![](/files/books/160/oblozhka-knigi-chernilnyy-angel-povest-188933.jpg)
Текст книги "Чернильный ангел повесть"
Автор книги: Валерий Попов
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)
ТРЕВОЖНЫЙ ЗАВТРАК
Отец и жена уже сидели на террасе и ели. Меня не дождались. А может, я сам виноват – задержался на совещании. Я торопливо сел за стол, глянул на листья, занавешивающие стекла и просвеченные солнцем… Да, природа хороша, но надо возвращаться к реальности.
– Дожили! – смачно проговорил батя, с хрустом раскусывая хрящ. -
В Ивангороде свет отключили эстонцы, за нашу неуплату!
– Но мы-то, слава богу, не там сейчас! – пытаясь еще улыбаться, проговорила жена.
– А… везде одинаково! – кинув на нее тяжелый взгляд исподлобья, рявкнул отец.
– По-моему, здесь ты еще все-таки что-то ешь! – дрожащим голосом проговорила жена. Я-то был покрепче – в батю, – а ее давно уже нервировала эта батина манера страстно возмущаться “крупными проблемами”, как-то не замечая наших, семейных, отнюдь не менее горьких… мелковато для него? Или просто – тут надо делать что-то беспокойное… а думать лишь о глобальном – гораздо удобнее.
– А!.. Что я ем! – упрямо проговорил батя, хотя на столе были и куски вчерашнего мяса, и яйца, и сок. Я глянул на жену. Ей, болезной, не так-то легко искать, где дешевле, а потом все это таскать.
Да, это он зря сказал. Взяв в голову какую-то идею, упрямо прет напролом, не замечая, что топчет. Жена, побледнев, вскочила из-за стола и ушла в комнату. Батя неторопливо доел (ест он так же обстоятельно, как говорит), потом приложил ладонь к боку чайника (горяч ли?), неторопливо налил в кружку, два раза гулко хлебнул, потом посмотрел с некоторым изумлением на опустевшее место напротив, потом вытаращился на меня:
– А где Нонна?
Заметил!
– Ушла, – коротко ответил я.
– Ушла? – Он еще более вытаращился. Видимо, его сильно волнует а где же сладкое? – Что я, что-нибудь не то сказал? Хорошо, вообще тогда буду молчать! – Грохнув стулом, он ушел. Позавтракали!
Я вошел в комнату к жене. Она сидела, откинувшись, на диване, губы и щеки побледнели и провалились, а лоб, наоборот, торчал и светился: пот.
– Ты лекарство купила? – с досадой спросил я.
Лицо ее слегка дрогнуло, но глаз она не открыла. Губы показали обиду и недовольство. Ясно. Мол, на те деньги, что ты мне дал, могла я разве это сделать?
Все ясно. Отдала лекарственные деньги дочурке – собачку кормить!
Авиноват я! Схватив со стола свою сумку, я выскочил.
Ясно! Я должен вернуться с деньгами – и желательно живым.
ТРЕТЬЕ ТЕЛО РОССИИ
Когда я пробегал мимо, Третье Тело России даже головы не повернуло в мою сторону!
СТЕНОЛАЗ
Друзья мои (прекрасен наш союз) тоже как-то не заинтересовались моим пробегом и, стоя теперь уже в саду Кузи, голов в мою сторону тоже не повернули. Ну и бог с ними! Пусть отдыхают ребята! Не буду их втягивать в ту воронку, в которую все сильнее втягиваюсь сам… Чем они могут помочь реально?! Так, одни фантазии. Друзья мои почему-то внимательно смотрели на мой вздувшийся опять отпечаток на простынке… Кумекают? А я как же?
Ну ладно – не до этого! Мне пришлось протискиваться между грузовиком, вставшим тут, похоже, на вечную стоянку, и забором.
Когда ДРСУ (Дорожное ремонтно-строительное управление), где раньше работал Битте-Дритте, наполовину сократилось, уволенный
Битте демонстративно поставил свой сломанный грузовик поперек переулка – как капитан, затопивший свой линкор у входа в бухту, чтобы враг не прошел. Нам и самим-то было трудно пройти между грузовиком и оградой.
Под кузовом в тени степенно возлежали козы, неторопливо пережевывая, двигая челюстями с бородкой влево-вправо. Молодые козлята резвились на солнышке – пассивный отдых их пока что не привлекал. Часть козлят, стоя на задних копытах, как фавны, щипали листики, торчащие сквозь ограду, несколько козликов
(мальчуганов, по-видимому) оттачивали свою боевитость. Вот такая парочка уперлась друг в друга лбами в аккурат на моем пути. И вдруг одновременно, как по команде, наклонили кудрявые головки и гулко стукнулись рожками… Молодцы, ребята! Ну, может быть, теперь можно пройти? Но они так и остались стоять, видно набираясь решимости ко второму раунду.
Пришлось их обходить. Я выбрался на лоснящееся, взлетающее кверху, полыхающее радужными бензиновыми переливами шоссе.
Может, я его несколько перехвалил – но приходится восхищаться чем попало, тем, что попадается на бегу: на поиски иного, более изысканного, ни времени, нисил.
Вот и автобус в отдалении отчалил от будки. Теперь до станции – легкой трусцой. “Кросец по пересеченке”, как говаривал Ваня, старый служивый. На километр без передыху хватило меня! Но на мосту, остро, с болью выдохнув, чуть замедлился – как бы любуясь окружающим, опять же. Под широким мостом справа и слева падала вниз бескрайняя и какая-то засохшая долина – жизнь, похоже, там засохла после ухода высокой воды: огромные сухие зонтики борщевика, фиолетовые “бритвенные кисточки” цветов гигантского чертополоха, серо-голубые стены полыни, сплошь покрытые “пылью забвения”, – чувствуется, что давно их никто не шевелил. Местами над зарослями торчала крыша или высовывалась рассохшаяся терраса, иногда там даже виднелись люди, греющиеся на солнце, неподвижные и тоже словно засохшие. Последнее время долина эта своим сухим и неподвижным спокойствием стала вызывать у меня жгучую зависть: вот так бы засохнуть на солнышке и ни о чем не думать, как вон тот неподвижный человек, хотя, конечно, умиротворенным он казался только издалека. Но все равно – над долиной этой я каждый раз останавливал свой бег. Что я все гоняюсь за несчастьями, словно умалишенный? А хорошо бы сойти с моста, в неподвижную эту жару, сесть на рассохшейся террасе и все забыть. Не удалось попасть в хорошую жизнь – сойти в долину, полную полыни и пыли. Не в жизнь, так в долину.
На далеком дне, под зарослями, кажется, сверкала какая-то вода.
Отец, упрямый во всем, однажды, стоя на этом мосту, доказывал, что вот с этого места вода течет в две разные стороны. Почему?
Какой там, внизу, может быть такой водораздел, разламывающий течение? Ведь всем тут известно, что речушка течет от вокзала к нам. Но нет же – отцу надо иметь отдельное мнение абсолютно обо всем – иначе он не чувствует себя достаточно активно мыслящим, а это для него главное. Всю жизнь делал открытия в селекции, выводил сорта ржи, которые кормят до сих пор Северо-Запад… и теперь еще по инерции продолжает изобретать, обрушивает на всех свое почти уже вековое самомнение и опыт – в последнее время обрушивает исключительно на меня. Выдержим! Сам я, слава богу, такой же, хотя опыта и упрямства поменьше… Ну, все? Отдохнул?
Полюбовался природой? Ну, так вперед!
Усталые ноги замелькали внизу, как-то отстраненно, словно издали, словно и не свои… Как же – отдохнешь ты! Сзади стал нарастать грохот досок моста – некоторое время я еще убегал, но потом обессиленно остановился… Не уйдешь!
– Падай! – Тормознув, Ваня оттолкнул заднюю дверцу своего железного зеленого “козлика”. Кузя тоже сидел на заднем сиденье, непроницаемый за черными очками. Сжалились? Или – по своим делам? Или по своим-моим?
Тут мы легко, надуваясь ветром, полетели по небольшому спуску – перед новым взлетом шоссе. Именно из-за этого спуска батя и утверждал, что речка тут поворачивает вспять… Ну все. Успокойся.
Может, действительно верные мои друзья, старые специалисты по дружбе народов, помогут мне? В моем случае дружба народов должна выразиться в получении с Очи денежного долга – или выселении.
Подмогнем? Я поглядел на друзей.
Я ж помогал Кузе с дружбой, как мог!
Помню, как я однажды с голодухи и одновременно с дикого похмелья– да, были времена! – забрел в резной, мрачного черного дерева ресторан Дома писателей. Благодаря реформам зал был уже почти пустой – теперь все опохмелялись в местах попроще. Лишь под великолепным витражом с шереметьевским гербом сидел какой-то всклокоченный Кузя с тучным, масляно улыбающимся “баем” в тюбетейке. В то время полагалось строго по одному классику на каждую автономную республику и национальный округ. Стол перед ними ломился от яств, но общение, я чувствовал, не клеилось.
Нелегко было гордому Кузе на такой холуйской работе!
Увидев меня, входящего в зал, Кузя кинулся ко мне как к спасителю. Запихнув меня в резной эркер, где баю нас было не видно, он жарко зашептал:
– Слушай! Придумай что-нибудь! Я ему – Эрмитаж, а он мне – бабу!
Я ему – балет, а он снова – бабу давай! Глядишь, пожалуется
Пупу, что я не соответствую!.. Мало ему там гарема – здесь захотел!
– А я-то чем могу? – зашептал я.
– Но у тебя-то, наверное, есть кто-то?
– У меня? Откуда? Сам еле ноги волочу! Ну ладно. – Я вошел в положение друга. – Сейчас подумаю.
– Вот и хорошо! – расцвел Кузя. – В общем, садись к нам, ешь-пей, а главное – думай! Ну, все! Улыбочка!
С масляными улыбочками, олицетворяющими гостеприимство, мы выплыли из эркера.
Появление мое за столом бай встретил довольно кисло: вовсе не того он ждал от референта! Такого референта у себя он мгновенно бы уволил. Знал бы бай, что его еще ждет впереди!
Выпив и закусив, я честно стал думать… в те годы я грабил
“Ленфильм”, получая авансы, но не сдавая сценарии.
– Вспомнил! – вскричал я. – У меня, ясное дело, нет, но у друга
Петьки, режиссера с “Ленфильма”, наверняка есть!
Появление Петьки наш гость встретил уже мрачновато. Знал бы он, что ждет его впереди!
– Откуда?! – возмущенно вскричал Петька, хватив водки. – Я художник, а не бабник!
Хватив второй стопарик, Петька слегка поостыл.
– Ну ладно… У Димки, моего администратора, есть, наверное…
Сейчас позвоню.
Постепенно образовался длинный стол – и, что характерно, из одних мужиков, шумно выпивающих и галдящих. С появлением очередного мужика, у которого “уж наверняка есть”, бай все больше мрачнел. Радостный гвалт нарастал: последний знал, что его пригласил предпоследний, и радостно с ним общался.
Затерявшийся где-то в дымной дали бай был почти что забыт, и если бы не моя стальная воля, цель сборища исчезла бы окончательно. Я подходил раз за разом к каждому новому и повторял задачу. В большинстве своем все были сначала изумлены, потом шокированы, потом вызывали следующего – и тому приходилось все объяснять. Бай с робкой надеждой глядел на меня. Как говорила моя учительница Марья Сергеевна: “Все-таки нет добросовестней этого Попова!” И добросовестность моя наконец дала плод: в дальнем, уже еле различимом конце стола появилась маленькая, вертлявая и довольно вздорная особа… уж и не знаю, кто этого добился. Но, в общем, я. Кузя пожал мне под столом мою потную руку. Особа довольно противным голосом потребовала шампанского… И если бы все этим кончилось, то сделанное можно было бы считать успехом… Но! Бай громким шепотом приказал Кузе пригнать такси. Но! Вся компания почему-то устремилась за ними – так чудесно гуляли, что неохота расставаться. По дороге, естественно, пришлось еще докупать продукта. Все радостно ворвались в шикарную городскую квартиру Кузи. Учитывая, насколько длинной была прелюдия, само действие оказалось на удивление кратким. Бай, не снимая шубы, сразу же удалился с особой в спальню – и еще через мгновение раздалась звонкая пощечина, и возмущенная особа выскочила из квартиры. А мы с мрачным баем пировали еще долго, пытаясь его развеселить.
…Неплохо, правда?
И вот – “венец дружбы народов”. Юный, но важный и наглый Оча в квартире моего отца, заслуженного профессора, не желающий платить. Конец – делу венец. Венец, к сожалению, терновый.
Помню, после бая Кузя говорил в отчаянии: “Нет, дружбу народов мне не поднять!”
…Может быть, теперь вместе осилим?
Стали мелькать кучи угля, ржавые цистерны – привокзальная свалка. Здесь рельсы взлетали на насыпь, на мост – все, стоящие на земле, смотрели куда-то в ту сторону, что-то там произошло.
Какая-то круглая оранжевая сфера торчала вверх над растекшейся под мостом вширь речкой, рядом мелькнул огромный рыжий кран с надписью “Ивановец”, еще какая-то мощная аварийная техника.
– Что там? – спросил я.
– Цистерну толкали, к составу подцепить, – и с насыпи шлепнулась, прямо в речку! – пояснил вездесущий Ваня почему-то радостно.
“Млат водяной?” – вспомнил я вчерашний удар по воде.
– Вдребезги? – спросил я.
– Почти! – усмехнулся Ваня. – Может, специально сделали – в цистерне-то спирт!
– Спирт? – изумился я.
Так вот откуда оно, вчерашнее неземное блаженство, что чувствовал я вчера, вылезая из ручья и засыпая!
– Мало того, что кайф поймали, теперь еще фирма-поставщик компенсацию заплатит – за нарушение экологии… а фирма-то иностранная!– Ваня потер в воздухе пальцами.
– Не болтай… еще ничего не известно! – недовольно зыркнул на него из-под черных очков Кузя, как опытный шпион на неопытного, разбалтывающего тайну.
Что они там задумали? Впрочем, это вряд ли касается меня! А чё тогда поглядывают?
Но Кузя как раз сидит застывший, окаменевший – это Ваня задорно поглядывает, но не на меня, а на него.
– Ну почему же – неизвестно? – продолжая дразнить Кузю (а заодно вроде бы и меня) усмехнулся Ваня. – Вся речка у нас теперь чернильная!
– Чернильная?! – воскликнул я.
– К чернилам, было бы вам известно, – сварливо проговорил Кузя,
– фирма “Пауэлл” не имеет ни малейшего отношения! У них народ технический спирт не лакает! Это уже наши, когда цистерна границу перешла, чернил туда бухнули, что б не пили!
“Чернильный ангел”?! – сообразил я. Вот оно что!
Я захохотал. Кузя почему-то обиделся, вздрогнул и умолк, хотя к нему хохот не имел ни малейшего отношения – скорее ко мне. Я, как всегда слишком рано возбуждаясь, нафантазировал незнамо что… какого-то “чернильного ангела”… а всего лишь вымазался в грязном ручье!
Но разочарования я почему-то не чувствовал – скорее подъем!
Похоже, что-то они задумали все-таки про меня, какую-то гадость
– но и я, простая душа, кое-что для них задумал, что они не ведают… а если и ведают, то забыли… как я однажды вполне ловко прошел уже по их головам! Неужто не поняли тогда? Или забыли, как я с их помощью решил неразрешимую, казалось, задачу?! И вспоминаю сейчас об этом не из злорадства, а потому, что собираюсь такую же штуку повторить – и в гораздо более жестком варианте.
Был уже однажды неплохой вариант, рассчитанный мной с виртуозной точностью… Забыли? Или – не поняли?.. Ну что же – тем легче мне будет его повторить.
Ну все, все… хватит! Не буду больше пугать!
Ничего страшного. Просто одного я уже провел по этой дорожке, по которой сейчас собираюсь Очу пустить. Первый раз довольно давно это было… потому уже не помнят, наверное.
Давно, когда дочурка еще в школе училась, было модно дружить со школами всяких-разных республик. И тогда уже, помню, в первый раз я удивился некоторым особенностям национальной политики.
Сначала дочурка съездила в гости в их столицу, пожила там в семье у своей ровесницы – очень понравилось. Стали ждать ответного визита. Вымыли квартиру, убрали для девочки, которая должна была приехать, лучшую комнату. И вот рано утром – звонок.
Радостно бросаемся к двери– стоит, радостно улыбаясь, толстый усатый мужчина.
– Принимайте гостя!
Впустили, естественно. Стал развязывать какие-то кульки, выставлять пыльные бутыли.
– Гостинцы вам!
– А-а… где Стефания? – У дочурки слезы потекли.
– Кто?! – вытаращил свои глазки-бусинки. – А-а… Стефания. -
Сел на диван, стал почесываться, зевнул. – Она не смогла! Устал с дороги… можно прилечь?
Да-а, странные обычаи в их солнечной республике – вместо школьниц пузатых дяденек присылать. Поспал минут десять – но хорошо поспал, с храпом, потом резко вскочил, снова вытаращился:
– Цветы!!
– …Какие цветы?
С досадой махнув на нас рукой, как на глупых и уже надоевших родственников, наш друг Аурел (так его звали) кинулся в прихожую, расстегнул пузатый баул… божественный аромат!
Содержимое оказалось неожиданным: нарциссы!.. Неужели все нам?
Ну зачем же?.. Оказалось – не совсем так! Аурел сел на корточки
– какая грация, при его тучной фигуре! Все они там, в солнечной их республике, певцы и танцоры! Уверенно, уже по-хозяйски он взял со стула в прихожей наши газеты, расстелил на полу и стал аккуратно раскладывать грациозные белые цветы с желтенькой серединкой по двадцать штучек и, ловко доставая из кармана кругленькие резиночки, сцеплять их. Разложил на газете, полюбовался… Мы тоже, очарованные, глаз не могли отвесть…
– Ванную открой! – приказал мне он.
Я кинулся выполнять. Войдя в ванную, он оглядел веревочки для белья, потом, двигая головой на тучной шее вниз-вверх, стал брать сцепленные букетики нарциссов и вешать их головками вниз.
Вскоре наша ванная стала напоминать цветущий сад вверх ногами.
– А душ можно принимать? – пискнула жена.
– Нет, конечно! – рявкнул Аурел.
Потом – что же делать? – пригласили его к столу. Завтрак, приготовленный для встречи юной школьницы, не совсем, видимо, удовлетворил Аурела… во всяком случае, закуски к коньяку мы не предусмотрели.
Сказав, что вернется к обеду, Аурел аккуратно снял с веревочек в сумку часть цветочного урожая и ушел на рынок.
Мы вздохнули с некоторым облегчением: хоть чуть-чуть можно было расслабиться. Потом дочка узнала в школе, что, оказывается, во все семьи вместо ожидаемых мальчиков и девочек приехали суровые тети и дяди – и даже, что интересно, не родственники ожидаемых школьников: на расспросы о них не знали, что ответить.
Все эти судороги дружбы народов казались мне уже агонией: если происходят такие катаклизмы – вместо школьников приезжают спекулянты,– то дружбе, похоже, долго уже не жить. Но она оказалась живучей! Сменив, правда, шкуру, как змея!
Аурел, короче, здесь до сих пор. На рынке тогда его приняли неласково и даже побили, в результате он запил-загулял, три дня, как рассказывали потом очевидцы, ходил по дымным кабакам в сопровождении музыкантов с визгливыми скрипками… Но мы-то тогда этого не знали, волновались как уже за члена семьи: куда сгинул? Не придется ли нести цветы к нему в морг?
Но на четвертый день он объявился, после чего два дня спал, потом еще один день рыдал. При этом мы еще должны были поддерживать наш нормальный трудовой ритм: дочка должна была готовить уроки, жена – высыпаться перед работой, а я что-то при этом еще и писать! И я должен сказать, что волновали тогда меня совсем другие темы – отнюдь не дружба народов!
На седьмой день Аурел распахнул дверь в ванную и издал вопль: увяли лютики! Это, впрочем, вполне естественно: провисели семь дней вниз головкой, без капли влаги, – мы, робея, даже не мылись.
– Что же мне делать? – Аурел горестно опустился на пуфик.
Вопрос этот, видимо, относился к нам.
– Я же должен за домик! Теперь меня убьют!
Надеюсь, не здесь?
…Так что некоторый опыт “дружбы народов”, а также ее прекращения у меня есть. Но без помощи моих друзей, тоже специалистов по дружбе, мне не обойтись. В прошлый раз они мне помогли – может быть, сами не ведая об этом…
Рыдающего Аурела все же удалось тогда впихнуть в поезд, что было нелегко… Дело, думаю, тут не в национальности – в любой национальности имеются люди, не умеющие рассчитывать свои желания и планы.
Аурел совершенно неожиданно объявился через восемь лет – наша дочка, бывшая школьница, была уже тогда замужем. Но Аурел внешне совсем не изменился – и внутренне, к сожалению, тоже: по-прежнему не соразмерялся ни с чем, был в плену необузданных желаний. С вокзала, весь в рыданиях и соплях, – прямо ко мне.
Получалось, что лучшего друга, чем я, во всей России у него нет!
А может быть, и во всем мире?
Правильно говорила мне одна моя знакомая: “Твоя добросовестность тебя погубит!”
Но – барахтаемся! В этот раз Аурел явился уже без цветов и вообще – без вещей. Это, честно скажу, не порадовало. Что случилось?
– Я буквально еле успел выскочить в чем был! – радостно сообщил мне Аурел еще в прихожей.
В чем сейчас дело? По его версии теперь получалось, что националисты в его освободившейся, но сильно разгулявшейся республике хотели его убить – за то, что он женился на молодой русской. Поступок, конечно, неординарный. Зачем пятидесятилетнему дядьке, женатому уже дважды, снова жениться – на молодой, да к тому же еще русской? Как говорят, сердцу не прикажешь. Но Аурел даже и не пытался ему приказывать! И даже гордился своим бешеным сердцем! А нам – расхлебывай!
Дело тут, повторяю, не столько в национальности, сколько в самом
Ауреле. Вскоре после его появления – подселения, естественно, к нам – я ездил в Москву и в купе встретил молодого красивого соотечественника Аурела, который, оказывается, тоже женился на русской – и при этом прекрасно у себя в республике жил! Так что дело тут, повторяю, в самом лишь Ауреле. Возможно, дело не в том, что на русской, а просто на слишком молодой? Или, может быть, даже не женился, а просто так? Многие национальности этого не любят, включая нашу. И потом, если он так красиво-трагически женился, то где же его молодая жена? Позабыл в спешке? Почему ей не звонит? Много вопросов и, я бы даже сказал, подозрений возникло тут. Но высказываться об этом я не решался: республики в основном уже отделились – но дружба народов по-прежнему считалась делом священным… и получилось бы, что я замахиваюсь не на Аурела, а на дружбу народов! В это время дочка от мужа вернулась к нам, и Аурел как-то сразу приосанился…
Надо было другим путем. И этот путь я гениально вычислил. В то время я часто гостил у Кузнецовых на даче. И вот однажды мы выпивали с Кузей в беседке, иронически комментируя все происходящее вокруг. А происходило следующее: Кузин батя
Зиновий, в тертом морском кителе времен войны, командовал
Битте-Дритте, сидящим на крыше. Как всегда, Битте-Дритте больше демонстрировал себя, чем работал.
– Ты обещал за два дня! – вопил Зиновий.
– Тут минимум на месяц! – свысока усмехался Дритте.
– Вот месяц тут и сиди! – в бешенстве прокричал Зиновий и ногой в рваном говнодаве пихнул лестницу, прислоненную к дому.
Лестница медленно стала падать и с хрустом рухнула в заросли малины. Зиновий был – да и остается – настоящим мужиком, и гнева его все боятся… но не Битте-Дритте!
– В трубу можно поссать? – насмешливо крикнул он сверху.
Взбешенный Зиновий вошел к нам в беседку:
– Налей!
– У меня есть отличный кровельщик, – скромно проговорил я. -
Беженец. Пропадает. Много не возьмет.
Зиновий радостным орлиным взором впился в меня. Хотя насчет
“пропадает” (Аурел жил у нас довольно уютно) и насчет “много не возьмет” я не был до конца уверен. Но уверен я был зато в другом: держать больше Аурела у себя я не намерен!
Аурелу я, естественно, сказал, что интеллигентная богатая семья приглашает его к себе на виллу, много слыша о нем (от меня) и желая пообщаться. К тому же надвигается праздник уборки урожая, и не знаю, как у них (тут я снова слукавил), а у нас этот праздник принято отмечать на природе, буйно и пышно. И Аурел съехал!
Теперь на воздухе! Одна природа кругом!
И что самое славное – действительно оказался талантливым кровельщиком, о чем он сам – а тем более я! – прежде не подозревал. Теперь он там нарасхват, кроет все подряд, но в основном – богатые виллы, растущие сейчас словно грибы, и сам
Аурел далеко уже не беден, хотя живет уже третий год в хламовнике у друга Вани – там он ощущает себя вольней, чем в полувоенной обстановке дома Кузнецовых… Но скоро съезжает: виллу отстроил себе!
Вот так! Не лыком мы шиты! А кровельным железом!
Да, не так я прост, как правда.
Так что пути эвакуации мной уже разработаны, и теперь надо по ним провести следующего… хотя ни Кузя, ни Иван пока об этом не догадываются – и слава богу!
Я вернулся к реальности.
– Куда едем? – деловито уточнил я.
– К тебе! – загадочно усмехнулся Ваня. – Ты что – против?
И Кузя тоже мрачно и загадочно усмехнулся.
Видимо, они имеют какие-то загадочно-зловещие планы насчет меня!
Но и я имею их!
На мгновение я представил свирепого бритоголового Очу с таким же его другом по имени Зегза на крыше кузнецовского дома, в тот момент, когда Зиновий отбрасывает лестницу, и слегка вздрогнул… Но тут же взял себя в руки.
Мы как раз проезжали вокзальную площадь и увидели дружбу народов в нынешнем виде и во всей красе. Кроме пестрых цыган и задумчивых кавказцев тут теперь еще носились рваные, но веселые дети с кожей фиолетово-оливкового оттенка… из предгорий
Памира? При этом, что странно, с ними не было никаких взрослых.
И даже милиция, как сказал Ваня, не могла понять, откуда они.
Тем не менее они чувствовали себя здесь довольно уверенно и весело, с воплями и радостными криками накидывались на людей, прося денег, что было понятно без перевода. Сейчас они налетели на нашу машину, лупили в борта, кричали.
– Привет вам, дети Юга! – рявкнул Ваня, но денег не дал и скорости не сбавил – и правильно сделал: растерзали бы!
Да-а, дружба народов принимает сейчас все более причудливые формы!
До нашего друга Очи в батиной квартире жил другой сын гор -
Хасан. Потом он приютил друга Очу, которого раньше не знал, но, встретив где-то на рынке в затруднительной ситуации, сразу же величественно пригласил к себе (если быть точнее – то к нам!).
Когда мы спросили Хасана по телефону, кто там с тонким голосом берет трубку, Хасан ответил с достоинством:
– Это мой друг. Его Оча зовут! – И, видно почувствовав наше недовольство, хотя он мало обращал на него внимания, добавил с достоинством: – Я ручаюсь за него, как за себя!
Лучше бы он сказал: как не за себя, – сам-то он не платил уже полгода. Так что рекомендация та не выглядела такой уж великолепной – но это с нашей точки зрения, а не с его: ему эта фраза казалась вполне достойной. Вообще на них можно было бы любоваться – если бы не денежный долг. То, с какой горделивой надменностью они держались, вызывало сначала уважение, а после – недоумение: неужели они не понимают, что раз не платишь, надо держаться поскромнее? Отнюдь! Скорее наоборот. Чем больше был долг – тем выше самомнение: мы можем все, нам подчиняются, никто не смеет нам указывать, когда платить, а когда не платить! Мы сами знаем, когда не платить. Никогда. Как остроумно, но мрачно заметил мой друг Сашка Бурштейн: “Может, как раз их Честь и не позволяет им платить? Может, по их законам потом на сестре никто не женится, если они заплатят?”
Вряд ли они думали о сестрах – но с ростом долга их надменность росла: видимо, с осознанием их силы. Когда мы приходили к ним на переговоры о “реструктуризации долга”, маленький, но величественный Хасан неподвижно сидел в кресле и почему-то казался выше нас. Толстый, белый, бритоголовый, босой Оча садился скрестив ноги на ковер, брался руками за большие пальцы босых ног и застывал в неподвижности. Первые несколько раз мы думали, что он просто не знает по-русски, но потом выяснилось, что говорить может, но не считает нужным.
Потом Хасан куда-то исчез – не расплатившись и, разумеется, не извинившись. Тут Оча впервые счел нужным произнести нечто внятное: “У него дела!” Хотя особо внятным это не назовешь.
Какие дела? Имеют ли они какое-то отношение к отдаче долга?..
Без комментариев!
Вскоре Оча привел жить в квартиру своего близкого друга Зегзу, за которого тоже поручился “как за себя!”. Естественно, им обоим и в голову не пришло, что в этой рекомендации есть что-то ненадежное или тем более смешное. Они уже в себе не сомневались
– так же, как и в праве жить в отцовской квартире не платя. Им, видимо, казалось, что уже – все! Победа! Только они, видимо, забыли (плохо учились в школе?) известную пословицу: “Русский медленно запрягает, но быстро ездит!” Поехали! Полетит красавец
Оча вместе с другом Зегзой “белокрылой зегзицею”, как сказала когда-то Ярославна, жена князя Игоря. Сейчас я в этом уже не сомневался – доперло! Лишь скорей бы, скорей! Ваня обгонял всех подряд, но мне казалось, что медленно, и я вертел головой, высматривая: на что бы пересесть, чтоб быстрей?
Лермонтов ехал на Кавказскую войну – теперь я еду! Такие величественные ассоциации прибавляли бодрости… Впрочем, и без бодрости пришлось бы этим заниматься: куда денешься? Не зря батя предпочитает тревожиться о глобальных проблемах, хотя малая кавказская война уже идет фактически у него на дому… Понятно.
Кому охота??
Свирепо-надменные Оча и Зегза – это не добродушный Аурел: их на крышу не загонишь! Но и так, как сейчас, я не оставлю, будьте спокойны. Мы уже мчались вдоль Невы.
– Э! Куда? – встрепенулся я.
– Мы же сказали – к тебе! – усмехнулся Ваня. – Ты что, домой не хочешь?
Вообще-то я собирался на малую кавказскую войну… но и домой заскочить не помешает, малодушно внушал себе я. Тем более насчет денег и там можно пошуровать… у нонешней съемщицы… За июнь она заплатила. Сорвем за июль!.. Конечно, с бабами воевать – это не то что с горцами!
Мы перелетели Неву.
Хотя баба эта тоже из крепких. Мимо желтой башни Адмиралтейства…
А потом уже, набравшись опыта, – к горцам!
Тем более что она как раз тоже занимается дружбой народов.
Приехала из-за рубежа, чтобы заниматься нашей дружбой.
Мы въехали в Невский. Стало темней.
Втахова встретила нас сухо, хотя дверь после настойчивых наших звонков все же открыла. Даже ключей от своей квартиры у меня нет
– все отдал!
– Надеюсь, вы уже слышали о катастрофе? – произнес Кузя, когда
Втахова провела нас на кухню (правильно: наше место – на кухне!).
– К счастью, мы не имеем к ней никакого отношения! – иронически усмехнулась Втахова, с ходу прочтя намерения Кузи. Втахова была у нас представителем могущественного концерна “Пауэлл”, верней, заведовала его благотворительной деятельностью у нас – в частности, дружбой наших народов за их счет.
– Ваши налили в спирт чернил, ваши же и столкнули… загадили все ручьи! – строго проговорила Втахова. Да, быстро она там научилась говорить “ваши” – о наших! Да, информация у нее поставлена – не зря у нее даже на кухне мерцает компьютер!
– Но цистерна-то – с вашими фирменными знаками! – широко и как бы простодушно улыбнулся Ваня. Для себя что-то кроит?
Знал бы, что в моей квартире будут твориться такие дела, – не поехал бы!
– Я, в общем-то, спешу. – Я поднялся.
– Горца из батиной квартиры выселять? – снова простодушно
(простодушно ли?) улыбнулся Ваня.
– И ты собираешьсявыкинуть человека на улицу? – Изумленно, словно увидев меня по-настоящему впервые, Кузя глядел одним глазом на меня, а другим – на Втахову.
Ясно. Зарабатывает очки. А меня топит. Но мне это не важно – мне лишь бы конкретно выполнить задачу. Под себя Кузя строит пьедестал? Пусть!
Я поднялся.
– Пусть идет! – глянув на меня, потом на Кузю, сказал “добрый”
Ваня.
Да, хочу уйти. Мне кажется, меня в моей квартире уже не уважают.
– Останьтесь – мне надо с вами поговорить отдельно, – сверкнула очками Втахова.
Отдельно – пожалуйста. Но в этой безобразной сцене, которая тут началась, участвовать не намерен. Я с грохотом закрылся в уборной.