Текст книги "Атаман Семенов"

Автор книги: Валерий Поволяев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Интересно, где сейчас Маша? Она покинула Читу и будто растворилась, исчезла навсегда в этой воющей метели, в огромных российских пространствах.

Утром Семенов получил несколько сообщений, которые никак не способствовали улучшению настроения. На Юге России была окончательно разбита конница генерала Маркова и красные уже начали производить перегруппировку сил. Это означало, что скоро они будут давить на сибирском направлении так, что у белых из ноздрей только пузыри полезут. Значит, надо быть готовым ко всему.

Генерал Деникин продолжал терпеть одно поражение за другим – словно никогда и не воевал: необученные, голозадые красные били его, как мальчишку, больно и обидно. Генералы, имеющие понятие об офицерской чести, после таких поражений стрелялись. Деникин же ограничился тем, что отступил и дал несколько интервью для газет.

Вскрылись факты предательства в собственных рядах здесь, в Сибири, Иркутский губернатор Дунин-Яковлев, оказывается, уже давно втихомолку сотрудничает с красными, на станции Иннокеитьевская регулярно снимает с эшелонов, идущих к Колчаку, оружие, патроны, теплое обмундирование, ящики со снарядами – якобы для Иркутского гарнизона, на деле же передает все партизанским отрядам Калашникова и Щетинкина...[60] 60
  Щетинкин Петр Ефимович (1885-1927) – в декабре 1918 г. организовал партизанский рейд по тылам войск Колчака. В мае – августе 1921 г. начальник экспедиционного отряда Красной армии в Монголии, действовавшей против Унгерна. Погиб в Улан-Баторе.


[Закрыть] Сообщение это привело Семенова в ярость – к партизанам попадал самый добротный товар – американский, а раз уплывали американские гостинцы, то делалось это явно не без ведома генерала Грэвса, представителя Штатов в России.

Грэвс был еще известен тем, что за спиной Колчака метелил и самого адмирала, и его правительство, называл действия Верховного правителя судорожными и критиковал почти каждый его шаг, всякий раз вспоминал старую русскую «поговорку»: «Это все равно что мертвому припарки».

Наверное, так оно и есть.

В Монголии появился свой Лазо – некий Сухэ-Батор[61] 61
  Сухэ-Батор Дамдины (1893-1923) – основатель Монгольской народно-революционной партии, руководитель Монгольской народной революции 1921 г., главком монгольских революционных войск, в 1921 г. участвовавших вместе с Красной армией в разгроме войск Унгерна.


[Закрыть]. Судя по всему, от него тоже вряд ля чего приятного можно ожидать. Дерется он лихо.

И последнее, самое нечаянное сообщение – правительство Колчака начало спешно грузиться в эшелоны – Колчак собирался покидать Омск.

Час от часу не легче! Было отчего болеть голове.

Самому Семенову также доставалось на фронте, хотя к этому он уже привык. Не спасали даже хваленые самураи, способные одним пальцем уложить человека, – красные поднимали их на штыки, как обыкновенных безродных людишек, а потом шмякали о твердь, и те лежали на сырой земле, как куклы, с искаженными лицами.

Наступила пора подумать о самом себе: вдруг ему не удастся удержаться в Чите и давать отсюда деру в Монголию либо в Китай... Все может быть. А любой дер должен быть обеспечен. Золотом, бриллиантами, деньгами.

Семенов вызвал к себе подполковника Краковецкого – старого мастера по подковерным и закулисным операциям. Тот явился незамедлительно, тщательно одетый, наутюженный, в модном кителе с отложным воротником и ровненькими, без единой морщины, полевыми погонами. У всех – даже у генералов, прибывающих в Читу с фронта, – погоны помятые, звезды едва ли не чернилами нарисованы, а у Краковецкого все новенькое, все блестит, словно он собрался на парад. Семенов это отметил с внезапно возникшей неприязнью, но быстро подавил ее в себе, ткнул пальцем в кресло, приглашая гостя сесть.

– Вы когда-нибудь бывали в подвалах Читинского государственного банка? – спросил атаман.

– Никогда.

– Жаль. Эти подвалы представляют особый интерес для нашего войска, – сказал Семенов, взял со стола несколько листочков бумаги с записями. Это был перечень того, что имелось в банке. Но перечень был составлен не сегодня и даже не вчера, неясно, соответствовал ли он нынешнему положению дел. Семенову же надо было знать точно, что там имеется... Это как минимум.

– Отправляйтесь в банк, – приказал он Краковецкому после двадцатиминутной беседы, – оформите в штабе соответствующие полномочия. Если в банке будут сопротивляться – ни бумаги, ни слов нужных, вплоть до угроз, не жалейте... Понятно? Предупредите, что в будущем все траты из золотого запаса должны согласовываться со мною... Лично! – Семенов поднял указательный палец. – Если это распоряжение будет нарушено, управляющего ждет суд по законам военного времени. – Атаман ткнул указательным пальцем в потолок. – Объясните ему это популярно.

Подполковник кивнул. Что такое суд по законам военного времени, он знал хорошо. Обвиняемого ждет одна мера наказания – пуля.

Через сорок минут Краковецкий, сопровождаемый усиленным нарядом казаков, отправился в Читинский государственный банк.

Минула неделя. Омск заняли красные.

На восток медленно, ужасающе медленно двигалось несколько литерных эшелонов. Нелитерные шли без задержек, они вообще не интересовали ни красных, ни белых, ни союзников – чехов, венгров, французов, сербов, а вот литерные – особенно поезда Колчака, премьера правительства Пепеляева и эшелон с золотым запасом, который шел вместе с адмиралом, – волновали всех. Прежде всего – чехов. Те тормозили литерные эшелоны едва ли не на каждой станции и держали сутками.

Застряв на станции Татарская, Колчак вызвал к прямому проводу Семенова. Атамана поразила некая безнадежность, сквозившая в каждом слове Колчака. Это было что-то вещественное, горькое, обладающее едва ли не материальной силой...

Еще месяц назад Семенов предупредил адмирала о том, что союзники могут не то чтобы подвести его – это было бы частью беды, – могут предать Колчака. Адмирал в это не поверил, сейчас же он неожиданно признался:

– Вы были правы, Григорий Михайлович.

То же он сказал и по поводу плана Семенова, представленного Верховному правителю в октябре 1919 года:

– Ваш план был верный.

Это признание тронуло атамана, но он ощутил и другое – материально, словно по коже его провели наждаком, с нажимом, широким полем, оставляя кровяной след, – адмиралу было плохо, ему хуже, чем Семенову, много хуже, Колчак находился в ловушке.

– Я все-таки надеюсь со своей ставкой прибыть в Иркутск, – тем не менее сказал Колчак. – Очень прошу вас, Григорий Михайлович, приготовьте к этой поре свои соображения по выходу из кризисной ситуации.

Атаман поморщился: с одной стороны, это было лестное предложение, а с другой, означало – надо вновь отвлекаться от повседневья, от забот о подопечных частях и садиться за: бумаги.

– Сделаю, Александр Васильевич, – пообещал он.

– Поздравляю вас, Григорий Михайлович, – сказал тем временем адмирал, – состоялось назначение вас на пост главнокомандующего вооруженными силами Дальнего Востока и Иркутского военного округа.

Сердце у атамана приятно сжалось: теперь в подчинении у него будет даже этот дурак генерал Волков, голову ему свернуть набок можно будет хоть сегодня вечером, Семенов не сдержал улыбки, широко расплылся всем своим и без того раздобревшим лицом – ответил же суховато, по-солдатски коротко:

– Благодарю вас!

– Это еще не все, – сказал адмирал, – я предвижу неизбежность общего крушения Белого и вообще национального движения в России. Это произойдет из-за досадной, просто преступной разобщенности наших действий на разных фронтах. Мы каждый воюем сам по себе: я сам по себе, Деникин сам по себе, Миллер сам по себе... А нам надо было действовать одним кулаком. Если бы мы были объединены, большевикам давно бы пришел конец. Союзники нам не помогают, а только мешают. Проку от них – ноль, вы были правы, Григорий Михайлович. Будьте готовы принять на себя всю полноту государственной власти в России,

– Зачем мне это, Александр Васильевич? – с искренним удивлением спросил Семенов. – При живом Верховном правителе?

– Так надо. И прежде всего для того, чтобы выехать за границу на переговоры с иностранными политическими деятелями с целью склонить их в пользу возобновления борьбы с красными в более широком масштабе. Большевики объявили о мировой революции, а это угроза не только России – угроза всем передовым странам. Если большевики победят – они всех достанут. И Англию, и Францию, и Америку. Всем придется задуматься о своем будущем...

Разговор оборвался. В восьми сотнях верст от Читы на железнодорожные рельсы, оборвав телеграфный провод, рухнуло дерево, мороз, как гигантская секира, расщепил дерево пополам: – по всей длине, от макушки до корявого дуплистого комля. Только ветки полетели в снег да неподалеку, недобро заклацав клювом, взмыла вверх сова.

«Прямой провод» был исправлен лишь через трое суток.

К этой поре литерный эшелон, в котором ехал Колчак с Анной Васильевной Тимиревой[62] 62
  Тимирева Анна Васильевна (1893-1975) – гражданская жена А.В. Колчака.


[Закрыть] и четырьмя сотнями офицеров охраны, переместился на следующую станцию.

Зима продолжала лютовать.

Каждое утро на читинских улицах находили замерзших людей. Иногда бедолаге не хватало пяти метров, чтобы дотянуться до родного порога, так и умирал человек со скрюченной, направленной к дому рукой.

Терсицкая все больше раздражала атамана. Красота жены была очень расчетливой и подчеркнуто холодной, если она на кого-то бросала недобрый взгляд, человек этот должен был немедленно исчезнуть из дома, иначе Терсицкая начнет над ним издеваться и доведет до такого состояния, что у бедняги, словно у загнанной лошади, будет с губ срываться пена.

Семенова же больше волновали женщины Машиного типа, непоседливые, жгучие, с огненными глазами, способные совершать непредсказуемые поступки, нежные в постели. Терсицкая была полной противоположностью прежней пассии атамана, с ней приходилось вести себя в постели, будто со Снегурочкой – лежать, как в сугробе, согреваясь собственным дыханием.

Дела на фронте становились все хуже и хуже, и Семенов решил при первой же возможности отправить Терсицкую в Монголию либо в Китай. Пусть побудет там немного.

Морозы тем временем вызверились такие, что на улице невозможно было открыть рот – дыхание вырывалось с ревом, будто из пасти Змея Горыныча, зубы слипались, стянутые ледяным припаем, по хребту пробегало что-то жгучее, острекающе стылое, ныряло в сапоги – несмотря на стужу, атаман ходил в ладно сидящих на ноге, сшитых из тонкой кожи сапогах, начищенных до черного сверка...

Дело дошло до того, что под Читой замерз казачий разъезд – угодил в пургу и сбился с дороги.

Краковецкий представил атаману список того, что находилось в укрепленных – снарядом не возьмешь – подвалах Читинского государственного банка. Семенов внимательно прочитал список и в правом верхнем углу начертал собственноручно: «Секретно». И расписался. Потом перед едоком «секретно» добавил «особо».

Следом за Краковецким на прием попросился Греков. Новость он принес неприятную.

– Ваше превосходительство, содержание вашего разговора с Колчаком стало известно большевикам.

– Откуда вы это знаете?

– Вот. – Греков щелкнул замком роскошного портфелям достал оттуда газету. – Из Иркутска привезли.

Семенов не сдержался, выругался. Скоро в собственной спальне невозможно будет поговорить с женой – об этом станет известно большевикам.

– Это все Дунин-Яковлев... Связь-то шла через Иркутск.

– Так точно!

Иркутский губернатор, которого адмирал так и не снял с должности, продолжал вести двойную игру.

– Кругом одни предатели, – прорычал атаман и бессильно сжал кулаки.

Обстановка продолжала накаляться.

Противнику стало известно и то, что Семенов предложил адмиралу покинуть поезд и пересесть вместе с близкими людьми на лошадей, а там через тайгу, через снега двинуться на Урянхой, куда атаман вышлет большой отряд казаков. Под их охраной адмирал вышел бы на линию железной дороги уже за Байкалом – здесь, на подведомственной атаману территории, он мог бы чувствовать себя в безопасности, но Колчак отказался от этого.

– Я нахожусь под защитой пята иностранных флагов, – сказал адмирал, – и чувствую себя в совершеннейшей безопасности.

– Жаль, Александр Васильевич. Ни чехам, ни французам я не верю, подведут они вас, – произнес Семенов.

Атаман подумал: адмирал сейчас непременно заявит, что он, в свою очередь, не верит японцам, но Колчак вместо этого загрузил телеграфную ленту популярной русской пословицей:

– Бог не выдаст – свинья не съест.

Слишком уж надеялся Колчак на иностранцев; эта надежда ослепила его, сделала незрячим – он доверился тем, кому Семенов не то чтобы свою судьбу не доверил бы – не доверил даже судьбу собаки из соседней подворотни.

Вскоре к Семенову поступило известие, что литерный поезд Колчака задержан чехами, они окончательно блокировали его, другие же поезда, в гои числе и эшелон с золотым заводом, отрезали от Верховного правители.

– Видать, не страшна смерть адмиралу, раз он не послушался моего совета, – помрачнев, произнес Семенов.

По Сибири широко распространилась слава, что они с Колчаком недолюбливают друг друга, ставят в колесо истории палки, один с одной стороны, другой с противоположной, ждут, когда ось лопнет... Может, это и правда... но только частичная. Пусть это останется на совести генералов Лебедева, Волкова и тех, кто дует с ними в одну дуду, сам же Семенов постарается продемонстрировать обратное. Атаман выругался и приказал соединить его с генерал-майором Скипетровым.

Кстати, к этой поре Семенов был уже «вашим высокопревосходительстром»: к двум генеральским звездочкам, расположенным поперек погона, прибавилась третья – атаман стал генерал-лейтенантом.

Через две минуты он услышал в телефонной трубке далекий, надсаженный пространством голос Скипетрова. Атаман приказал ему взять три бронепоезда. Маньчжурский стрелковый и Монголо-Бурятский конный полки и срочно двигаться на выручку к Колчаку.

– Когда надо отправляться, ваше высокопревосходительство? – спросил Скипетров.

– Вчера, – резко ответил Семенов, потом добавил, уже смягчаясь: – Чем раньше – тем лучше.

Стрелковый полк был незамедлительно погружен в теплушки, конный двинулся своим ходом (впрочем, на ближайшей станции полк ожидали два состава с обогреваемыми вагонами и вагонами для коней, и дальше он отправился по железной дороге), следом в небо взвились высокие черные дымы и бронированные чудовища с пушками, торчащими из склепанных листьев стали, загромыхали колесами; бронепоезда также двинулись на запад.

Отряд генерала Скипетрова остановился на станции Михалево, в тридцати километрах от Иркутска, где тем временем произошли кое-какие политические изменения: власть взяли эсеры во главе с Политическим центром[63] 63
  Политический центр – эсеро-меньшевистская организация, 5 января 1920 г. после освобождения от колчаковцев захватившая власть в Иркутске. 21 января Политцентр отдал власть Иркутскому ВРК.


[Закрыть]. В городе вспыхивали редкие перестрелки, солдаты капитана Калашникова, объявившего себя командующим едва ли не всеми вооруженными силами Сибири и Дальнего Востока, успешно добивали юнкеров, а вместе с ними и несколько десятков офицеров, не признавших Политцентр, да сотню иркутских казаков, привыкших полосовать спины здешних работяг нагайками.

Железнодорожная станция, как и все подъезды ж Иркутску, находилась в руках чехов. На первом перроне, самом главном, где останавливались трансконтинентальные экспрессы, идущие из Парижа во Владивосток, теперь находился личный поезд командующего союзными войсками французского генерала Жанена.

Капитан Калашников готовился расправиться не только с непокорными казаками, но и с бронепоездами генерала Скипетрова. Поняв, что для этого силенок у него маловато, Калашников попросил помощи у чехов. Те усилили части капитана бронепоездом, стрелками в голубовато-мышиной форме, драгунами и артиллерией, а личный представитель генерала Гайды пообещал показать Скипетрову кузькину мать.

В тяжелую вьюжную ночь тридцать первого декабря 1919 года над землей с гоготом носились ветры, поднимали в воздух снег, обрушивали его на людей, ломали деревья, сдували с домов крыши, выдавливали стекла. Наступал год 1920-й, но никто наступления Нового года не чувствовал... На этот раз никто не отмечал, не встречал его. Это была обычная ночь, за которой должен был последовать обычный день.

Скипетров, боясь, что к бронепоездам могут подползти калашниковские добровольцы, выставил дозоры из маньчжурских стрелков – людей, для которых мороз и пурга были не напастью природы, а состоянием души, – и те мигом растворились в снегу. Ни один из лиходеев не сумел подобраться той ночью к бронепоездам.

Ранним утром первого января 1920 года Скипетров подошел к Иркутску.

По небу тянулись придавленные облаками тяжелые черные хвосты, их подгонял ветер. В Иркутске что-то горело; похоже, были подожжены склады, и их никак не могли потушить; пахло гнилью и жженой шерстью, это был запах ада, – многим в городе казалось, что вот-вот наступит конец света. В серой мгле неожиданно прорезалась яркая красная полоска – это за бронепоездами, на востоке, обозначилось солнце, послало людям некий ободряющий сигнал, но даже яркий высверк этот никакого облегчения не принес.

Воздух от мороза сделался крупитчатым, жестким, нарядную красную полоску пришлепнуло сразу несколькими облаками, сдавило, и она исчезла. Небо опустилось – черные хвосты дыма пластались теперь над самой землей, и Скипетров, перекрестившись, дал команду продвинуться еще немного вперед.

Чувствовал себя генерал неважно, полное живое лицо его угасло, лоб обметала испарина – в таком состоянии надо лежать в госпитале, а не командовать войсками. Минут десять генерал, высунувшись из башенки с биноклем, обследовал Звездочку и Глазково – невзрачные иркутские предместья, занятые калашниковцами, – засек две пушки, выдвинутые к железнодорожному полотну на прямую наводку. По ним можно было ударить прицельно и уничтожить, но стрелять было рано, снаряды могли смести игрушечные, какие-то куриные домики работяг – жителей предместий, а Скипетров этого не хотел. По железной лесенке генерал спустился вниз, попросил у адъютанта воды, достал из баула коробку с порошками, один конвертик расковырял ножом и высыпал лекарство в рот. Запил. Поморщился. Адъютант обеспокоенно глянул на генерала:

– Что, ваше превосходительство, вода слишком горячая?

– Не слишком горячая, а слишком холодная, – сказал генерал. Предупредил: – Вы от меня держитесь подальше, у меня, похоже, инфлюэнца[64] 64
  Инфлюэнца – устаревшее название гриппа.


[Закрыть]. Заразная штука. Можно весь бронепоезд заразить.

Под железным полом вагона громыхал металл. Бронепоезд двигался с черепашьей скоростью – командир бронепоезда боялся наткнуться на разобранные пути, оказаться на вязкой насыпи, из которой вагон не выдернуть – все уйдет в землю. Машинист бронепоезда подавал частые тревожные гудки. Противник молчал. У орудий не было видно ни одного человека. Похоже, люди Калашникова, а может, и сами чехи затевали какую-нибудь пакость, Скипетров ощутил, как внутри у него что-то заныло, изгоняя противное ощущение, он протестующе помотал головой и приказал:

– Глядеть в оба!

Выпив еще один порошок, генерал снова полез в башенку, держа в руке тяжелый бинокль: хотелось разгадать, какой сюрприз готовит ему капитан Калашников с чехами, чем раньше он это разгадает – тем лучше. Поднес к глазам свою мощную артиллерийскую оптику, привезенную с Западного фронта, и выругался – линзы залепило чем-то черным, вонючим, словно ошметок мазута принесся по воздуху и всадился в них.

В воздухе пахло бедой; дух ее носился над головами, прилипал к одежде, вызывал в висках нехорошее жжение. Бронепоезд, и без того плетущийся со скоростью дохлого червяка, стал двигаться еще медленнее – то ли машинист, то ли командир бронепоезда что-то увидели... Скипетров подумал» что надо бы увеличить расстояние между головным бронепоездом и составами, идущими сзади, но сейчас поправлять что-либо было уже поздно. Скипетров сначала протер линзы бинокля мягкой тряпочкой, смоченной в керосине, счищая их от густой жирной налипи, затем протер чистым кусочком замши.

Раздался длинный тревожный гудок, затем еще один. Скипетров поспешно приложил бинокль к глазам: на бронепоезд, лихо попыхивая трубой, из которой вместе с черным дымом летели целые снопы искр, несся чумазый, с наполовину выколотой передней решеткой, прикрывающей колесную часть, паровоз, пыхал дымом, паром, масляной грязью, угольной крошкой, сажей, пылью, ржавью, кипящей водой. Скипетров неожиданно задрожавшими пальцами – не хотелось думать о худом – покрутил колесико наводки на резкость, но разобрать, по своей колее идет паровоз или по встречной, было невозможно. Но машинист бронепоезда видел то, чего не видел генерал, и теперь беспрерывно давал тревожные гудки. Старый, уже отзвучавший рев накрывал рев новый, гудки звучали почти без паузы, и через мгновение Скипетров увидел, как из паровоза, идущего навстречу, выпрыгнул в сугроб человек.

Паровоз идет по нашей колее, – прокричал Скипетров, соскальзывая с неудобной железной лесенки, взмахнул рукой командно, собираясь отдать какое-то приказание, но в ту же секунду увял – а какое, собственно, приказание он может отдать? Первый бронепоезд подпирает другой, следом идут полковые эшелоны... Принимать удар шального паровоза придется на себя. – Эх-рех! – горестно прохрипел Скипетров и умолк.

Паровоз тем временем вынесся на прямую; корявый, страшный, с выщербленной решеткой и мятым носом, с дырявой трубой, с одним огромным циклопьим глазом-прожектором, он неотвратимо приближался к бронепоезду. Скипетров почувствовал во рту вкус железа.

– Орудие первой платформы – огонь по паровозу! – скомандовал он.

Открывать огонь было поздно. Дырявый паровоз врезался носом в переднюю платформу, обложенную для защиты расчета набитыми песком мешками.

В паровозе что-то гулко ухнуло, лихо подпрыгнув, на обочину насыпи закувыркалась сорванная труба, длинное железное туловище паровоза обнажилось, из него вынесло кусок котла, сыпануло жарким искрящимся пламенем.

Следом раздался новый взрыв.

Сцеп платформы с паровозом оборвался, рассыпались обе буферные тарелки; платформа, которая уже заваливалась на насыпь, неожиданно поползла вверх, становясь на попа.

Машинист закричал, но собственного крика не услышал.

Платформа, встав вертикально, прилипла к паровозу, будто огромный ломоть, загородила свет, машинист кинулся к двери, к лесенке, плотно прикрытой наваренными с двух сторон листами стали, вцепился рукой в поручень, сделал судорожное движение, чтобы втянуть свое тело в узкий проем, но в это мгновение его обожгло огнем. Сдирая с себя одежду, кожу, кровявя руки, голову, он все-таки втиснулся в проем и, раскрылатившись по-птичьи, понесся в снег. Над его головой промахнула пушка с оторванными колесами, взрыхлила стволом снег.

Раздался резкий, выворачивающий уши наизнанку свист, за ним – оглушающее шипение, потом снова свист, и внутри паровоза, тянувшего бронепоезд, громыхнул взрыв, следом еще один. Бронепоезд затрясло.

Скипетров боялся, что бронированные вагоны посыпятся в разные стороны с рельсов вместе с пушками, с пулеметами, но вагоны устояли. «Неужели все это – капитан Калашников? – мелькнуло у Скипетрова в голове усталое и одновременно горькое. – Не может быть, это не он... Это – чехи». Генерал был прав: акцию придумали и осуществили чехи. Скипетров с грохотом отжал рычаг, запирающий бронированную дверь вагона, отжал скрипучую, с перекосившимися петлями створку и выпрыгнул наружу.

Иркутск, который Скипетров рассчитывал взять к десяти часам утра, лежал перед ним в серой недоброй дымке, и у генерала уже почти не было шансов овладеть этим городом. Он подумал, что солдаты Калашникова сейчас пойдут в атаку, используют удобный момент для нападения, но те тихо сидели в Звездочке и в Глазково, прикрывались стенами домов и чего-то ждали.

Утопая в снегу, Скипетров прошел несколько метров и прокричал громко и хрипло:

– Солдаты!

Люди в теплушках молчали – не слышали либо не хотели слышать генерала.

– Солдаты! – вновь прокричал Скипетров, выдернул из кармана шинели небольшой никелированный пистолет, похожий на дамскую безделушку, пальнул в воздух.

За первым выстрелом последовал второй. Залязгали отодвигаемые двери вагонов, из головной теплушки на снег выпрыгнул прапорщик в длинной шинели; новенькие жестяные звездочки на погонах призывно блестели и были хорошо видны издали.

– Прапорщик! – прокричал Скипетров. – Выводите людей из вагонов!

Прапорщик картинно козырнул и прыгнул в теплушку. Через несколько секунд оттуда посыпались люди – прыгали неловко, неохотно, кривоного.

Через семь минут, – генерал Скипетров засек это время по часам, – они пошли в атаку на Звездочку.

Из-за крайних домов громыхнуло несколько разрозненных винтовочных выстрелов. Один из солдат, идущих в цепи, упал, остальных пули не зацепили. Следом раздался залп. Еще трое человек остались лежать в снегу.

Цепь перестроилась.

В бинокль было видно, что калашниковцы, прятавшиеся за домами, не выдержали. Цепь веревкой наползла на Звездочку, сдавила ее. На помощь стрелкам-маньчжурцам подоспели выгрузившиеся из эшелона всадники. Калашниковцев резво погнали к реке, к Иркуту, сбросили на лед. А вот переправиться на ту сторону Ангары, на городской берег, не смогли: черная вода реки, которая даже в самые сильные морозы не уходит под лед, опасно дымилась. Понтонный мост был разведен. Маньчжурцы в нерешительности затоплялись на берегу. От досады лицо у Скипетрова сделалось свинцовым.

Наступление не удалось. С пресловутым Политическим центром да с калашниковцами, обутыми в драные валенки, Скипетров справился бы шутя – только заплатки, оторвавшиеся от валяных чуней, плавали бы в воздухе, а вот с чехами совладать было трудно – слишком уж большую силу те заимели.

Тем не менее генералу удалось часть маньчжурцев переправить в город. Как только это произошло – на иркутских улицах уже звучали выстрелы, – в дело вновь вмешались чехи: на дрезине к Скипетрову примчались люди из штаба генерала Сырового, командовавшего чешским войском, хорошо экипированные, в коже и мехах. Они потребовали немедленно прекратить бой, и в подтверждение их угрозы на железнодорожных путях, лязгая составами и громко пыхтя, появился бронепоезд. Эго был «Орлик». Три бронепоезда Скипетрова, вместе взятые, были слабее его одного.

– Все понятно, генерал? – ехидно полюбопытствовали у Скипетрова представители чешского командования.

– Что конкретно вы от меня хотите?

– Для начала – чтобы вы отвели свои части на станцию Байкал.

Станция Байкал – это солидный бросок назад.

– А что потом?

– Что будет потом – переговорим.

– Чье это приказание? Сырового?

– Берите выше. Генерала Жанена.

Было известно, что Жанен люто ненавидит Колчака, он много раз пытался ограничить власть адмирала, но тот не пошел на уступки... И генерал Жанен обиделся. Теперь – мстил. Мстил жестоко, подло – предав адмирала, он, по сути, решил уничтожить его.

Приказу Жанена Скипетрову пришлось подчиниться. Шансов прорваться в Иркутск и выручить Колчака, чей поезд подходил в эти часы к Иркутску с запада, не осталось ни одного.

Скипетров сидел в стылом, гулком вагоне бронепоезда и, погрузившись в мрачные размышления, несколько раз пробовал связаться с атаманом – связи не было. Генерал чувствовал себя человеком, угодившим в ловушку. С одной стороны, он не выручил из беды Колчака, к которому относился с глубоким почтением, с другой – его ждал гнев Семенова. Скипетров понимал – без команды атамана он отсюда не уйдет. Даже если ему доведется тут погибнуть. Генерал добыл новый паровоз вместо разбитого, достал и прочную длинную платформу, покалеченную пушку извлек из снега и послал восстановленный бронепоезд в сторону Иркутска на разведку. Но едва бронепоезд прошел Михалево, как на путях впереди немедленно возник «Орлик», пришлось возвращаться на станцию Байкал.

Скипетров не знал, что к этому времени чехи уже сдали адмирала Колчака, взамен получив разрешение беспрепятственно, вместе со всем награбленным добром – а везли чехи все, на что падал их взгляд, от старых графских карет с золочеными колесами до медных слитков с клеймом Демидовских и Строгановских заводов, – проехать на восток, в Харбин, либо сразу к морю.

На второй день православного Рождества к станции Байкал подкатил нарядный, украшенный флажками штабной поезд, состоявший из двух вагонов. Из переднего вагона вышли три старших офицера.

– Примите наши поздравления по случаю Рождества, – бегло, очень чисто, по-русски произнес старший из них, войдя в вагон к генералу. – Примите подарок от чешского командования и заверения в нашем дружеском к вам расположении.

Скипетрову была вручена бутылка французского коньяка, небольшой ящичек сигар «а-ля Латинос», к которым генерал, надо заметить, относился равнодушно, и кошелек с засунутой в него золотой пятирублевой монетой.

Чехи выпили по чашке чая, по паре стопок коньяка, заели выпивку бутербродами с икрой и на прощание вторично заверили генерала в лояльности и отбыли восвояси. Скипетров так и не понял, зачем они приезжали.

Это стало понятно через полдня, когда его эшелоны были неожиданно окружены чешскими стрелками. Из Иркутска подошел «Орлик», за ним еще один состав, сцепленный из бронированных вагонов. Обедавшие солдаты Скипетрова не успели и котелки с кашей отставить в сторону, как на них со всех сторон были направлены пулеметные стволы.

– Сдавайте оружие! – прозвучала команда на хорошем русском языке. Голос показался Скипетрову знакомым.

Кто-то кинулся было к козлам с винтовками, но добежать не успел – поверх голов была пущена пулеметная очередь, и несколько человек кубарем покатились по земле.

Сопротивляться было бесполезно, и вскоре отряд генерала Скипетрова был разоружен полностью. Солдат загнали в теплушки и приказали не высовывать оттуда носов. Около каждой теплушки выставили по двое часовых.

Скипетров ходил по пустому гулкому командному вагону бронепоезда и сжимал кулаки:

– Предатели! Иуды!

В тот же день Скипетрову удалось связаться по восстановленному прямому проводу с атаманом, он все рассказал Семенову, и тот в свою очередь связался со штабом генерала Жанена.

Обидчивый француз предупредил, что если Семенов попытается предпринять что-нибудь против чехов, то союзники будут действовать против него единым фронтом. И не дай бог, если в Забайкалье, на подведомственной Семенову территории, хотя бы на час прервется железнодорожное сообщение и остановятся чешские эшелоны...

Угроза была серьезная, у Семенова даже нервно задергались усы.

В те минуты атаман еще не знал, что его офицеры, остановив под Читой поезд командующего чешскими войсками генерала Сырового, вручили ему под расписку тридцать серебряных двугривенных монет – плату за предательство.

Узнав об этом, атаман довольно кашлянул в кулак:

– Жаль, что тридцать серебряников мы не можем вручить генералу Жанену!

Чешские эшелоны, доверху нагруженные награбленным, тем временем продолжали ползти на восток.

Седьмого февраля 1920 года Верховный правитель России Александр Васильевич Колчак был расстрелян на окраине Иркутска.

За месяц с небольшим до расстрела – четвертого января– Колчак подписал указ о передаче всей власти в России генерал-лейтенанту Семенову Григорию Михайловичу.