них не было. На низенькой скамеечке у ее ног сидел Савва в пятнисто-болотистой форме (приступил уже, видно, к работе?) и огромным десантным ножом задумчиво строгал прутик, явно намекая на то, что прутик – это так, проба лезвия! Да, сложный завязан узел! Кровосмешение часто чревато кровопролитием!
Савва пренебрежительно отбросил прутик (да, лезвие острое!) и уставился своими мутными очами на негодяя.
– Если уж ты живешь… с ней! – прохрипел Савва (слово “мать” прозвучало бы тут кощунственно – Савва это ощущал). – Так и переезжай сюда, со всем хозяйством… вещи перевози! А так… -
Савва подобрал другой прутик и зловеще начал стругать.
– Какие у меня вещи? Все вещи -… да клещи! – хорохорился Битте.
– Да где у тебя клещи-то? – любовно глядя на Битте из глубин кресла, проговорила Надюшка.
Поняв в очередной раз, что эту преступную связь не разрубить никаким кинжалом, Савва резко, мускулисто поднялся со скамеечки, мастерски сунул нож в ножны и, гулко стукнув калиткой, ушел.
Да, уже осеннее эхо! Все голое вокруг.
– Ты лучше вон… делом займись! – указала Надя в дальний угол двора. – Давно ему говорила: зачини сетку! – Ко мне повернулась:
– Так нет, дождался! Вот в такую дырку, – она сложила колечком пальчики, – хорь пролез… ну прямо как червяк просочился, – и двух кур задушил! А этот все… красуется! – снова влюбленный взгляд на Битте. А говорят, не существует больше любви!
– Какой хорь? Я с людьми на сегодня договорился! – сурово проговорил Битте, кивнув на меня.
Надюшка махнула пышной и все еще красивой рукой.
– Давно этого раздолбая в шею бы выгнала, – доверительно сообщила она мне, – если бы он по ночам со мной такое не вытворял!..
Тут я даже зарделся, впервые за последние двадцать лет. Видимо, зачислили меня уже в летописцы поселка, раз доверили еще одну из его жгучих тайн!
Из бани в дальнем, завалившемся углу двора вдруг вылезло – почти на четвереньках, иначе не вылезти – Третье Тело России, распарившееся, довольное.
– Ух! – присело на топчан.
– Какие вообще планы? – строго осведомился у него Битте.
– На чемпионат еду, в Германию, на той неделе, – доложило Тело.
– Ты там аккуратней, гляди, – инструктировал Битте. – Смотри там… Третьим Телом Германии не останься!
– Слушаюсь! – усмехнулось Тело.
– Пошли! – сказал Битте Надюшке, кивнув в сторону бани. – Через полтора часа едем! – сказал он мне, удаляясь в страну блаженства. Эти полтора часа он отмерил, очевидно, для совершения главного мужского подвига.
Я вернулся к своим.
– Через полтора часа… обещает! – сообщил я жене. – А где батя?
Она кивнула, вздохнув, на гараж… Где, где… Известно уже, где он проводит теперь свободное время. В гараже! Неожиданный поворот.
…Однажды мы сидели на скамеечке с ним, и он уже добивал меня своей лекцией о науке селекции.
– Ну, ты понял хоть что-нибудь? – кипятился он. – Слушай тогда дальше!
Краем глаза я замечал, что Оча высунулся из гаража с отверткой в руке и давно уже с интересом к нам прислушивается.
– А я вас понял! – вдруг лукаво проговорил он.
Отец изумленно вытаращил глаза:
– Ты?! Разбираешься, что ли?
– Я там у себя… сельхозинститут закончил! – гордо проговорил
Оча. И влип.
Теперь его тяжелый механический труд по ремонту автомобилей сопровождается, как правило, сложной лекцией по сельскому хозяйству… иногда эти лекции превращаются в экзамен. И сейчас, похоже, ему нелегко.
– Все эти ваши мерристемы… чушь! – грохотал в гараже батя. -
Так… теория одна! А ни одного сорта так и не выведено – мало ли что можно наплести!
Оча что-то говорил, оправдываясь.
– Чушь! – гремел батя. – Все чушь!
– Надо его вытаскивать оттуда! – сказал я жене. – Что он… последние минуты на даче… проводит в гараже?
– А давай – на лодочке покатаемся? – предложила она. – Простимся с озером.
– Ну, давай… только ты весла проси.
Так мы и не научились с батею просить весла! Душевности в нас мало– вот что! Но сегодня, в день отъезда, вдруг начать вываливать душевность, которую все лето скрывал… как-то неловко! Вот уж на следующий год, если вернемся сюда, – сразу начнем с душевности! Надеюсь, тут уже не будет ни просто мук, ни мук творчества. Будем веселиться!
– Ладно, я возьму, возьму… Не беспокойся! – Она уже затопала своими ножонками к калитке.
Потом я наблюдал, как она стоит перед их крыльцом и Савва и его жена, шутливо отпихивая друг друга, что-то весело говорят. Нонна улыбается, кивает маленькой, расчесанной на прямой пробор головкой, внимательно слушает, снова кивает. Огромные весла торчат у нее за спиной.
Вот стукнула калитка, вернулась Нонна, довольная, покачивая головой.
– Савва с Маринкой говорят: если ты на следующий год не приедешь… мы с Саввой повесимся… Вот. А Анчарика отравим – так что смотри. Я почувствовала даже, что слеза у меня течет! И вдруг Анчар прыгнул – лапы мне на плечи – и слизнул ее. И хвостом замахал.
У нее вдруг опять засветились в глазах слезки – быстро потерла их грязным кулачком.
– Ладно. Поехали! – сурово проговорил я, закидывая на спину весла. Заглянул в гараж к отцу: – На лодке поплывешь?
Замученный Оча спрятался от бати в “яму”, под чей-то автомобиль, поставленный на ремонт. Батя бомбардировал его сверху:
– Селекция… это – все!
– На лодке поплывешь, нет?! – громко рявкнул я. Глуховат уже батя!
– Ка-ныш-на! – проговорил отец, довольный очередным разгромом оппонента.
И в последний раз мы выплыли в озеро. Я греб чуть слышно, осторожно… Может, в этот раз обойдется? Опасный вообще водоем!
Каждое плаванье по нему заканчивается какой-нибудь неприятностью! Но в этот раз ни на мосту Ужасов, ни на зловещих мостках никто не маячил. Неужто Бог помилует нас?
Да, какое-то счастье мы, похоже, все-таки заслужили – поскольку на мостках появился всего лишь грозный Битте и рявкнул:
– Сколько можно вас ждать?!
И вот роскошный “хорьх” стоит у крыльца. Можно выносить пожитки.
Я оглядел в последний раз увядающие местные красоты, вдохнул уже холодный, но особенно чистый осенний воздух. Вернемся ли?
Подросшие козлики, как фавны, стояли на задних копытцах, уже доставая передними до края забора, сдергивали торчащие над ним листики… Все!
О господи! Настя! Спускается по переулку, еще не видя нас, но заранее улыбаясь, представляя, как мы удивимся и обрадуемся ее приезду.
– Ну, ты молодец! – встретила ее мать у калитки. – А мы уезжаем как раз!
– Значит, буду вам помогать! – бодро проговорила Настя.
– Да-а. – Отец вышел на крыльцо, огляделся. – Как написал мой друг в школьном сочинении: “Настала осень, и пришел конец гусям”.
И вот багаж загружен. Что тут еще забыли… Оча.
– Ну, удачи! – по очереди пожали ему руку. Оча прифрантился даже– в честь торжественного момента.
– Будешь в городе – заходи! – неуверенно проговорил я.
Но своего адреса (собрав волю в кулак) не оставил. Увы!
Ключ от нового замка батиной квартиры жег мне сердце (как раз в рубашке лежал)… Представляю, как бы Оча обрадовался, если бы я ключ ему дал!.. Но кому-то приходится быть и злобным!
Напоследок батя конечно же установил рекорд лета! Он внимательно разглядывал Битте-Дритте, расхаживающего возле красавца
“хорьха”, потом вдруг спросил у меня горячим шепотом:
– А что это за парень? Надежный?
– Это, батя, хозяин нашей дачи, у которого мы прожили три месяца! Что, недосуг как-то было с ним поговорить?
– Да брось ты чушь-то пороть – не было его тут! – яростно прошептал батя.
Молодец!
Ну что еще? Кто еще тут не охвачен?
Вон Кузя стоит, отворотясь, на своей террасе.
Идейные враги? Нет уж, это слишком шикарно для нашей жизни!
Пойду займу у него сто рублей – чтобы он понял, что такое настоящая дружба!
ПОСЛЕ ФИНИША
– Ч-черт! Где же их взять, десять копеек! – Я шарил замерзшим пальцем в задубевших углах кошелька… Ни черта! Сзади пихалась очередь – хорошая у этой бабки картошка!
Хоть в базарном павильоне холод не такой, как на улице, но руки все равно задубели… ч-ч-черт! Где все монеты? Ведь были же!
Теперь приходится держать деньги, когда они есть, вот в этом грубом кошельке, сшитом, похоже, из кирзового солдатского сапога, даже без особых изменений его формы. Тяжело такой запихивать за пазуху, вытаскивать еще тяжелей. Главное, у него нет отделения для мелочи, поэтому мелочь приходится искать где попало, что особенно неприятно, когда сзади бушует очередь!
А какой был у меня кошелек раньше – мягонький, с отделением для монет! Сперли-таки дети Юга на дачном рынке – прижимались, якобы что-то предлагали, какие-то свистульки… В результате вместо кошелька теперь этот сапог! Вот выковырял монету!
На каждом пальце по тяжеленному мешку – сметана, творог, сыр, камбала, картошка, свекла, капуста, – посеменил медленно к выходу из павильона, высунулся… Ну и мороз!
Идти приходится меленькими шажками по ледяным колдобинам, три квартала от рынка до дома занимают чуть ли не час! Насквозь промерз!
Вспоминал на ходу, как любимого кошелька лишился. Вспоминается ушедшее лето.
Был на даче такой момент, когда осталась у меня последняя сотельная, да и то потому только, что рваная была – уголок надорвался! Стал склеивать его папиросной бумагой – уголок чуть сморщился, и одна цифра из номера на ассигнации скрылась. Ох, вряд ли где примут такую бумажку! Левин дал мне ее за мою частушку в “Золотом блине” – а дареному коню, как известно, в зубы не смотрят!
Склеил, положил в кошелек – еще тот, мягонький, хороший! – и на рынок дачный пошел: может, там удастся кому-либо втюхать? Стал ходить по рядам, выискивать жертву. Вот, может, эта старая тетенька с цветами – моя жертва? Но на хрен мне цветы? Вот, может, этот крепко поддатый кавказец примет? А ну бритвой полоснет?
И вдруг, пока я искал жертву, жертва сама себя нашла! Хватился – а кошелька нету! Поначалу я обрадовался, хохотал. Вот, думаю, вляпался кто-то! Хотел обогатиться – а вместо этого проблему поимел! Но потом хохот как-то захлебнулся. Хоть и такую ассигнацию, а жаль. В нее хоть и позорный, но вложен труд! И потом, эта же сволочь не знала, что рваную крадет? А вдруг бы настоящую? Рассвирепел! Тем более я понял уже, кто спер-то, – дети Юга.
Добрался наконец до дома, поднялся крохотными шажками по лестнице, скособочась, всунул в дверь ключ. Ввалился. С грохотом кинул мешки, плюхнулся прямо в прихожей в кресло, сидел вытянув ноги, отдуваясь. Лицо абсолютно задубело! И руки! Удалась зима!
Жена выглянула в прихожую. Снисходительно:
– А! Это ты!
Я, представьте! Раньше она на Сенной ходила (дешевле там и лучше), теперь я хожу. Вместо моральных страданий имею теперь физические!
– Тебе какая-то баба звонила!
Я – воинственно:
– Ну и что?
– Приглашает тебя на вручение “Чернильного ангела”!
– …Не мне, естественно?
– Естественно, нет! – смотрит презрительно. – Неужели попрешься?!
Я сидел молча. Вот отогреюсь маленько – погляжу. Конечно, радости мне там мало, а чести и того меньше… Но Ваня может подумать, что я сержусь на него… А я на него вовсе не сержусь
– и надо, чтобы он увидел это и не расстраивался!
– …Пойду! – произнес со вздохом.
– Идиот! – жена рявкнула.
Укрепила здоровье! Навставляла зубов!
Тут замок заскрипел. Батя является с регулярной прогулки. Каждый день ровно час прогуливается – при любой погоде в легкой курточке, даже в такой мороз! Бодрый, румяный! Молодец! А я-то сейчас, когда мы с женою ругались, старался потише быть, на дверь его поглядывал: как бы батя не расстроился! А он и не расстроился, оказывается, – спокойно в это время гулял!.. Даже неинтересно!
– Идитии-и! – Жена с кухни зовет.
Сели ужинать. Батя румяный, молодой, стройный. Зубами сверкает.
Ест он так же истово – последовательно и основательно, – как и работает.
Откинулся наконец от стола. Улыбнулся.
– Ты знаешь, – сказал мне, – я сегодня ночью какой-то каламбур придумал… Помню, даже засмеялся под одеялом. Думаю, надо утром
Валерию сказать! И забыл – представляешь?! – с досадой хлопнул звонко по коленке. – Забыл! – весело засмеялся.
– Записывать надо! – злобно проскрипел я.
Я так всегда все записываю!.. Даже много лишнего, как оказывается!
Глянул на часы. Половина девятого. Сейчас бы на диване распластаться перед телевизором. Вчера работал всю ночь. Но надо вставать и идти на вручение… “За творческий вклад в дружбу народов на современном этапе”. К сожалению – не мой!
А я между тем тут тоже дружбы народов укреплял, на современном этапе. Был на конгрессе в Хельсинки, хотел со шведами, норвежцами, немцами подружиться… Но с удивлением обнаружил, что крепче бывшей советской дружбы ничего нет. Не увлекал почему-то нас ни острый галльский смысл, ни сумрачный германский гений… Почему-то бывшие советские народы – встречались в простонародной пивной у вокзала – все там оказались: и белорусы, и украинцы, и таджики, и узбеки, и грузины, и армяне. Два чеченских поэта. И ясно стало абсолютно: большего братства, чем между нами когда-то было, нигде не было и не будет уже никогда!
Чеченцы нам ближе англичан!
Более того – я даже Россию в границах до 1914 года охватил! С финном подружился, у которого жил. Маленький, круглый, веселый.
Кстати, вдовец, с двумя мальчиками. Но как-то спокойно, уютно живет. Машины журчат, стиральная, посудомоечная. А он сидит, добрый, симпатичный, русской культурой восхищается: какая глубина! надо бы научиться жить по-ихнему. Договорились дружить!
И чеченский поэт в гости пригласил. Приезжай, сказал, как бога приму. Видимо, как бога войны.
Вот такой охват!
А премию – Ване!
Ну ладно. Пришел. Позолоченный дворец Воронцовых.
Ваня сидел какой-то встрепанный, растерзанный, словно и не понимающий, что это с ним. Но когда какой-то референт шепотом спросил у него номер его валютного счета, Ваня отчебучил весь длинный ряд цифр, ни разу не сбился! Да, Ваня не так прост! Во всяком случае, не так прост, как правда.
Но настоящим триумфатором конечно же Кузя гляделся! Скромный, интеллигентный, в солидном костюме, с добротной бородой!
“Совесть всех современников”!
Ваня, ясное дело, отработал подарок. Соображает, что требуется от него! Напился, устроил бузу, к иностранным бабам приставал с односмысленными предложениями, потом с барменом сцепился! Все культурно. Буквально вся пресса отметила, что премию дали какому-то выдающемуся мудаку. Таким боком, и Кузя получил пусть горькую, но всероссийскую славу! По всем каналам объяснялся, и подтекст был такой: каким ничтожествам только не приходится давать высокие премии… Но главное – помогать пробиваться принципам сквозь пургу и порошу, что он, с его скромными возможностями, и делает! Аплодисменты.
Меня Кузя тоже приголубил. Столкнулись мы с ним только уже на фуршете, и Кузя заявил громогласно:
– Ну, ты-то, ясное дело, только выпить приходишь!
А – по морде?!
– Что он ко мне цепляется? Ведь все уже отобрал, что можно! Мог бы вообще не замечать! Я ведь все уже отдал – что надо еще ему?
– такой горький вопрос задал я Ване, когда он заглянул ко мне через пару дней после премии, с двумя бутылками.
– Все, говоришь, отдал? – Ваня хитро улыбнулся. – Да, выходит, не все!
На первой бутылке я еще осторожно общался с Ваней, особенно насчет премии… Вдруг узнает, что я его чуть ненароком
“Чернильного ангела” не лишил? Когда дети Юга сперли мой кошелек
– и не у меня одного, оказывается, – тут я маленько озверел, пошел к Савве и сказал, что не все передовое человечество одобряет вселение детей Юга на Ванину дачу… тем более Вани в помине нет! Часть передового человечества резко против!
Кузя с удивлением на меня посмотрел, словно впервые увидел:
– О! Оказывается, вы и нормально умеете разговаривать… когда припрет! А то этот, – в сторону Кузи кивнул, – все какой-то туфтой меня кормит: мол, все человечество вздрогнет, если их убрать.
– Пусть вздрагивает! Убирайте! – сказал я решительно.
Кому-то приходится быть и нехорошим…
Так что теперь я – не спорю – от любой премии отрезанный ломоть!
Весь рейтинг коту под хвост! Приплясывающих, поющих детишек вывезли на автобусе в какой-то монастырь. Жить спокойнее стало.
Со мной теперь все ясно: на детишек голос поднял… отрезанный ломоть! Можно не суетиться. Я только за Ваню тогда беспокоился: вдруг и премию ему отменят, коли детишек-то нет? Обошлось! Никто и не поинтересовался! В разговоре я даже засомневался, касаться ли с Ваней этой темы? Думаю, он даже изумится: какие дети? Все хорошо.
Только вот Кузя что-то цепляется, никак не утихнет. Ваня признался мне, на границе между бутылками, что Кузя всюду рассказывает обо мне как о жалком, беспринципном, лживом, корыстном типе… Ну что цепляется-то? Ведь я же все ему отдал, что мог!.. Неужели – не все?
Кузя сильно в гору пошел, стал теперь тут официальным представителем фонда – за объективность свою и бескорыстие.
Вытеснил Втахову за рубеж, стал выполнять все ее прежние обязанности. Ну, не все, конечно… Это я “не все” подразумеваю относительно меня! Ну, не поймите меня неправильно… фу, запутался… не все обязанности относительно меня – это я имею в виду, что он не снимает мою квартиру, как Втахова снимала. Вот.
Это я и имел в виду. Все!
И вообще Кузя сейчас ощущает себя как бы батькой всей нынешней литературы. Недавно на деньги фонда Всемирный конгресс провел по самому передовому течению – постмодернизму. Весь мир созвал.
Правда, приехали почему-то лишь албанские и монгольские постмодернисты… Неужто в других странах уже нет? Но все равно размах-то какой – от Монголии до Албании! Батька наш Кузя теперь
– литературный батька!
Недавно я его в вагоне метро наблюдал, он меня, конечно, не видел, погруженный в свои мысли – о человечестве в целом. Рядом с ним беременная стояла, а напротив их развалясь сидел мерзкий юнец, закатив презрительно очи, жвачку перекидывая с зуба на зуб. Но наконец проняло его, кинул злобный взгляд на беременную, взвился с места, повис на поручне, буркнул: “Садитесь!” И тут
Кузя меня потряс. Посмотрел на юнца, потом – на пустое место и скромно так произнес: “Ну что вы, юноша! Не беспокойтесь! Я постою!” То есть никакой беременной не заметил, даже не представил себе такого, просто уверен был, что юнец дрогнул перед ним, “совестью всех времен и народов”, узнал, затрепетал, конечно, и место уступил! Скромное торжество это светилось в
Кузином взгляде. Скромно отказался. А беременная тут вышла, на место не села… И Кузя, не заметив ее, остался при своем величии… Так что ж цепляется?
Зиновий, отец его, вернулся осенью из-под Бордо, где провел все лето с малой дочкой, проявляющей, говорят, недюжинные музыкальные способности, ну и деловые связи, разумеется, завел.
Вернулся он в сентябре, невзначай как раз к своему семидесятипятилетию… но народных торжеств, как было бы при прежней эпохе, – увы! Дали скромный “Знак почета”, взяли пару интервью. Поселок – культурный центр перешейка – это событие отмечал, конечно. Но не так повально, как было бы раньше.
“Золотой блин”, к примеру, на это событие никак не прореагировал.
– Кого эти старперы нынче интересуют?! – Это произнес именно
Левин, владелец “Золотого блина”, никак не отметивший славный юбилей своего бати, пусть сурового и немногословного – немногословного в отношении Левина. Но все-таки… так про батю… хоть духовно не близкого.
“Золотой блин”, кстати, вскоре после этого сгорел – запылал, подожженный со всех концов… Но вряд ли это с местью Зиновия связано!.. Исключено! Зиновий выше этого – вряд ли про “Золотой блин” вообще знал!
Да и сам Левин не очень унывал… “Ну, блин горелый… Ну и хрен с ним!” Ко мне он с другим предложением явился – рекламу сочинять. И в тот раз, когда я Кузю увидел, я как раз рекламу для его брата Левина сочинял, прикидывал, как лучше сделать на стенке вагона рекламу икры минтая. Два варианта крутил. Первый:
“Подай к столу любовь” – или: “Чья? Русалочья!” Остановился на первом… Вообще Левин теперь – все-таки сказались отцовские гены! – рекламу интеллигентную требует, с грустинкой! “Переходят все границы тараканы и мокрицы”… За грустинку – отдельная плата. Ну что еще Кузе надо от меня?!
Размашистый Ваня тоже скучать не давал, вскоре явился ко мне с новой незадачей: “Посоветуй как друг!” Оказалось, только что были они в одной стране с делегацией поэтов-песенников на приеме у их королевы. Странно, подумал я, каких это поэтов-песенников королева принимает? Давно я думаю насчет Вани: не полковник ли он? Все может быть. Короче, во время этого приема вдруг погас свет. Все метаться начали: провокация! Ваня в темноте столкнулся с какой-то сухонькой женщиной. Ну и… сам толком не понимает, как все произошло. Потом, когда зажегся свет, увидал, что королева на него как-то странно поглядывает. Вот так. Теперь, если вдруг ребеночек родится, что же ему, Ване, королем становиться? Не хотелось бы – а вдруг придется? Как быть? За обсуждением этой жгучей проблемы мы вылакали с Ваней бутылку водки и в конце концов решили твердо: пусть будет так, как будет.
Вообще, все летние красавцы не позволяли себя забыть!
Савва, силу накопив, повязал главного бандита округи, чем привлек бурное одобрение – и поддержку – всех его конкурентов.
Теперь берется за следующего…
Об этом мне язвительный Битте-Дритте сказал, явившись с визитом.
Вообще у меня в доме как бы их посольство образовалось…
Надюшка, сказал Битте, ребенка ждет, но он не уверен, что от него, – к ней в последнее время поэт Марат Дьябкин ходил.
А в общем-то все на месте. Только вот Оча слинял, не вынеся низкоквалифицированного и малооплачиваемого труда. Сначала его якобы добродушный, интеллигентный Зиновий к себе сманил, суля интересный, творческий труд. А закончились посулы эти, как и следовало ожидать, покраской крыши их дачи. И когда Оча, на крыше засидевшись, сказал, что должен уйти покушать, то рачительный хозяин как бы невзначай лестницу свалил, по которой
Оча взбирался, и про Очу “забыл”. Вспыльчивый Оча спрыгнул с крыши, ногу повредил, но, хромая, ушел. Кузя, хоть на террасе был, этого мелкого происшествия не углядел. Ваня почему-то к себе на дачу беженца не пригласил, хотя хладнокровно наблюдал эту сцену… и мог бы дружбу народов укрепить… Но зазнался, видимо, после получения премии.
В итоге наш “кавказский пленник” сбежал. Хромая, ушел к своим соплеменникам, которые у фермера Ивана Ивановича доярами работали. История, потрясшая в свое время всю округу. Было у
Ивана Ивановича три сына, справных красавца, все хозяйство ему вели. Но тут пошла кавказская война. Сыновей забрали. И все трое не вернулись. Погиб, правда, только один. Другой там влюбился, женился, остался. А третий на той войне каким-то бизнесом занялся и вскоре сел. Не стало, короче, сыновей. И тут вдруг на ферме появился кавказец, из того самого народа, с которым сыновья воевали, – и свои услуги предложил. Сперва Иван Иваныч его прогнал, но тот снова пришел: жить негде. Стал работать.
Иван Иваныч пригляделся: хорошо, черт, работает! И скромный – не гуляет, не пьет. Потом к нему соотечественник прибился. К тому – брат. И теперь на ферме Иван Иваныча коров доят дояры из той самой народности, в войне с которой сыновья его сгинули. Сперва
Иван Иваныч не мог вместить в свою голову такой парадокс: как же так, сыновья сгинули, а эти – тут? Пил горькую, гулял. Среди местных про него шутка ходила: “Дорогой Иван Иваныч, ты пусти нас с бабой на ночь”. За пол-литра пускал. А хозяйство все гости захватили. И вдруг однажды Иван Иваныч проснулся и сказал: все!
Снова стал командовать, молоком торговать. Возле его ворот на шоссе всегда стоит банка на табуретке, и в ней что-то белеет: не молоко, правда, а свернутая бумага. Но проезжающие все равно понимают: молоко. Выходят, покупают у трех его верных нукеров – сам Иван Иваныч теперь только командует. Вот кому надо было
“Чернильного ангела” дать!
Но Оча и там не прижился. “Коровьей сиськи не хватило”, как язвительный Битте-Дритте сказал. Теперь Оча, как Битте говорит, подался в город к своим соплеменникам, на Сенном рынке предлагает контрабандный спирт.