Текст книги "Разомкнутый круг"

Автор книги: Валерий Кормилицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

В партере дьявольский конфуз заметили не все, но в ложах раздался смех. Из-за могильного картона неуверенно выглянула женская голова, и толстый махнул ей рукой – вставай, мол, душу по случаю загнал… Женщина обрадовалась и стала прыгать по сцене и петь.

Рубанов заметил, как Волынский поднял подзорную трубу и тут же опустил ее. «Ослепли, что ли, на первом ряду и с окулярами…» – задумался Максим. На этом первый акт закончился, и трое кавалергардов помчались за кулисы. Нарышкин обернулся к ложам и стал выискивать Рубанова, лицо его что-то не было одухотворено искусством. Оболенский в это время о чем-то заспорил с кузиной, а старая тетка крепко спала. Мирские страсти уже не волновали ее, главное – Софьюшка находится под присмотром.

Княгиня Катерина во время антракта направилась поприветствовать какую-то даму, а Максим поленился выходить и со скукой таращился то на сцену, то в партер. «У Мойши интереснее посидели бы, – сделал он вывод, – но может, вся «соль» еще впереди?..»

Во втором акте на сцене, кроме трех предыдущих лиц, появилось много девиц в коротких юбочках. Они стали бегать, треща половицами, и петь, потом построились в ряд, затем из ряда выбежали две и запрыгали, высоко вздергивая ногами и смеясь. Кавалергардские корнеты рвали друг у друга подзорную трубу и радостно причмокивали. Нечистый удивленно выкатил глаза и попятился от двух веселых девиц к краю сцены, но остановился, вовремя вспомнив про Оболенского. Толстый снова рухнул на колени, только лицом не к дьяволу, а к девицам. Вызволенная им с того света невеста стояла с таким видом, словно раздумывала – не уйти ли ей обратно в могилу… Две девицы, кончив прыгать и махать ногами, убежали за спины своих подруг… Гвардейские офицеры бурно зааплодировали, а княгиня Катерина удивленно глядела на них, отложив лорнет. «Явная мура!» – зевнул Максим, стыдливо закрыв рот ладонью.

В третьем акте намалеванные на полотне деревья изображали лес. По доскам сцены, взявшись за руки, медленно шествовал толстозадый пожилой жених со своей невестой. Вид у них был такой, будто весь антракт они дрались. Дьявола на этот раз поблизости не наблюдалось. «Видимо, хвост подшивает», – подумал Максим. Под звуки музыки из-за полотна, изображавшего лес, весело вымахнули две давешних веселых девицы и снова принялись взбрыкивать ногами, звонко вереща при этом. Жених, увидев их, опять было собрался рухнуть на колени, но невеста удержала нареченного, пнув его коленом, как показалось Максиму, по толстой заднице. В первых рядах партера раздались бурные овации, и гвардейская молодежь вырывала друг у друга подзорные трубы. Самыми спокойными в этом вопросе были офицеры гвардейского флотского экипажа, потому как у них на каждого приходилось по мощной морской трубе. «Что-то тут не так!» – подумал Максим, глядя, как выбежавший на сцену дьявол, обхватив за талию девиц, утащил их за кулисы…

Все он понял лишь на следующий день, когда расстроенный Оболенский разъяснил ситуацию:

– Я теперь тоже искусство полюблю! – вещал князь. – Вот так кавалергарды! Ишь чего учудили, а я и не знал…

– Да в чем дело-то? – перебил его Максим. – Чем тебя кавалергарды потрясли.

– Как чем, господин корнет?.. У девиц под юбками, оказывается, ничего не было… За это им хорошие денежки гвардейцы собрали! Теперь этих бестий ищут… а они с утра труппу покинули. Полагаю, к кому-нибудь из кавалергардов в имение уехали, – с завистью произнес он. – А все вы с графом виноваты! – горестно взвыл князь. – Закружились со своими дамами…

Когда Рубанов рассказал княгине Катерине, в чем заключалась «соль» вчерашней оперы, она весь вечер не могла успокоиться от восторга.

– Жалеете наверное, что в партер билеты не взяли? – допытывалась она.

– Да нет! Чего там жалеть? – ответил Максим, но кислый вид выдавал его.

В середине февраля вечером, когда Рубанов ехал на извозчике домой, одновременно пытаясь зарыться в бобровый воротник шинели и в то же время глядеть по сторонам, он вдруг заметил на Невском под тускло освещенным окном второго этажа знакомцев кавалергардов. Чуть в стороне от них стояли сани. Задрав головы, кавалергарды пялились на тусклое окно и что-то эмоционально обсуждали.

– Здравия желаю, господа корнеты! – ткнув извозчика, чтоб остановился, поприветствовал он на миг растерявшихся гвардейцев и вылез из саней.

«Неплохо смотрятся, черти!» – оценил трех друзей Рубанов и протянул им руку в перчатке.

– Лопни мои глаза, ежели это не Рубанов, – пошутил Шувалов, в свою очередь протягивая ему руку.

– Рад приветствовать вас, господин корнет, – расшаркался Волынский, и, ловко щелкнув шпорами, молча пожал руку медведеподобный Строганов.

«Пожалуй, он скоро здоровее Гришки Оболенского станет», – подумал Максим.

– Кого-то ждете?

– Нет, нет, нет! – дружно отказались кавалергарды, косясь на окно.

«Врут, мошенники…» – Ну что ж, не стану вам мешать мерзнуть, господа, а разговоры приятнее вести в помещении, посему милости прошу девятнадцатого на бал в честь моего дня рождения! – пригласил их и назвал адрес Голицыных.

День рождения начался для Рубанова как обыкновенный рядовой день – лишь не надо было идти на службу. Поздравлений от императора не последовало, и звезду на молодецкую грудь корнета вешать никто не собирался. Однако после обеда князь Петр поздравил Максима и преподнес тысячу рублей – вот это да-а!!! А княгиня Катерина долго целовала именинника, прижимаясь к нему маленькой упругой грудью, и подарила еще один красный вицмундир.

– Извольте нынче на бал надеть непременно его, мон шер, – строгим голосом дала она рекомендацию.

На этот раз Рубанов являлся центральной фигурой и самостоятельно встречал гостей. Внимательно выслушав дребезжание старого лакея, широко улыбаясь, раскланивался с очередным гостем.

Кавалергардские корнеты явились одними из последних, сразу вслед за вельможей. Сняв шинели внизу, они энергично поднимались по лестнице, на ходу оправляя свои красные, как и у конногвардейцев, вицмундиры. Неожиданно для себя Максим с интересом сравнил их черные с серебряными петлицами воротник и обшлага со своими темно-синими с золотыми петлицами. Конногвардейские ему понравились больше. «Тьфу ты! – подумал он. – От княгини Катерины заразился, наверное…» К огромнейшему огорчению Оболенского, присутствующая гвардейская молодежь воспринимала кавалергардских корнетов после истории с оперой как национальных героев? Да плюс ко всему в день, когда их встретил Рубанов, они помогли Волынскому похитить юную белошвейку. Подставив лестницу, умыкнули ее из окна второго этажа и теперь пожинали лавры восхищения. Максим даже заподозрил, что им важнее восторг и известность в кругу гвардейцев, нежели сама бедная белошвейка.

Мрачный Оболенский, завистливо стиснув зубы и нахмурившись, сидел на диване в гостиной, когда Рубанов подвел к нему графиню Страйковскую с дочерью и познакомил их. Часть морщин на челе князя разгладилась, и через полчаса он вовсю танцевал мазурку со Страйковской-дочерью. «Как бы князя на котильон в стиле а-ля Оболенский не потянуло…» – волновался Рубанов, но вечер прошел спокойно, весело и со вкусом. Оболенский покинул общество почти трезвым и с какой-то идеей в хмурых глазах. Максим переглянулся с Нарышкиным: чего-то задумал князенька. Не дает ему покоя кавалергардская слава.

Поздно ночью после бала, когда князь Петр отправился спать, княгиня Катерина, сидя перед зеркалом в уютном своем будуаре, обсуждала с Максимом прошедший вечер и гостей.

– А один из кавалергардских корнетов очень даже ничего… – Снимала она льняным платочком пудру и румяна с лица. – Ну тот, черноволосый, с красивой улыбкой…

– Волынский, что ли? Баба длинноволосая! – неожиданно приревновал Максим.

– Баба не баба, – повернулась к нему княгиня, причем халат разломился надвое у нее в ногах, высоко открыв их, – …а большинство дам без промедления готовы были отдаться ему!

– Ва-а-а-ше сиятельство… – укоризненно произнес Рубанов. – А сами-то вы как? – через минуту, покраснев, поинтересовался он.

– Хладнокровно! У меня другие планы… – снова повернулась она к зеркалу, натянув халат на своих аккуратных ягодицах.

Глядя на нее, Максим непроизвольно вздохнул и забросил ногу на ногу, скинув одну туфлю на ковер.

– Пятку натер! – пожаловался княгине. – Даже чулок протерся. – Подняв ногу, продемонстрировал ей дырку.

– Прекрасно! – неожиданно обрадовалась та. – Завтра по магазинам поедем – чулки покупать. А я палец растерла. – В свою очередь подняла ногу, снова повернувшись на пуфике, и удобно устроила ступню на коленях у корнета.

– Видите, большой палец с боку покраснел? – Халат снова распался на две части, потому как был завязан лишь на поясе.

«Ой!» – вздрогнул Максим.

Произведя нужный эффект, княгиня запахнула халат и придержала руками.

– Разотрите мне палец, – велела она, – да не так сильно жмите, медведь вы этакий…

Через неделю после бала на плацу конногвардейского полка к Рубанову с таинственным видом подошел Григорий Оболенский. Взяв под руку, отвел в дальний угол и, оглядевшись – нет ли кого поблизости, прошептал:

– Господин корнет, требуется ваша помощь…

– А чего тихо говоришь?

– Ай, ай! – замахал руками князь и опять закрутил головой. – Вдруг кто услышит? Тогда все сорвется. Пока я особо не афиширую мероприятие… – Чего так удивленно глядишь, Рубанов? Пора и конногвардейцам размяться! – расправил он плечи.

– Да в чем дело-то, скажи ради бога. И не крути пуговицу на шинели, это тебе не купчихин сосок…

– Ха-ха! Хм! – прихлопнул рот ладонью Оболенский. – Тихо, тихо, – кому-то посоветовал он и вновь огляделся по сторонам. – Сегодня лезу в окно к младшей Страйковской… вроде бы она не против, чтоб ее похитили и тайно обвенчались.

– Так ты влюбился, князь? – хлопнул его по плечу Рубанов.

– Причем здесь влюбился, – обиделся он. – На что только не пойдешь, дабы кавалергардов переплюнуть. Вы с Нарышкиным затихли, самому думать приходится!

– Желаешь обвенчаться, лишь бы уесть кавалергардских корнетов? Стоит ли? – с сомнением произнес Максим.

– Именно стоит! Сегодня в восемь вечера будь дома, но в боевой готовности. Мы с Нарышкиным заедем за тобой, – ушел он к своему взводу.

«Вот чудак! – рассуждал Максим, дожидаясь вечером князя. – Венчаться ради приключения и чтоб говорили в гвардии… Чушь и глупость! Но попробуй-ка отговори…»

Поздним вечером слуга доложил Рубанову, что его на улице ожидают друзья.

– Сударь. Скорее в сани, – зашипел откуда-то из темноты князь.

Рубанов с трудом удержался, чтобы не рассмеяться, когда глаза его привыкли к темноте и он увидел на санях длиннющую лестницу и голову Нарышкина между перекладин.

– Вот! – тоскливо вздохнул тот.

– Вижу, что «вот», – полез в сани Рубанов.

– А в это время мы с Софьюшкой «Нанину» репетировать должны… Она – Нанина, а я – граф.

– Тише, тише ради Бога, – взмолился Оболенский, – а то Голицына случайно выглянет и чего-нибудь раньше времени заподозрит… Трогай! – велел он извозчику.

– А чего она заподозрит? – кое-как расположился в санях Рубанов. – Подумает – подрабатываем… Едем дымоходы чистить!

Нарышкин грустно хохотнул.

– Да ну тебя, Рубанов. Не до смеха сейчас, – осудил его поведение Оболенский. – Я уже и со священником договорился… А что? Девушка она чувственная, из хорошей семьи, – сам с собой общался князь, – я буду с врагами биться, а она меня дома ждать…

– Первого сынка назови Максимом, – подал голос Рубанов, опять развеселив Нарышкина.

Князь на шутки не реагировал.

– Будто подъезжаем! Тише! Вон тот дом. Остановимся подальше. Стой, тебе говорят, – схватил за плечо кучера и выпрыгнул из саней, громко зазвенев шпорами. – Какое же окно? Что-то кругом свет горит… – задумался он. – Ну что ж, подождем немного. Пойду-ка я до арки прогуляюсь…

– Серж. Однако прохладно сегодня, – помог Максим другу выбраться из-под лестницы и благополучно вылезти из саней. – Чего ты не попытался отговорить его от этой аферы?

– Великим романтиком их сиятельство стал. Кавалергардов обойти захотел… Те – белошвейку, а он – графиню… Ради этого и жениться согласен, – запрыгал Нарышкин, загремев шпорами. – Зябко, однако… Скорее бы, что ли, свою пассию похищал. И зачем ты их познакомил?

Максим поднял бобровый воротник шинели.

– И не подумаешь, что весна через день, – тоже запрыгал он. – Давай лестницу, что ли, с саней снимем, а то вон будочник полюбопытствовать идет.

Маленький худой будочник, высунув нос из бараньего тулупа, подозрительно оглядел господ, затем перевел взгляд на лестницу, пожал плечами и направился в свою полосатую будку.

Ямщик молча дремал на облучке. Заплатили ему прилично, за такие деньги можно и холод потерпеть. Стараясь не греметь шпорами, к ним подошел князь.

– Гаснут окна! Скоро все решится. Эх, выпить бы сейчас! – вздохнул он и опять отправился под арку.

– Ежели мне в таких условиях жениться предложат даже на принцессе – то я непременно откажусь! – дрожащим голосом произнес Нарышкин. – Вызвездило как! Морозец прямо крещенский…

– Чу! – поднял руку Максим. – Со свечой кто-то вышел… Пойду гляну… Увели нашего князя в дом, – через некоторое время сообщил он Нарышкину.

– Похоже, прислуга вышла.

Время тянулось необычайно медленно. Корнеты бегали, прыгали и приседали, но Оболенский все не шел.

– Полночь уже! – с трудом шевелил губами Нарышкин. – Я лучше бы два караула подряд на посту отстоял, нежели здесь мерзнуть… Да над нами вся гвардия ржать будет, когда два трупа утром найдут, – дрожащим голосом говорил он.

Рубанов молча терпел пытку холодом.

– Полагаю, в данную минуту чай с графиней пьет. Когда наконец он ее похитит? Я сейчас сам пойду и выкраду! – начинал злиться Нарышкин.

Ямщик медленно вылез из саней и накрыл лошадь попоной.

– У меня имеется выпивка, коли господа желают… – произнес он.

– Чего же молчал? Еще как желают! – оживился Нарышкин.

При слове «выпивка» будто из-под земли неожиданно вырос будочник.

«Мистика какая-то, – подумал Максим, направляясь к кучеру, – видимо, это слово служит паролем для вызова духов».

– Мало здесь, всего полбутылки, – отшил будочника ямщик, и тот так же неожиданно исчез.

После водки на некоторое время стало теплее. Все окна в доме погасли.

«Сейчас выйдут», – решил Максим, но еще долго никто не появлялся.

Осерчавший будочник под утро стал придираться.

– И чего вы, господа, всю ночь тут прыгаете? Злодейское что надумали? Узнал я вас! Думали, не узнаю… – многозначительно произнес он и высморкался в снег. – Помню, как вы в трактире позапрошлым летом бучу затеяли!.. После того, как меня головой стукнули, память хо-о-ро-шая стала, все помню, – мстительно сипел будочник. – И опять чего-то удумали! Сейчас свистать зачну!.. – пригрозил он.

– Чупыга, что ли? – чему-то обрадовался Максим.

– Не Чупыга, а Чапага! – поправил его Нарышкин довольным голосом, так как из-под арки наконец-то показался Оболенский без треуголки и в кое-как накинутой на плечи шинели.

– Ради бога, простите господа! Вечный ваш должник теперь…

– Чипига! – перебил его будочник, правильно назвав свою фамилию. – Попался голубчик! – ухватил он за рукав шинели князя и тут же получил легонько в лоб. Но этого для него оказалось достаточно, чтобы улететь в грязный сугроб, обильно помеченный собаками.

– После все расскажу, судари, скорее уезжаем.

Когда сани тронулись, будочник начал медленно вылезать из мусорной, пополам со снегом, кучи.

– Теперь память вообще прекрасная станет! – произнес Рубанов.

Нарышкин рассмеялся, а Оболенский, ничего не поняв, принялся рассказывать о случившемся.

– Представляете, господа!.. Сейчас, кстати, ко мне едем. Согреться вам надо. Так вот. Вышла служанка и пригласила меня войти. Я удивился, конечно, но вида не подал, потому как договор был в окно лезть. В комнату вошел – темно и тихо! Растерялся поначалу, затем увидел: в кресле кто-то сидит. Ага, думаю… ждет. Но почему не в шубе? «Раздевайтесь!» – услышал шепот. Сбросил на диван шинель. Женщина встала из кресла и начала помогать. Лица не вижу – темно. Затем взяла меня за руку и повела в постель. И знаете, господа, все у нас получилось…

Ямщик хмыкнул, но, крепко получив по спине, стал внимательно следить за дорогой.

– Это было прекрасно! – вдохновенно пел князь. – Но, о ужас! – понизил он голос. – Позже я догадался, что это не дочь, а мать…

– Вот так номер! – удивился Нарышкин.

– Такой приятной путаницы мамаша Страйковская, полагаю, еще не испытывала… – задыхался от смеха Рубанов, – грандиознейший комплимент… почище моего.

– А может, она кого другого ожидала? – предположил Нарышкин.

– Да какая теперь разница, – легкомысленно отмахнулся Оболенский. – И венчаться не надо! Теперь через неделю к ней в окошко полезу, а уж там – куда попаду…

Однако лезть ему никуда не пришлось. Через неделю графини Страйковские срочно отбыли в родовое поместье.

– И чего они так рано в деревню уехали? – удивлялся Нарышкин.

– Видимо, дочка что-то от служанки узнала и скандал маменьке учинила! – предположил Максим. – Вот и уехали от греха…

– Ну и бог с ними! К следующей зиме вернутся, – не князем, а королем ходил Оболенский, так как слухи стали просачиваться в гвардию и общество.

И, как позапрошлым летом, полицейский офицер вместе с Чипигой пришли жаловаться на корнетов. Чипига, как и в тот раз, бесконечно улыбался.

«Видимо, сначала смеется, а затем память начинает улучшаться», – сделал вывод Максим, находясь на этот раз в кабинете полковника Арсеньева, а не поручика Вебера.

– Да случайно задел его, ваше высокопревосходительство, – божился Оболенский. – Вот делов-то! Ежели желает, дам денег на лекарство.

Будочник желал…

Теплым мартовским днем три конногвардейских корнета медленно ехали верхами по Невскому и лениво шутили по поводу сегодняшнего церковного праздника, из-за которого государыня решила посетить церковь – был День святых сорока мучеников, в Севастийском озере мучившихся. По легкомыслию и юной привычке все высмеивать они абсолютно не соболезновали несчастным, пострадавшим в Севастии Армянской.

Максим еще подумал: «Слава Богу, что рядом нет старой няньки, досталось бы мне на орехи, услышь она такое богохульство…»

В этот-то момент на глаза ему и попался пьяненький Чипига. Увидев корнетов, он независимо выпятил свою впалую грудь и напыжился.

В голове у Максима неожиданно созрел «дьявольский» план, с которым он тут же ознакомил друзей. Оболенский от счастья чуть не вывалился из седла и с нетерпением стал ожидать ночи.

Ровно в полночь, как и положено во всех злодейских начинаниях, друзья подъехали на извозчике к местопребыванию будочника Чипиги. Тот еще не спал, но, помянув каждого из сорока мучеников: и Кириона, и Кандида, и Домна… – сидел в будке весьма ослабший. Пост в этот день облегчался, поэтому он еще и натрескался скоромного… В животе было всего вдоволь, а на сердце тепло и уютно. Будочник ни с кем не гавкался, а сидел благожелательно, тихо и скромно, пока не заметил трех конногвардейцев. «Вот нехристи, – миролюбиво подумал он, – за их денежки мне так хорошо».

Корнеты на этот раз оделись в походную форму, так как для начала им пришлось слазить на чердак. Там, смеясь и чихая от пыли, они распили из горлышка бутылку мадеры и начали осуществлять свой «дьявольский» план. Оболенский в слуховое окно выбросил длинную веревку, которую купил втридорога днем у Мойши, и они с Рубановым остались ждать условного сигнала, а Нарышкин спустился вниз и несколько раз обмотал будку со спящим уже Чипигой этой самой веревкой. Затем отошел на противоположную сторону, зажег свечу и помахал ею. Поднатужившись, двое корнетов потянули будку вверх и, подняв ее примерно на уровень второго этажа, крепко привязали жидовский канат к стропилам. К их огромнейшему разочарованию, Чипига спал сном праведника, свесив из будки ноги, – видимо, в процессе подъема съехал со скамейки.

– Ну что ж, дождемся его пробуждения! – решили они, распивая еще одну бутылку мадеры.

Неизвестно, кто кого больше измучил, потому что будочник, как и положено людям с чистой совестью, проснулся только утром по зову мочевого пузыря. Некоторое время он искал ногой твердь земную, но не найдя оной, выглянув, внимательно осмотрелся и, сопоставив факты, огласил окрестности тоскливым утробным воплем. Будка начала опасно раскачиваться, и в этот момент мочевой пузырь благополучно опростался…

Усталые конногвардейцы покатывались со смеху, глядя на испуганное и озадаченное лицо Чипиги. К ним присоединилось несколько прохожих, среди которых случайно оказался и Строганов.

– Ваша работа? – завистливо поинтересовался он и тут же куда-то заспешил с огромной тоской в похмельных глазах, что окончательно искупило все муки ожидания.

Чипига через час внешне успокоился и гордо стал сравнивать себя с сорока мучениками, осужденными пробыть ночь в озере, покрывшемся льдом. «Мне легче! Сейчас не дует северный пронзительный ветер, как тогда, – радовался сорок первый страдалец, – a штаны скоро высохнут». Окончательно успокоившись, он сел на скамью и терпеливо принялся ждать освобождения, рассчитывая хотя бы на медаль за перенесенные страхи и мучения.

Вызволили его лишь к обеду, крепко наклав в шею за сон на посту. У Чипиги, конечно, нашлись свидетели, и на этот раз корнетам пришлось отбыть трое суток на Сенатской гауптвахте.

Содержали их там с величайшим уважением и почетом…

И до тех пор, пока кавалергарды не вывалили на Никольском рынке одного слишком хитроумного купчишку в его же бочке с медом и не распороли потом над ним подушку, заставив несчастного кукарекать на весь рынок, Оболенский ходил по Невскому уже даже не королем, а императором…

Прослышав обо всех этих историях, княгиня Катерина простила Рубанову его ночные отлучки. К тому же время ее было занято подготовкой к отъезду князя Петра в Вильну. Он получил назначение адъютантом к литовскому военному губернатору Михаилу Илларионовичу Кутузову, хотя по-прежнему оставался в штате своего гусарского полка.

После проводов мужа княгине неожиданно стало грустно и одиноко, и она с нетерпением ожидала прихода Рубанова со службы, ощущая временами какое-то томление в теле. Неожиданно ей стало холодно, и она велела подбросить дров в камин. Потом уселась перед зеркалом и принялась тщательно разглядывать свое лицо. Случайно обнаружила неизвестную доселе морщинку на лбу и взахлеб, громко и по-детски жалобно, разрыдалась. «Князю Петру хорошо! – думала она. – Он при деле, у него есть какая-то цель и заботы, а у меня? Ну для чего я живу?.. Чтобы танцевать на балах, сплетничать и устраивать званые вечера? Надоело! – Поднялась она с дивана и принялась ходить по комнате, яростно стирая слезы с лица. – Еще чуть-чуть – и все! Я старуха… Господи, ну почему я так несчастна, ну почему у меня нет детей? Я так хочу ребеночка, так хочется быть нужной кому-то! Любить до самозабвения, отдавая всю себя…»

В эту-то минуту и застал ее Рубанов. Тоже зябко ежась, он подошел к камину и протянул к огню руки.

– Ну что вы, право! Нельзя же так расстраиваться и переживать о муже… Он прекрасно доедет и напишет вам письмо, – обнял княгиню и поцеловал в пульсирующий висок, в тонкую голубую вену. – А будете плакать, у вас начнется мигрень, разболится голова, и вы станете плохо спать.

– Я и так не усну… – отстранилась она от него, но вдруг неожиданно прижалась грудью, смяв ее о колет, и, крепко обхватив корнета руками, потянулась чуть распухшими от слез губами к его лицу.

Рубанов ощутил слабый аромат духов, и голова его приятно закружилась, когда ее губы коснулись подбородка. Руки ее передвинулись на затылок и притянули голову корнета к себе, а губы жадно искали губы. Максим не понял, как сорвал с нее одежду, и, подняв, понес на диван. Она не оказывала сопротивления. Тело ее обмякло и стало безвольным и податливым в его жадных руках.

Блики огня от камина делали ее тело то розовым, то белым. То вдруг она скрывалась в тени, а то раскрывалась вся навстречу ему. От его поцелуев она выгибалась и горела… Обняв за плечи, потянула его на себя и вдруг замерла на какое-то неуловимое мгновение, словно в последний раз решала, надо ли ей это? Хочет ли она его!..

Затем она глубоко вздохнула и стала подаваться вперед, навстречу ему. С этим вздохом, казалось, ушли все ее сомнения, и для себя она решила тревожный вопрос, поставленный еще господином Шекспиром: «Быть или не быть?!»

Она хотела ребенка!. И ничто теперь не могло ее остановить.

Живот ее стал мелко подрагивать, маленькие груди напряглись с такой силой, будто собирались оттолкнуть мужское тело от своей хозяйки. Острые соски уперлись крупными розовыми головками в кожу Максима. Затем живот ее задрожал сильнее, и Максим услышал слабый вздох. Пальцы княгини впились ему в спину, но боли он не ощущал. Раскрыв глаза, он увидел ее лицо. Оно исказилось, превратившись в невиданную им прежде маску наслаждения и экстаза… Глаза она зажмурила с такой силой, словно боялась, что если кто их увидит, то она ослепнет навеки. Сквозь плотно сжатые губы вырывались то ли стоны, то ли хрипы. Неожиданно это до неузнаваемости изменившееся лицо вселило в Максима бешеную страсть и неистовство.

Ничего важнее этой женщины не существовало теперь для него. Ради нее он готов был забыть все на свете, предать друзей и растоптать свою честь и совесть, лишь бы она стонала в его объятиях. Ему захотелось, чтобы лицо ее еще больше исказилось от страсти, и он не стал щадить ее.

Пространство как бы преломилось в его сознании, и ему казалось, что не здесь, рядом, а где-то там, далеко, он слышит жалобные женские крики… и от криков этих он приходил в еще большую ярость и неистовство, мял и целовал женское тело, наслаждаясь ее болью, ее страстью и ее счастьем. Он чувствовал, как ногти царапали и рвали ему спину, но ничто не могло отвлечь и остановить эту бешеную пляску!

Затем в какой-то миг дыхание их смешалось… Спазм перехватил горло и не давал кричать… и наступила тишина, от которой хотелось плакать и молиться… тела их расслабились, не в силах даже отпрянуть друг от друга, а влажные волосы спутались и перемешались на подушке…

Проснулся Рубанов один. Княгини Катерины рядом не было.

Вспомнив бурную ночь, он с истомой потянулся усталым телом и неожиданно с еще большей страстью захотел эту женщину… Совесть не мучила его, и стыда за содеянное он не испытывал. Не он первый пожелал близости… Но, о Господи! До чего теперь он хотел ее… Хотел почувствовать ее губы, прижаться к божественным трепетным бедрам, вдохнуть в себя аромат возбужденной женщины, услышать ее стоны и увидеть страсть на ее лице…

Он будто воочию увидел ее всю, пылающую от желания, ласкающую его с искаженным от чувственности, блаженства и боли лицом. Откинув мятую простыню, он собрался искать ее. Тело его дрожало от с трудом сдерживаемого желания…

– В каком вы виде, корнет? – услышал он сухой, негромкий и безразличный голос из приоткрытой двери, и вошла ОНА. В строгом темном платье, скрадывающем фигуру и закрытом до самого горла. Глаза ее не излучали больше чуда любви и страсти. Искусанные губы сурово сжаты, а брови нахмурены.

– Княгиня! – не успел произнести Максим, как она остановила его.

– Ничего не было… И никогда больше не будет! – Она отчужденно отстранилась, когда он попытался взять ее за руку. – Оденьтесь, – бросила ему, – в доме слуги, и я не желаю разговоров… И вот еще что… – обернулась в дверях к обескураженному корнету, – завтра или самое позднее послезавтра я уезжаю в деревню. Вы можете пока здесь жить, но как только вернусь, вам, Максим Акимович, надлежит немедля покинуть сей дом. Вы и сами понимаете, что так надо… – оставила его одного.

Он ожидал всего, но только не этого ледяного тона и не этих слов. «Максим Акимович!.. – грустно усмехнулся он, одеваясь. – И где они взяли моду – после ночи любви… и сразу в деревню!»

Через месяц конногвардейский полк, согласно традиции и приказа, в полном составе отбыл на «травку» в благословенную, ленивую, вольную и пьяную Стрельну. Никогда еще с такой радостью Максим не покидал холодный, напыщенный, вальяжный, жеманный и аристократичный Петербург. Впереди было лето и целая жизнь… Так стоит ли грустить, когда рядом друзья? Когда ты молод, красив и силен, – а в необъятном будущем столько женщин мечтают о тебе?!

Кровь бурлила в жилах… Хотелось драться на дуэлях, скакать на коне, чтоб ветер в лицо, и в конце умереть за Россию!!! Что прекраснее этой судьбы?