![](/files/books/160/oblozhka-knigi-chernilnyy-angel-povest-188933.jpg)
Текст книги "Чернильный ангел повесть"
Автор книги: Валерий Попов
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)
УЖАС МОРЕЙ – ОДНОЗУБ
И тут Кузя “заметил” наконец Ваню, который махал нам из-за монумента Третьего Тела уже давно. Кузя вдруг помахал Ване в ответ. Потом поднял полы своего халата, словно рясу, и направился к калитке. Я поплелся за ним. Все-таки какое-то отношение я имею к происходящему или к тому, что должно скоро произойти? Хотелось бы это выяснить. Под внешней дряблостью у меня еще сохранилось все-таки некоторое упорство!
Увидя, что мы направились к нему, “ужас морей” оживился, вбежал в дом и вынес на кривой столик в беседке поднос с бутылкой и стопочками.
– Ну… за аскетизм! – всегда был наш первый тост, но, может, сейчас все пойдет несколько по-другому?
Ваня Ходов, наш друг, жил размашисто. В школе он был главный хулиган, однако заступался за нас с Кузей, гогочек-отличников, тянулся к культуре… и дотянулся. Мы с ним учились потом в
Электротехническом институте. Во время практики на третьем курсе, на заводе “Светлана”, все выносили транзисторы, похожие на маленьких колючих паучков, в карманах и в носках, но попался лишь удалой Ваня – может, делал это с излишней удалью?
Исключенный, Ваня загремел в армию. Отнесся он и к этому спокойно и лихо: ай, велика беда?.. Душа нашего курса отлетала от нас – оставался лишь унылый зубреж! В армии Ваня – непонятно за какие качества, но они, видимо, у него были – попал в элитную школу МВД. А еще говорят, что у нас была жестокая кадровая политика! Ваню – после транзисторов – в школу МВД? А может быть, действительно хорошие люди всюду нужны?
Мы выпили по первой. В “мезозойских зарослях” в трехлитровой банке лежал пупырчатый, как крокодил, единственный огурец – но из деликатности никто его, единственного, не брал. По-моему,
Ваня выставлял эту банку уже не впервой.
Из той школы Ваня вышел лейтенантом – и сразу же командиром какого-то загадочного “объекта” (это, естественно, не расшифровывалось). Ваню погубил его талант. Он писал стихи (как, впрочем, и я) – на этом и подружились. Но Ваня с его стихами гремел гораздо громче – к сожалению, не всегда в хорошем смысле.
Уже являясь военачальником, на пороге карьеры, он создал очередной свой короткий шедевр: “На посту я поссу!” Неужто не мог удержаться? Как говорится, талант сильнее всего, его не удержишь. И как всегда бывало с Ваней, загремел по максимуму, как Муму! Его разжаловали в солдаты и отправили в Сибирь. Ну что же – за славу надо платить! Что ни говори, вся наша армия знала этот стих!
И в Сибири Ваня всех очаровал. Приехав на побывку, Ваня рассказывал, как они вместе с командиром гоняли за водкой по тундре на вездеходе за сто километров! А денег набралось только на маленькую. Очень может быть.
Потом, отслужив какой-то срок, Ваня уволился и стал уже только стихотворцем. И здесь его ждал успех. Его песню “Стоят березы нетверезы” пела буквально вся страна – она гремела на концертах, абсолютно во всех кабаках, и даже – опять же – в воинских частях она исполнялась в качестве походного марша! Да, рожденный для славы от славы не убежит!
Хлынули деньги. Тогда-то Ваня и купил эту огромную ветхую дачу, которой прежде владел советский классик Василий Пуп, чей стихотворный эпос “Непогодь” охватывал всю территорию Советского
Союза и был, ясно дело, переведен на все его же, Советского
Союза, языки. Потом, когда с дружбой народов стало хуже, Пуп вынужден был продать эту дачу Ване – пришла иная пора, теперь уже песню Вани знали и любили от Львова до Камчатки – и что характерно, безо всякого перевода.
– Все! Больше ни грамма! – твердо сказал Ваня. – Кто в город со мной? – Он кивнул на своего зеленого “козла” – “ГАЗ-69А”. Став знаменитым поэтом, Ваня, что характерно, с армией не порывал – и этот “ГАЗ” он купил по дешевке на какой-то тайной распродаже военного имущества… Так зачем “порывать”? Армия должна служить людям.
Помню, как мы с Ваней под маркой “молодых литераторов” – когда
Ваня уже уволился из армии – пронеслись от Урала до Чукотки. И все время на какой-то новой, сверхскоростной и сверхсекретной технике – в армии для него, как, впрочем, и всюду, не было преград.
Помню, как я однажды ночью проснулся где-то за Полярным кругом, вдруг ощутив с ужасом, что обнимаю труп. Оказалось – огромного белого тайменя, подаренного нам командиром части.
Ване, чтобы он не чувствовал стеснения (которого он и так не чувствовал), выдали в той поездке какой-то особенный тулуп. На кармане, если его вывернуть, стояла особая черная печать, говорившая о принадлежности к некоему спецподразделению. Шатаясь ночью пьяные в сверхсекретном поселке, мы карманом этим ошарашивали всех патрульных – они сразу почтительно вытягивались, отдавая честь. Слава кружила Ване голову всегда, причем любая. И Ваня вдруг решил не расставаться с тулупом, видимо, чтобы чувствовать всемогущество постоянно. По договоренности с корешем-пилотом он вылетел из части, не вернув тулупа. Какой шум, какая радиопаника поднялась во всей Сибири и
Северу! Тулуп этот, обладавший чрезвычайными полномочиями, представлял, оказывается, огромную опасность, особенно на удалых плечах Вани. Поднялись армия, авиация и флот– но мы ускользнули.
Нас мотало над тундрой, бутылки дребезжали, краснолицый друг
Вани время от времени поворачивался от штурвала и говорил довольно спокойно: “Ваня, в Ключевом нас ждут – с ходу собьют!”
– “Давай в Оленье!” – хохотал Ваня.
Ничего себе веселье! Потом, отыгравшись за все страхи, я этот тулуп-вездеход описал минимум в трех литературных произведениях.
Прорвались! После, когда опытный Ваня изобразил наш тогдашний маршрут на карте, было впечатление, что просто капризный мальчик зачиркал карту Севера цветным карандашом.
Может, из-за этого тулупа-вездехода Ваня и пользовался в нашей округе таким влиянием? Мчаться с ним в город, отлетая на лихих поворотах то к одному борту, то к другому, было приятно.
Гаишники отдавали честь. Впрочем, самого тулупа давно не видел никто.
БАТЯ
И тут я увидал, что с песчаной горы, с верхнего конца переулка, спускается, озабоченно морщась, мой отец. Впрочем, то, что он морщится, вовсе не означает, что он озабочен чем-то реальным, – вероятней всего, его досада расположена где-то очень высоко!
Если принудить его вдруг озаботиться чем-то конкретным – квартира, счета, хлопоты, – вот тут он сморщится по-настоящему:
“Да ни ч-черта я в этом не понимаю! Ведь ты вроде взялся? Так доводи до конца!” Ну да. Я взялся. А что мне оставалось делать?
Не ему же поручать? Роль рассеянного, не от мира сего профессора поистине замечательна. Вон какое сияние от могучего лысого черепа над густыми бровями! Я бы тоже хотел парить, видя только глобальные вещи! Чем глобальные приятны – что абсолютно не зависят от тебя: озабоченность носит чисто теоретический характер. Но мне, увы, не достичь глобалки: в дерьме увяз!
– Ну, что новенького? – Я вышел к нему.
– А?! – Он заполошно откинул голову, выкатил глаза. С больших, видимо, высот я сбросил его на землю. – А… это ты, – почему-то недовольно проговорил он.
Да, я. Что здесь такого странного?
– Ну… был на кладбище? – спросил я.
– На кладбище? – Он изумленно задумался. – А… да!
Я посмотрел на него. Дальнейшие расспросы были бессмысленны – никакими другими, более мелкими делами он, естественно, не занимался!.. Не захотел? Забыл? Чаще всего для него это было одно и то же. Забыл, потому что не захотел. Молодец!
Оча, сын гор, уже полгода не плативший за аренду батиной квартиры, завис, естественно, на мне… Убить дочуркину собаку
(у попа была собака), выселить гордого сына гор – все эти мелочи, естественно, на мне… Ну а на ком же? Батя, естественно, “забыл”! Я, собственно, так и думал – просто подошел удостовериться. Ну, все! Кивнув бате – мол, все ясно, – я вернулся за калитку к моим друзьям.
НЕНАДЕЖНЫЙ ОПЛОТ
Им-то и предстоит делить со мной бремя ответственности, хотя они вряд ли сейчас догадываются об этом. И лучше, чтобы они как можно больше об этом не догадывались.
– Ну… за аскетизм! – бодро проговорил я, разливая по стопкам.
Кто тут у нас специалист по дружбе народов? Судя по некоторым насмешливым их переглядываниям мимо меня, они имеют какой-то свой тайный план. И было глупо, если бы я не имел своего тайного плана в отношении их. И я его имел.
Кузя, освобожденный из узилища во многом благодаря усилиям прогрессивной общественности Запада, собирался и дальше, в знак благодарности, с Западом дружить. Но почему-то Запад, освободив
Кузю, стал вдруг к нему охладевать – правда, не резко, но постепенно… Может, охлаждение произошло из-за “каменщика и садовника”? А может, и нет. Может, эта история с каменщиком и садовником потрясла только мой мозг? Но зато потрясла и умственно, и, как ни странно, физически.
Не могу удержаться и не рассказать об этом – душа болит!.. И голова.
Кузя после освобождения, готовясь активно дружить с Западом, жадно впитал их самые модные филологические учения – эгофутуризм, панкретинизм… точно не вспомню. И стал бурно их пропагандировать, очевидно ожидая поддержки и благодарности.
Может, потому он бросил медицинское поприще (его схватили на третьем курсе), что пропагандировать новые литературные течения
(в отличие от медицинских) гораздо легче и, что немаловажно, не так опасно. Что бы там ни говорилось, никто – в физическом смысле – от этого не умрет. Литераторы поселка (а их тут гораздо больше, чем слесарей, сельхозрабочих и печников) сначала было ходили к Кузе “на новенькое”, но, слушая его заумные речи, в которых он сам вряд ли отдавал себе отчет, скоро завяли и разошлись от греха, отмахиваясь: да ну его подальше! Писали раньше без этих мудреных теорий, и неплохо вроде бы выходило – сотнями тысяч книжки расходились! А от этих теорий, похоже, только вред!
И не ошиблись. Я, во всяком случае, ощутил этот вред на своей собственной голове. Литераторы разбрелись по хатам и продолжали писать, как ране… и некоторые, надо добавить, очень неплохо.
Кузя остался разглагольствовать в пустой комнате. Только я еще сидел порой перед ним, клюя носом… но раз друг переживает – посидю! Еще в третьем классе Марья Сергеевна говорила: “Все-таки нет добросовестнее этого Попова!” Это после того, как второгодник Остапов, с которым я занимался, побил меня после школы, а вечером я, повздыхав, все-таки явился к нему с учебниками. И вот – перед Кузей сидю. И мне же и досталось! И это естественно! Кому же еще? Остальные-то все разбежались! Как правильно говорят: ни одно доброе дело не остается безнаказанным!
А как конкретно досталось? Сейчас расскажу. Примерно месяц я слушал Кузю один, потом неожиданно, когда силы уже стали слабеть, пришло подкрепление. Кузя в сельской нашей лавочке “У
Надюши”, покупая горячительное (наши слушания, честно признаюсь, заканчивались пьянками), вдруг познакомился и разговорился с двумя стрижеными солдатиками из соседней воинской части, которые оказались, как говорил взволнованный Кузя, “и с головой, и с душой”! Солдатики стали ходить на наши слушания – тем более батя
Зиновий отдыхал-таки у своей юной дочери под Бордо, и ради дорогих гостей Кузя изрядно опустошал отцовские погреба.
Солдатики своими стрижеными головами быстро смекнули, что именно тут их место. Кузя был взволнован до слез, когда солдатики стеснительно попросили у Кузи карандаши и тетрадки и стали за ним записывать, восхищенно покачивая головами: “Да… заковыристо! А помедленней нельзя?”– “Ладно уж… повторю, ребята!” – со слезами на глазах говорил Кузя. “Ты-то хоть понял?” – обращался он ко мне уже сварливо. Я-то не понял. Зато я понял, что солдатики поняли! Меня они сразу невзлюбили– я тоже в те годы пожрать и выпить был мастак, однако ходил туда, честно говоря, не за этим. Честно говоря, меня пьянство, наоборот, огорчало! И я терпел его как вынужденное зло – не бросать же
Кузю-друга в столь ответственный момент его карьеры! Но солдатики четко наметили меня в жертву. Время от времени они кидали взгляд на меня, потом – недоуменный – на Кузю: “А этот-то что здесь делает? Он же ни черта не понимает! Да и не уважает тебя, шеф, это же сразу видно!” (это из-за нескольких моих робких вопросов). Дело их шло на лад. Кузя, озирая с высоты
“племя младое, незнакомое”, так жадно впитывающее знания (и запасы из погреба), был счастлив. Так счастлив он не был даже на свадьбе с Дженифер, жизнь с которой, как известно, не заладилась. Зато с солдатиками заладилась. Ну, от солдатской голодухи да при лихой солдатской смекалке и не такое сообразишь.
Тем более что режим в их части был какой-то почти свободный – приходя к Кузе, я встречал их там каждый раз… Если бы только я тут не путался под ногами! И меня “распутали”.
Однажды после очередных “слушаний”, перешедших в пьянку, я не удержался и высказал все, что думал, о Кузиных теориях и о его учениках… Кузя сидел белый: такого “удара в спину” даже от меня он не ждал. Пока я топтался в холодной прихожей, натягивая тулуп и боты, услышал две фразы вольнослушателей. Одного: “Да что он понимает!” – и второго: “Сделаем, шеф!” Не думаю, что
Кузя, как это теперь модно, “заказал меня”. Не думаю. Скорей это был талантливый экспромт. Оценил я его не сразу и, разгоряченный, направился к станции (тогда комнат у Битте я еще не снимал). Шел быстро, надеясь, что никогда больше этих
“вольнослушателей” не увижу, – но увидел, увы. Я вроде бы шел к станции кратчайшей дорогой – но были еще и кратчайшие партизанские тропы. “Эй!”– услышал я из белых снежных кустов.
Первый выскочил и сбил меня с ног, правда, и сам он, по гололеду, поскользнулся и упал. Часть, где они служили, была технической, радиолокационной, поэтому специальным ударам их, видимо, не учили, что меня и спасло, но голову мне своими бляхами расковыряли они основательно. “Вот так вот… соображай впредь!” – проговорил один из них в заключение, и, оставив меня в пышной белой канаве, они удалились.
Через неделю, правда, я снова приехал к Кузе: все же жаль было мне его горячности, его азарта! Не пропадать же им втуне – и я приехал. Солдатики были на месте, но со мной не поздоровались.
Видимо, на что-то обижались. Кузя в тот день был с ними строг – наверно, строго пожурил их перед этим за некорректность их методов. Со мной, однако, он тоже был строг. В этот день происходило что-то вроде зачета: что же слушатели усвоили из
Кузиных лекций в плане эгофутуризма и панкретинизма? Инадо же, усвоили кое-что – сбивчиво, путаясь в терминах или выговаривая их сокращенно, но все-таки говорили! Я, надо признать, оказался отстающим, не в силах до конца выговорить ни одного модного термина.
В разгар наших бдений резко распахнулась тяжелая кожано-ватная дверь, и в проеме возник Зиновий, старый хозяин, в роскошной шубе, купленной, видимо, в Бордо. Некоторое время он озирал неприглядную картину, что-то задумчиво напевая, побубнивая в роскошные усы… Взгляд его становился то насмешливым, веселым, то задумчивым… Да, картина в комнате, уставленной по всем стенам книгами, не была особенно привлекательной – темнота, лишь круг света низкой лампы, катятся седые валы табачного дыма, кругом воняют окурки и бутылки, а главное, масса расконсервированных банок помидоров и огурцов. Я бы на месте хозяина вспылил – но Зиновий был и дальновиднее, и умнее.
Сначала он, естественно, разозлился, но потом все взял под контроль разума, сообразил, что он сам – да и его сын тоже – с этого стихийного бедствия могут получить.
– Здорово, братцы новобранцы! – лихо рявкнул Зиновий (старый вояка!).
Все облегченно “расковались”, встали, пошли представляться ему – меня-то он, надеюсь, узнал? Зиновий правильно понял, что раз у него самого тысячи учеников (от марксизма через философию к филологии), то и его сыну тоже нужны ученики!.. А что курят и пьют… дело молодое! Хорошо, хоть без баб… Или это плохо?
Зиновий и себе набуровил стопарик и, чокнувшись со всеми, лихо выпил.
– С возвращением вас! – сориентировавшись в боевой обстановке, загомонили солдатики.
Как всегда, решение Зиновия было мгновенным и безошибочным – и сына приподнял в его собственных (в смысле – сына) глазах, да и для себя кое-что удумал… как он про это-то успел сообразить?
Но все сбылось, как он, видимо, и планировал. Отслужив срочную, смышленые солдатики решили не возвращаться на свою малую и нищую родину, а остались, как и раньше, “при штабе” – но теперь уже при Кузином “штабе”, как бы продолжая заслушиваться Кузиными высокопарными речами и создавая как бы иллюзию “новой литературной школы”. ИКузя, что интересно, стал все более ощущать себя – при столь немногочисленной аудитории – полноценным профессором, начал важничать, походка его стала медленной, речь отрывистой и многозначительной… готовый академик – осталось только его “увенчать”! Я же к тому времени, наоборот, разболтался и обнаглел, к тому же выпустил первую свою книгу, поимевшую успех. В общем, переваривать дальше Кузину тухлятину я не мог и своими насмешками довел его до того, что он отлучил меня от “штаба”. Знал бы я тогда, в легкомысленной и веселой молодости, как это “чревато”, что именно Кузя, так и не написавший в своей жизни ни строчки, будет поставлен “у руля” и, что самое обидное, – “у рубля”: на распределении и раздаче всяких премий, поощрений и наград. Кем? За что? Для меня это до сих пор – трагическая загадка. Впрочем, и раньше секретарь ЦК по идеологии, распределявший литературные премии, тоже не был мастером слова – но в его симпатиях и антипатиях все же прослеживалась логика. Кузя был гораздо более всемогущ и делал абсолютно все, что шло ему в голову.
Вскоре после освобождения России от гнета до меня дошел слух, что Кузя по поручению одной немецкой кафедры славистики готовит там конференцию “Современная литература Петербурга” – то есть, видимо, литература, выжившая вопреки. Так это же я и есть! Ни разу не употребив аббревиатуру КПСС, сумел при ней выпустить целых три книги, любимых интеллигенцией. Что же мне Кузя не сказал про конференцию-то? Кого, как не меня, он должен иметь в виду? Ведь первые свои рассказы я напечатал буквально на его машинке, точней, на машинке Зиновия, который мужественно делал вид, что ничего не замечает. Так что же Кузя молчит? Готовит сюрприз, собака? Я не оценил еще тогда суровый нрав Кузи – отступников он карает безжалостно. Но я-то считал, что, несмотря на научные расхождения, чувство какой-то объективности он сохраняет. Как же– Кузя, друг!.. Это мое тупое добродушие не раз уже подводило меня… Но, вмазавшись в очередной раз улыбающейся харей в бетонную стену, наутро почему-то снова просыпался с улыбкой: как же… дружба! принципы! добро! Все продолжая восхищаться лукавством Кузи, скрывающим “сюрприз” от меня буквально до последнего момента, я ехал к нему в гости с целью добродушно его разоблачить: мол, хватит, Кузя, валять дурака, пора ведь уже и оформляться начать – так ведь ты на конференции без писателя окажешься!
По дороге со станции я зашел, естественно, в поселковый,
“Надюшкин”, магазин, собираясь приобрести гостинец. Передо мной в очереди оказались знакомые мне солдатики, служившие теперь уже при Кузином “штабе”. Гордый, но бедный Кузя их, естественно, содержать не мог. Зато практичный Зиновий обнаружил в них иные таланты – и теперь один из солдатиков работал у них садовником-огородником, другой каменщиком– строил гараж, потом флигель. Хозяйство их, как помещичья усадьба девятнадцатого века, поражало интеллектуальным блеском. Подобно тому как хорошенькая холопка после расчесывания льна вечером могла поразить цвет аристократии исполнением роли Джульетты, так и тут
– каменщик с грубым лицом и руками в растворе, зайдя на минутку в гостиную к интеллектуальным гостям, поражал их цитатами из
Кьеркегора и Дерриды.
Правда, здесь, в магазине, солдатики отдыхали от интеллектуальной нагрузки и выражались на прежнем солдатском сленге:
– Три пузыря берем… нет – четыре! В этой… Германии нормальный поддавон ни… не купишь!
В Германии? Я не ослышался? Садовник и каменщик едут в Германию представлять “современную литературу Петербурга”? Видимо, чтобы своим робким ученичеством оттенить Кузину интеллектуальную мощь?
– Да брось ты, на…, дергаться! С закусью там все нормально!
Надеюсь, на конференции они изменят слог? А сколько вообще мест в нашей делегации? Впервые вдруг тревога стала капать в мою лучезарную душу, как ржавые капли из крана на сверкающую поверхность ванны. Да не может такого быть!.. Кузя, друг! Ведь вместе же пробивались наверх – хотя несколько разными путями.
Неужели эти “разные пути” так сказались?
Я пошел за солдатами, даже забыв купить бутылку, и получил “удар по голове” значительно более сильный, чем тогда, когда били бляхами.
– А почему тырешил,что именноты представляешь собойвсю
петербургскую литературу? – вдумчиво расчесывая пальцами кудлатую бороду, произнес Кузя.
Обвинение сразу по трем пунктам – причем все три явно несправедливые: ничего я не “решал” и не говорил, что только
“именно я”, и не утверждал никогда, что “всю”. “Всю”, я думаю, не представит никто – но хотя бы себя самого я представляю?
– Значит, я не еду? – выговорил я.
Кузя в ответ ушел в молчаливое самосозерцание. Солдаты нагло развалились в креслах… Ну, если бы они выступали с новеллами из солдатской жизни – я был бы за! Но они ни с чем не выступали!
Так почему же они? Возвышенный ход Кузиных мыслей мне не совсем был понятен… Кто угодно – лишь бы не я? Тоже странно! Но в жизни, однако, много странного – просто ты не хочешь это
“странное” осознать!
И потом – это ведь уже не солдаты! Это уже теперь – каменщик и садовник. Но все равно – представлять ими петербургскую литературу? Ятупо молчал. Потом встал. Вышел из хаты. Никто за мной не побежал – даже с целью избиения, как когда-то… Теперь я, видимо, никакой опасности не представлял.
Может быть, из-за того, что Кузя самонадеянно привез на столь важную конференцию лишь своего садовника и каменщика, его акции на Западе стали падать? Правда, что еще добавило мне обиды, Кузя вдруг пригласил на конференцию друга Ваню, чей незамысловатый солдатский шедевр “На посту я поссу” был объявлен Кузей – и его
“учениками” – шедевром эгофутуризма. Вряд ли Ваня способен был выговорить это слово. Однако оказался эгофутуристом и был приглашен. Но загулял и не поехал– что делает ему честь.
Может, именно садовник и каменщик, явившись в Европу, и подорвали Кузину репутацию? Так, видимо, и было – хотя подрывали оба по-разному. Садовник, оказавшись впервые за рубежом, среди столь разнообразной выпивки и закуски загудел по-черному и даже самых простых терминов не мог выговорить. С каменщиком вышло иначе. Тот неожиданно блестяще вписался и даже всех поразил многозначительной загадочностью выступлений – и с ходу, в отличие от Кузи, получил предложение преподавать на нескольких заграничных кафедрах. Вот это взлет! При этом, говорят, в своих лекциях он отзывался о Кузе все более пренебрежительно… В общем-то, безапелляционный стиль уничтожения соперника он усвоил от Кузи, так что тому вроде бы не на что было обижаться… Тем обидней! В общем, Запад Кузя потерял. Как Кузя мне жаловался за бутылкой (мы снова сблизились), настоящей интеллектуальной новизны никто не ценит.
Но зато у него была семья. В смысле – батя. Такого батю, как
Зиновий, надо было еще поискать. Он не дал впасть своему отпрыску в уныние и пьянство, а энергично занялся его судьбой.
Сложность была в том, что Кузя по-прежнему ничего не написал.
Но, может, это и хорошо? Зиновий как раз занимал место “умного еврея при губернаторе” – при тогдашнем председателе Союза писателей, бывшем кавалеристе. Кавалерист и сам был не прост
(хотя тщательно выпячивал свою простоватость), но некоторые тонкие вопросы он целиком перепоручил Зиновию и был за них спокоен. И умный Зиновий поставил Кузю заведовать литературными отношениями с республиками Союза. Кузя был оскорблен. Вместо блистающего Запада его ткнули харей в пыльный Восток! Но что было делать, раз неблагодарный Запад сам отвернулся от Кузи и перестал его куда-либо приглашать?
Помню, как я однажды зашел к Кузе в его крохотный кабинетик в
Союзе писателей, сел на прорванный кожаный диванчик. Кузя посмотрел на меня с нескрываемой ненавистью: мол, чего зашел?
Какое отношение имеешь к делам республик? Просто так, поиздеваться? Но высказаться он не успел – телефон заверещал длинной междугородной трелью – Кузя тут же ухватил тяжелую трубку и, кидая на меня ненавидящие взгляды, подобострастно загундосил:
– Да, да! Заказывал! Спасибо! – (зачем перед телефонисткой-то так заискивать?) -…Аксарбек Татарханович? Кузьма Кузнецов вас приветствует…да, из Северной Венеции, – подобострастно захихикал. Один глаз Кузи налился сладостью, другой еще продолжал метать в меня молнии. – Да, с Кабиром Тахировичем я все согласовал! Да! Отлично! – Сладость наконец заполнила оба глаза. – Хорошо! Значит, я звоню Сарвару Алимджановичу, уже от вас! Лады! Да, Чингиз Торекулович в курсе. – Молодец, Кузя, ни разу не сбился на трудных именах! – Да, сабантуй ваш помню! Кузя подхалимски захихикал и с новой ненавистью глянул на меня.
А вот теперь я это ему и припомнил! Раз он занимается дружбой народов, пусть он эту дружбу теперь и расхлебывает! Проще говоря, сохранил же он связи с Аксарбеком Татархановичем и
Кабиром Тахировичем, которые были конечно же никакими не секретарями крайкомов или местных союзов писателей, а главами разных там родов, кланов и тейпов – просто назывались тогда так.
Так пусть теперь Кузя попросит их, с их авторитетом, повлиять на
Очу, моего безответственного жильца, занимающего батину квартиру и высокомерно отказывающегося платить. Может, хоть законы и авторитеты Востока на него подействуют? Короче, я имел на Кузю вполне конкретный план – но с ходу заявлять об этом не следует,
Кузя сразу же горько улыбнется: “Да, ты настоящий друг!”
Постепенно, только постепенно… чтобы все вышло как бы само собой. В мягкой манере – иначе Кузю не возьмешь!
Вот так! Мы тоже не лыком шиты!
Тем более, когда Советский Союза (эта “тюрьма народов”) развалился и снова повеяло “запахом свободы”, Кузя, как освобожденный узник “тюрьмы народов”, снова радостно ринулся к
Западу: наконец-то я окончательно раскрепостился, берите меня! – но неожиданно снова получил отлуп. За что же его так не полюбили там? Может, за полную бесполезность? Но вроде бы он знает эти дела? Тем не менее известный своей щедростью всемирный фонд
Пауэлла ответил Кузе: будем поддерживать материально только программу “Восток – Восток”. То есть продолжайте дружить между собой, как и раньше дружили, а на Запад не суйтесь: готовы вам за это даже платить! Кузя, конечно, снова обиделся… обида была почти что постоянным его состоянием… но что остается делать?
Надо дружить и снова звонить Аксарбеку Татархановичу и Кабиру
Тахировичу… тем более теперь дружить еще важнее, чем раньше. И пусть для начала уймут моего дерзкого жильца… Кто о чем, а вшивый о бане!
Так что на Кузю я имел вполне определенные виды. Дружба не знает границ! Кузя поможет – “дружбы народов ненадежный оплот”.
– Ну так едет кто в город?! – Ваня вытащил-таки из банки последний огурец и с хрустом прокусил. Раз пошла такая пьянка – режь последний огурец.
– А ты не пьян? – Кузя высокомерно поглядел на Ваню.
– Для тебя, может, и пьян, а для Попова – нормально! – Ваня лихо подмигнул мне. Кузя отвернулся от нас. Ваня разлил.
Боюсь, через полчаса он не сгодится даже для меня.
– Домой схожу, – сказал я неопределенно.