Текст книги "Разомкнутый круг"

Автор книги: Валерий Кормилицын

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

18

В оставшиеся до бала несколько дней княгиня Катерина самозабвенно взялась обучать корнета танцам.

– Надевайте, мон шер, красный вицмундир, чулки и башмаки… это должно стать вашей второй кожей.

В качестве «второй кожи» Максима больше бы устроили ботфорты со шпорами и белые колет и рейтузы. Страдальчески вздохнув, он шел за ширмы переодеваться, а княгиня, посадив за клавикорды гувернантку-француженку, нетерпеливо ждала партнера.

– Господин корнет! Ежели вы тотчас же не явитесь, то я буду вынуждена пойти помочь вам…

Тяжко вздыхая, Максим выбирался из-за ширмы, застегивая на ходу вицмундир.

– Не сутультесь, душа моя, не на лошади скачете… – делала замечание княгиня, забрасывая одну руку на плечо Максима, а другую вкладывая в его ладонь.

– Я и на лошади не сутулюсь, – ворчал он.

– Князь Петр, погодите, куда вы? Пройдитесь со мной глиссадом для примера, – по-французски взывала она к мужу, вспомнившему об одной важной встрече и вероломно исчезающему из дома, напоследок жалостливо улыбнувшись Рубанову.

В результате такого активного обучения, Максим полностью забросил службу, изредка появляясь лишь на дежурствах по полку и во внутреннем карауле во дворце.

Наконец, наступил исторический день долгожданного бала…

Максим отдыхал от уроков последнюю ночь перед балом, поэтому пришел домой поздно утром и лег спать. Княгиня, напротив, в ночь перед балом никуда не ездила. Ей было скучно без своей живой игрушки, она устала от безделья и придумывала наказание противному корнету. Спала она плохо и проснулась с головной болью. Едва приведя себя в порядок, велела позвать Рубанова, но ей доложили, что корнет отдыхает…

За завтраком сидела хмурая и за что-то обругала князя Петра, а после этого пролила на халат чай, обругав старичка лакея. Корнет все не просыпался. «Скорее бы в отставку, что ли, вышел!» – подумала княгиня и отправилась еще раз примерить платье. Тут она с отчаянием поняла, что платье, оказывается, ей не идет… ну совершенно не подходит… делает ее на полгода старше, и ни на какой бал она решительно не поедет. Усевшись в кресло и упав головой на стол, она с наслаждением зарыдала. А корнет все спал!..

В будуар к жене заглянул князь Петр, с ходу восхитился платьем и и так же с ходу вылетел вон, отряхивая с парчового халата пудру.

«Метко пудреницу швырнула! – не обиделся, а рассмеялся он. – Действительно, скорее бы корнет просыпался, пока она меня не убила со скуки».

Максим проснулся лишь после обеда и, позвонив в колокольчик, велел подавать умыться. Затем, накинув халат, направился поздороваться к княгине. Пройдя в будуар, он широко раскрыл рот, зевая, и стал стучать по нему ладонью, выводя заунывное: «а-а-а-а!».

Дозевать он не успел. Сложенный веер довольно-таки чувствительно ударил его в грудь.

На секунду распахнулась дверь, и князь Петр с веселой миной и со словами: «А вот и Максим проснулся» хотел пройти к жене, но, увидев, что назревает кровавое побоище, почел за благо скрыться, услышав, как загремел по полу небольшой круглый столик с бронзовой греческой богиней, держащей факел в вытянутой руке. Богиня катилась и дребезжала довольно долго, пока не уткнулась в стену.

– Идите досыпайте, корнет! – вскричала княгиня, высматривая по комнате, что бы еще такое бросить на пол.

Но все, на чем останавливался взгляд, не смогло бы как следует загреметь. Еще немного подумав, она бросила толстенную книгу. Но та, не оправдав ее надежд, упала не на паркет, а на ковер и нужного звука не издала. Как нарочно, Максиму захотелось зевать, и он опять широко раскрыл рот.

– Да вы что, надо мной издеваетесь, что ли, несносный мальчишка! – Ухватилась княгиня за деревянную спинку стула, прикидывая, словно пьяный гусар, как бы половчее метнуть его в зеркало.

Но Максим опередил ее действия, усевшись на этот самый стул верхом лицом к княгине, обхватил ее за талию, прижавшись головой к животу, и сжался, словно ожидая удара. У княгини от жалости брызнули слезы и, нагнувшись, она поцеловала светлые волосы корнета, в свою очередь, обхватив его голову руками.

– О-о! – простите меня! Это все мигрень… – Еще раз поцеловала Максима. – Да, как нарочно, и платье неудачное… – Отойдя от него чинно уселась на диван и позвонила в колокольчик, постепенно успокаиваясь. – Князя позовите! – велела прибежавшему слуге.

Совесть начинала мучить ее.

– Милый князь! – бросилась на шею вошедшему мужу. – Ежели можете, то простите меня… – нежно и страстно поцеловала его в губы.

– Княгинюшка! – произнес расчувствовавшийся князь Петр и подарил ей ответный поцелуй.

Тихонько, на цыпочках, Максим попытался выбраться из будуара, но его остановил строгий окрик:

– Стойте! Куда вы? А кто оценит мое прекрасное новое платье?..

В десять вечера большая карета, поставленная на полозья, повезла Рубанова и Голицыных к дому вельможи. Немного не доезжая, остановились и, как показалось княгине, «целую вечность» лакей, стоявший на запятках, с кем-то ругался. Наконец, тронулись дальше. Даже в темноте кареты виден был выдыхаемый на морозе пар. Голицына зябко жалась к плечу мужа. Затем снова остановились, на этот раз слушая переливистый мат своего и чужого кучера. Княгиня неожиданно рассмеялась.

«Почему матюги приводят ее в хорошее настроение?» – поразился Максим. Затем еще немного проехали толчками – без конца трогаясь и останавливаясь, – и только тогда лакей открыл дверь.

Первым выпрыгнул Максим и галантно подал руку княгине. Последним вышел князь, и тут же все трое услышали крики и, забыв о холоде, с интересом стали наблюдать, как их кучер за что-то мутузил чужого. Мат стоял выше трехэтажного дворца вельможи…

Закончив поединок, княжеский кучер с поклоном принял от своего господина целковый «за храбрость», и тогда только Рубанов с четой Голицыных направились к ярко освещенному подъезду, оживленно обсуждая происшедшее. Настроение у княгини стало прекрасным, она весело болтала. «Как все-таки моя жена любит простой народ!» – радовался князь Петр.

Скинув на руки лакеям верхнюю одежду, по лестнице поднялись наверх и попали в объятия хозяев. Княгиня долго целовалась с супругой вельможи, успев обсудить двух дам и их туалеты, – и то и другое, разумеется, было препротивным и безвкусным! Голицын с Максимом раскланялись и солидно пожали руку хозяину. Княгиня Катерина оторвалась от хозяйки, лишь когда подошла очередная пара гостей.

– Я к вам непременно подойду, милочка! – пообещала ей супруга вельможи, улыбаясь вновь вошедшим.

– О-о! Какое на вас чудное платье, – приложился к княгининой ручке выпавший откуда-то из толпы Василий Михайлович.

Тут же подоспела и его супруга.

Княгиня Катерина в секунду определила, как прекрасно смотрятся ее мужчины в сравнении с полковником.

«Все-таки я научила корнета элегантно носить вицмундир! – полюбовалась она на Рубанова. – Да и князь Петр у меня молодцом! – Быстро окинула взглядом невысокую стройную фигуру мужа в зеленом гусарском вицмундире. – Ну почему у гусаров к вицмундиру ввели не белые панталоны и башмаки, как у всей нормальной конницы, а эти ужасные зеленые чакчиры[13]13
  Рейтузы. Штаны.


[Закрыть] и сапоги-ботики?! – чуть было не расстроилась она. – И после всего перечисленного не хочет из гусаров переводиться…» – не успела додумать злободневную мысль, как на нее накинулись две подруги графини и, подхватив под руки, чуть не насильно куда-то увели.

Князь Петр сразу воспрял духом.

– Вы подождите княгиню, а я через минуточку подойду, – нежно улыбнулся Рубанову, и до конца бала Максим его больше не видел.

Прислонившись к стене, он стал разглядывать гостей, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать зевать.

За время дежурства во дворце Рубанов привык к избранной публике и не смущался ею, но до него пока еще не дошло, что сегодня он не наблюдатель, а участник сего красочного и яркого зрелища. При виде генерала в ленте и орденах он чуть было не вытянулся во фрунт, но вовремя спохватился, покраснел и затесался в толпу. «Господи! А ежели придется танцевать?» – вдруг ужаснулся он, наконец-то начиная понимать, что нынче является участником и приглашенным гостем, а не разводящим или даже начальником караула… «В такой массе народа княгиня меня не сразу отыщет», – не успел порадоваться он, как толпа перед ним растаяла, бросившись посмотреть и поприветствовать какого-то важного гостя – им оказался военный министр Алексей Андреевич Аракчеев, и Максим остался стоять в одиночестве. Мимо него скорым шагом, почти бегом, пронеслись две юные дамы, оставив после себя волну духов, пудры и еще чего-то такого остро-женского, что у Максима перехватило дыхание и щеки пошли пятнами. Поглядев вслед дамам, он еще пуще покраснел, так как увидел, что одна из них повернулась, глянула на него и что-то сказала подруге, после чего обе рассмеялись. «Надо мной, наверное!» – сжался он в углу. Рубанов еще не мог правильно оценить себя, казался себе неловким и угловатым, не умеющим сообразить, что сказать и куда деть руки… «Нет ни палаша, ни узды, за которую можно было бы ухватиться…» – Убрал он ненужные ладони за спину и опять привалился к стене, вздрогнув от неожиданности, когда кто-то дотронулся до его плеча.

– Не беспокойтесь за стены, они здесь крепкие, подпирать ни к чему, к тому же это не рекомендуется этикетом, – услышал голос княгини, полный язвительных интонаций, – а пойдемте-ка я вас представлю одной даме! – Куда-то потащила его, спросив без интереса про князя Петра.

Дама, к которой подвели корнета, оказалась теткой вельможи с лентой, и по виду ей было лет сто – не меньше. Она важно и недвижимо сидела в кресле, не опираясь на спинку, и разглядывала подходящих в лорнет, а затем долго чмокала губами, подыскивая нужное слово.

«У-у-у! Вот бы кого в склеп к кавалергардам запустить!.. Тотчас бы в отставку ушли по состоянию здоровья», – подумал Максим и, сдерживая брезгливость, наклонился к сморщенной руке, клюнул ее носом, уловив запах тлена, – и один из всех удостоился ответного клевка в лоб.

– Бабушке ты очень понравился! – шепнула ему княгиня, отводя в сторону.

В этот миг рядом, с хоров, грянула музыка, и Максим не расслышал, что еще сказала княгиня. Центр залы очистился, все расступились к стенам.

– Так где же князь Петр?! – опять вспомнила она, на минуту пожалев, что его нет рядом. «Как было бы здорово стать второй парой!» – размечталась Голицина и окинула взглядом Максима, прикидывая, хорошо ли он усвоил ее уроки.

В этот момент на середину свободного пространства, согласно бальному этикету, вышли хозяин с хозяйкой и стали озираться по сторонам в ожидании поддержки от других пар. Заиграли полонез, и княгиня потащила Максима в центр залы. Ноги у него стали мягче ваты: «Ну почему сразу я? Как было бы здорово очутиться сейчас в гуще боя с палашом в руках!» – размечтался Рубанов, с трудом, как ему казалось, переставляя ноги.

Со стороны же шаг его выглядел упругим, легким и пружинистым, фигура в красном вицмундире – стройной и ловкой, а побледневшее от напряжения лицо с ярко выделившейся из-за этого темной родинкой на щеке, чуть растрепавшиеся белокурые волосы и рассеянный, ни на кого в отдельности не смотрящий взгляд у многих дам вызвали вздох вожделения…

Крепко держа Максима за руку, княгиня встала за ведущей парой. Он замер в какой-то прострации и ничего не ощущал, кроме дыхания и руки партнерши. Только это дыхание и связывало его еще с жизнью. Он не слышал ни музыки, ни смеха, ни разговоров – только рука и дыхание…

И вдруг стало еще тише. «Уже невозможно тише!..» – подумал он и пошел ничего не видя за княгиней, часто дыша грудью и неосознанно улыбаясь. Первое, что он ощутил, вернувшись в реальный мир, – это подрагивающие ноги, затем различил гул голосов и услышал музыку, потом почувствовал поцелуй на щеке и нежный шепот: «Ах какой вы, право, душка!» – Уловил духи, пудру и легкий запах пряного женского пота. Голова постепенно очистилась, и он стал понимать – где он, кто он и что только сейчас совершил!..

Княгиня просто цвела от счастья. «Фурор! Настоящий фурор… Видела я, с какой завистью на меня смотрели многие дамы!»

– Господин корнет! – обратилась она к приходящему в себя Рубанову. – Доставьте мне радость, пригласите дочку моей подруги, – указала глазами, кого именно.

– Да вы что, ваше сиятельство! Совсем, что ли, с ума сошли!.. – попробовал он поднять бунт. – Да это же натуральная старуха! Ей лет восемнадцать, полагаю!..

«Хотела бы я стать такой старухой…» – мечтательно вздохнула княгиня и капризно наморщила носик.

– Ну, ради меня!.. Ну, пожалуйста… вот мазурку заиграли, а в следующий раз пригласишь, кого захочешь! – уже приказным тоном добавила она.

– Ну хорошо, мадам! – согласился Рубанов. – Где там ваша протеже?

Вблизи «протеже» оказалась очень даже ничего, и танцевала она легко и грациозно. Ее открытые до самых плеч руки были нежны и пластичны.

Затем Максим станцевал с ее матерью – графиней Страйковской. Эта дама с таким тщанием ухаживала за своим лицом, что ей не давали более тридцати, хотя было тридцать пять; а самый приятный комплимент для нее, от которого она задыхалась от удовольствия, – это если дочь называли кузиной, желательно, конечно, старшей…

Обе дамы остались без ума от корнета.

Через пару часов, когда обнаглевший и зарвавшийся Рубанов медленным шагом дефелировал по залу, высматривая очередную партнершу, он неожиданно услышал, как вельможа жаловался Аракчееву:

– Государь на бал так и не приехал, вероятно, с Михаилом Михайловичем Сперанским что-то важное для государства решают! – иронично хмыкнув, произнес он, неожиданно расстроив Аракчеева. Через четверть часа тот решительно откланялся и уехал.

Домой все трое ехали молча и в возвышенном настроении. Отчего возвысилось настроение у князя Петра, Максим мог лишь догадываться. Он не ощущал холода, а ноги его в высоких ботфортах, надетых после бала, выбивали такты вальса. Шинель он не застегнул и так и ехал до самого дома, перебирая в уме, кого бы еще из дам можно было пригласить. «Обидно то, что самые красивые – все старше меня, а с этой плоской мелочью, своими ровесницами, и танцевать-то противно… Ну ничего, через два месяца мне грянет семнадцать!»

После бала тайные надежды Рубанова не оправдались, так как княгиня не оставила его в покое, а начала обучать «хорошим манерам».

– Мадам, пощадите, у меня же насморк! – но этот вопль души был для княгини бесшумнее гласа вопиющего в пустыне, а может, она поняла его как намек…

Поднявшись из кресла, она будто случайно обронила платок…

– Ежели дама встала, то и кавалеру должно встать!..

Нехотя Максим поднялся с дивана.

– …А ежели дама обронила платок, кавалер должен, грациозно склонившись, поднять его и протянуть даме с какими-нибудь приличиствующими случаю приятными словами… Наградой за это может стать лобызание дамской ручки! Учитесь, мон шер, – опять обронила платок… И так раз десять кряду!

В последний раз она не успела принять его от корнета, понадобилось срочно выйти в столовую к шеф-повару – видимо, в ее головку неожиданно пришла какая-то гастрономическая идея, и Максим со страшным удовольствием обильно высморкался в эту ненавистную тряпицу с княжеской монограммой, сунув ее затем в карман.

Через день Рубанов начал гулко кашлять, а еще через день окончательно свалился с сильной простудой. Но отдыхал и блаженствовал в одиночестве лишь до вечера. Перед сном явилась княгиня Катерина со свертком в руке и дежурной улыбкой на лице.

– Мон шер! – произнесла она, распуская сверток. – Вам непременно следует надеть эту чудную ночную рубаху.

– А ночной колпак или дамский чепчик вы не принесли?..

– Ваши шутки в данном случае неуместны, а в этой рубахе вам будет очень покойно и удобно.

– Во-первых, в вашем доме топят жарко, и я привык спать нагишом, – сопротивлялся Максим.

– Я никогда не размышляла над тем, как вы спите, моя душа, – произнесла княгиня и свободной от рубашки рукой сбросила одеяло на пол.

Рубанов действительно лежал голым и под взглядом княгини начал извиваться ужом, стараясь прикрыться.

– А была бы на вас рубаха, то вы бы быстро закрылись! – начала напяливать на него ночную сорочку.

Максим сам натянул рубаху и затравленно взглянул на мучительницу. На миг ему показалось, будто Голицына пожалела, что он уже не голый.

– А что, «во-вторых»? – неожиданно спросила она.

– В каких, «вторых»? Ах да-а! Вдруг ночью приспичит, так ведь подол не найду, – развеселил свою госпожу.

– Это еще не все! – отсмеявшись, произнесла та. – Доктор прописал вам лекарства…

– Какой доктор? Какие лекарства? Велите подать водки с царьградским стручком, и все как рукой снимет! – раскашлялся он.

– Фу, какой вы! Вам прогреться следует… Пойду скажу Мавруше насчет грелки.

– Фу, какая вы! – передразнил княгиню. – Распорядитесь лучше, чтобы грелкой была сама Мавруша.

Голицына расцвела:

– Гадкий мальчишка! В присутствии дамы говорите такие пошлости… Кстати, благодаря насморку у вас прекрасный французский прононс, не желаете ли усовершенствовать произношение? Шучу, шучу! – успокоила собравшегося стреляться больного. – Что бы вам такое дать понюхать? – задумалась она, сморщив лобик. – Следует у лекаря проконсультироваться.

– Есть хорошее средство! – облизал Максим пересохшие губы.

– Мавруша?!– улыбнулась княгиня.

– Ага! Только погоняйте ее хорошенько по этажам и пошлите ко мне понюхать, насморк как рукой снимет…

– Нахал! – от души развеселилась женщина.

«Как удивительно она любит скабрезности!» – не впервой поразился Максим.

Через два дня навестить болящего зашли друзья-корнеты. Нарышкин был сама любезность и даже поцеловал Голицыной ручку, однако Оболенский более пришелся ей по душе, случайно ляпнув какую-то мерзость.

«Они стоят друг друга!» – отметил про себя Рубанов.

Корнет постепенно учился разбираться в людях…

19

Перед самым Рождеством, когда голова его пылала от жара, получил письмо из Рубановки. Долго всматривался в расплывающиеся в глазах каракули, с трудом улавливая смысл. Изот сообщал ему, что все хорошо – навоза к весне скопится достаточно. «Скоро вышлю пятьсот рублей, – писал он. – Все живы-здоровы, чего жалают Вам и Кешка, и Лукерья, и Агафон… – начал терпеливо перечислять всю Рубановку. И в конце приписал: – А барыня Ольга Николаевна ушла в монастырь, куда-то в Подмосковье, но об этом она напишет вашему благородию сама».

«Какой монастырь? Причем здесь монастырь?!» – ничего не понял Максим и снова перечитал письмо, опустив приветы и пожелания… Голова гудела, словно монастырский колокол, боль в висках пульсировала и стучала, будто кто-то живой сидел там и взламывал череп, чтоб выбраться наружу. «Ушла в монастырь! Ушла в монастырь! Ушла в монастырь!..» – что-то черное ворочалось в мозгу, мешая ему спать и выздоравливать.

Болел он тяжело и долго.

Без его участия отшумело Рождество и веселые Святки, и лишь на Крещение Максим почувствовал себя несколько лучше. В комнате было жарко натоплено, и он, накинув халат, подошел к окну. Небольшой сквознячок сквозь не плотно проконопаченную раму приятно охлаждал лицо. Максим прижался лбом к замерзшему стеклу, с наслаждением впитывая кожей прохладу. Продышав пятно величиной с ладонь, стал смотреть на улицу: на торопящихся по делам обывателей, на сани, летящие куда-то в неизвестность, и на веселых мальчишек, стремящихся прицепиться к задку саней и прокатиться. «Ушла в монастырь… – уже спокойно вспомнил про письмо, – следует непременно узнать, в какой именно, и навестить», – подумал он, оборачиваясь на скрип двери.

– Слава Богу!.. Господину корнету лучше, – услышал Рубанов и увидел довольную улыбку княгини Катерины. Как вы всех перепугали, несносный мальчишка, – чмокнула его в щеку. – Сейчас же в постель, а Марфуша принесет чаю с малиной, – распорядилась она. – Если бы вы знали, как я скучала, то ни в жизнь бы не заболели…

Молодость брала свое, и Рубанов быстро пошел на поправку, катаясь с княгиней на санях и даже делая светские визиты.

В ночь на Крещение Голицыны и Рубанов отстояли службу в церкви, а по окончании княгине пришла в голову мысль посетить графинь Страйковских. Князю Петру хотелось спать, и он уговаривал ехать домой, хотя прекрасно знал, что переубедить супругу не удастся.

– А как их зовут? А то что-то в голове после болезни все перемешалось, – поинтересовался у княгини Рубанов, трясясь в знакомой уже карете.

– Дочка – Ангелина, а ее маман – Катрин, – опередил жену князь Петр.

– Не перепутай! – предупредила Голицына.

– И не забудь какой-либо комплимент насчет юного возраста маменьки, – съехидничал недовольный визитом князь.

– Ва-а-ше сиятельство?! – укоризненно глянула на супруга княгиня Катерина и потеплее укутала шубой корнета.

Разумеется, то ли нарочно, то ли случайно, Максим все перепутал. Облобызав ручку маменьке, он спросил:

– А где ваша маман, мадемуазель Ангелина?

Княгиня ужаснулась, а графиня, напротив, просто расцвела… «Вот это обрадовал, так обрадовал!» – У нее даже голова закружилась от удовольствия.

«Мощный комплимент!» – уважительно и с оттенком зависти оценил князь Петр.

– Ой, простите, сударыня, сразу не разглядел… – будто только сейчас заметив оплошность, произнес Максим, но Голицына, разобравшись в ситуации, на всякий случай, будто в шутку, закрыла ему рот, чтобы не испортил громадный эффект.

Домой вернулись лишь поздним утром, оставив старшую Страйковскую в весьма приподнятом настроении. Вечером нанесли визит царскому другу и любимцу, дяде князя Петра – Александру Николаевичу Голицыну.

– Наконец-то, наконец-то появился, господин полковник, – подставляя щеку для поцелуя племяннику, произнес этот малого роста вельможа с уже начинавшей лысеть головой.

Лицо его в ранних морщинах довольно улыбалось. Он галантно раскланялся с княгиней и пожал руку Максиму. Отведя князя Петра в сторону, тут же начал жаловаться на Аракчеева. Александр Николаевич ненавидел Аракчеева до такой степени, что даже не раскланивался с ним в присутствии государя.

– Ваше сиятельство! – обратился к дяде князь Петр, терпеливо выслушав поток жалоб. – Недавно встречался с Марьей Антоновной, и она очень просила вас быть у нее, очень просила! – дотронулся он до маленькой холеной руки князя.

– Увидишь, скажи, что непременно буду! Что же она сама-то ко мне не пожалует? «Видимо, снова с государем поссорилась!» – подумал он. В любовных ссорах императора Александра с Нарышкиной Голицын являлся всегдашним и постоянным их примирителем. В данном вопросе Аракчееву было далеко до своего конкурента на царское сердце.

В свете очень завидовали этой добровольной обязанности князя, а граф Аракчеев, разумеется от зависти, бранил его «старым сводником». Александр Николаевич знал это от доброжелателей и особенно обижался на «старого».

Чуть погодя в их разговор, не выдержав, включилась и княгиня.

Максим, словно губка воду, впитывал в себя светские сплетни.

В конце января Голицына протянула Рубанову письмо от Ольги Николаевны.

– Что же вы не интересуетесь, господин корнет, Ромашовыми? Разлюбили уже Машеньку? Какие вы, мужчины, все-таки непостоянные… – оставила она его одного.

«Что хотела сказать княгиня?» –думал Максим, читая письмо. На этот раз он уже не был так потрясен, узнав, что мать стала послушницей в женском монастыре. «Я очень и очень виновата… – читал он, а думал о том, что же не досказала княгиня, – буду замаливать свои грехи…» – бегали по строчкам его глаза, а мысли были о другом. Наконец, не выдержав, сложил письмо и направился к княгине.

– Ваше сиятельство, извольте до конца изъясниться. – Встал он в воинственную позу.

– О непостоянстве?.. – расчесывая волосы, глядела на него через зеркало Голицына. Глаза ее смеялись.

– Черт-дьявол! – вскипел Максим. – Разумеется, о Мари.

– Так бы и сказали! – миролюбиво произнесла она. – Вы не спрашивали, я и не говорила… Еще перед Рождеством генерала направили в Малороссию за новым назначением – принимать дивизию. Дочь он забрал с собой.

Постепенно жизнь начинала нестись по накатанной колее, и Максим даже появился на службе.

– Ха-а! Рубанов. Сколько лет сколько зим… Скоро забудем, как ты выглядишь, – колотил по его спине Григорий Оболенский и радостно улыбался. – Слава Богу – выздоровел! Говорю же вам, самое лучшее лекарство – это трактир… Смотрите, какой я здоровый! Потому что регулярно занимаюсь самолечением…

Казарма дрожала от княжеского баса.

– Пойдемте куда-нибудь сядем, – предложил Нарышкин.

–В «Гренадера» ежели… – поддержал Оболенский, усаживаясь на свои бывшие нары. – Наконец-то втроем собрались! – гремел он. – Говорю тебе, Рубанов, переходи жить ко мне… Хотя вон Нарышкин с сеструхой больше времени проводит, нежели со мной, – обидчивым голосом произнес он. – Домашние спектакли ставят… – язвил князь. – Меня как-то пастушком назначили… Га-га-га! – видно, вспомнил он что-то приятное. – А там еще нимфы были и сатир!

– Сатира играл пожилой господин, майор в отставке Ильин, – перебил князя Нарышкин.

По виду его Максим понял, что он не поддерживает шутки князя и к домашнему театру относится серьезно.

– Старичок был безобидный и с удовольствием играл пиесу. К тому же больной… – укоризненно глянул на князя Нарышкин.

– Ага, больной! – опять встрял в разговор князь. – Замучил меня и нимф разговорами о своем почечуе.[14]14
  Геморрой.


[Закрыть] Сатир – тоже мне!

– А почему «был»? Скончался, что ли, на нимфе? – поинтересовался Максим.

– Ха-ха-ха! – радостным смехом отметил его шутку князь. – Да нет, я поджег его козлиную шкуру! Вот это сатир метался… и о почечуе забыл! – веселился Оболенский.

– Зато теперь дедушка ни в какую не соглашается играть сию роль, – горестно произнес Нарышкин, и вдруг глаза его загорелись творческим огнем.

– А вы, Рубанов?! Вы же превосходный сатир!

– Не слушай его, – обнял за плечи Максима князь, – моя кузина совсем графа Сержа запутала в своих тенетах, как впрочем вас, Рубанов, княгиня Катерина.

Мы с Нарышкиным густо покраснели.

– Ведь чего они читают? – не мог успокоиться князь. – Я как-то подсмотрел – толстенную книгу под названием «Дамской врачъ».

Нарышкин покраснел еще сильнее.

– Я не поленился раскрыть эту книженцию и тут же наткнулся на главу «О способах предохранить линяние волосов». Это же надо!

Нарышкин что-то слабо попытался возразить, а Максим пригладил свою прическу, с трудом удерживаясь от смеха.

– А Серж впридачу закладкой отметил страницы, в которых можно прочесть «о благоприятных минутах исполнить должность брака…». Ха! Да для этого каждая минута благоприятна!.. А сеструха отметила главу «Как сделать старое лицо наподобие двадцатилетнего», а самой только еще пятнадцать будет. Во чудя-а-т! Да лучше несвежую водку у Мойши пить, чем такую дребедень читать…

– Почему несвежую? – удивился Максим.

– Да блюю после четырех бутылок! – заржал Оболенский.

– Князь, – вступил в разговор гордо поднявшийся с нар Нарышкин, – ежели не перестанете таким тоном отзываться о наших занятиях, то я буду вынужден предложить вам сатисфакцию[15]15
  Дуэль.


[Закрыть]. – Театрально выставил грудь и отставил ногу назад корнет.

– Сатир-р-факцию! – передразнил с ухмылкой князь. – Во-о! – показал свой кулачище. – Сразу волосы слиняют… – оглядел присутствующих, – и никакой «Дамской врачъ» не поможет, – ласково улыбнулся друзьям.

– Кстати, пока не забыл, – спохватился Максим, подумав, что разговоры после разлуки можно вести бесконечно, – сообщаю заранее… У меня, как вы помните, девятнадцатого февраля – день рождения… Намечается бал в доме Голицыных… Окажите любезность… Осветите своим присутствием, – дурачась, забормотал он.

– Тьфу, артисты! Пьянка, что ли, ожидается? Так и скажи… – обрадовался Оболенский.

– И кузину, и родных пригласите, – успел произнести Максим перед тем, как князь потащил их к «Мойше».

В трактире после ерша из шампани с водочкой Нарышкин принялся обличать пьянство и превозносить искусство.

– Господа! – обращался он к друзьям. – Какое это счастье – прислониться к высокому!..

– А еще к мягкому и теплому! – заинтересованно подтвердил Оболенский.

К искусству, князь Григорий, к искусству! – опрокинул в себя вторую рюмку Нарышкин.

– К нимфам, что ль? Со всей душой! – не отказывался князь, в свою очередь с удовольствием хлебнув напитка. – Но я не считаю актеришек этих и их болтовню со сцены – высоким искусством. По-твоему, сударь, получается, что ежели крепостная девка хорошо роль вызубрила да оттарабанила с подмостков, так она уже аристократка духа? Образованна и умна?.. А по мне – как была дурой, так дурой и осталась, только не простой, а избалованной… Да я культурнее ее буду. Ей-богу!..

– Господин корнет, что вы несете? – злился Нарышкин. – Даже наши друзья, незабвенные кавалергарды, и то думают о возвышенном – по подписке распространяют среди молодых гвардейских офицеров билеты на итальянскую оперу…

– Что за вздор?! – поперхнулся князь. – Неужели, и они сбрендили?.. Не верю!

– Не верите?.. Да я у них целую дюжину билетов купил на лучшие места. И в партер на первом ряду, и в ложу. Кроме вас, милый князь, все с восторгом относятся к искусству.

Оболенский сделал недоверчивое лицо и принялся разглядывать билеты.

– А вам, Рубанов, настоятельно рекомендую посетить оперу. Не берите пример с Григория, – протянул Максиму три билета в ложу.

В первых числах февраля Рубанов с княгиней Катериной отправились в театр. У князя Петра нашлась масса важных дел, и он от посещения оперы отговорился. Максим впервые попал в театр и с интересом осматривался. Оделся он не в вицмундир, а в любимую белую форму, поэтому чувствовал себя весьма уютно. Откуда-то снизу раздались звуки музыки – оркестр налаживал инструменты, и он, наклонившись из ложи вниз, принялся разглядывать партер. Все первые ряды занимала гвардейская молодежь и, что поразило корнета, – в основном без дам. Далее за ними сидели чиновники и провинциальные офицеры, попавшие по каким-то своим делам в столицу. Здесь дам было уже поболе.

– Странное сегодня общество… – Разочарованно отняла от глаз лорнет княгиня Катерина, – из высшего света – единицы. Я собственно посещала спектакль, пока вы болели, душа моя, но тогда было совсем иное дело… – Опять подняла лорнет к глазам и принялась рассматривать ложи напротив. Все же кого-то высмотрела, так как подняла руку и помахала, радостно улыбаясь.

Максим, наконец, увидел, как чинно, друг за другом, вошли и сели с краю в первом ряду Нарышкин и Оболенский с сестрой и теткой. Оркестр, словно только их и ждал, с облегчением заиграл увертюру.

Занавесь пока не поднималась. Князь Григорий, зевнув, протянул руку и поковырял рампу. С другой стороны первого ряда сидели трое кавалергардских корнетов и увлеченно что-то обсуждали. В руках у Волынского Максим с удивлением обнаружил небольшую подзорную трубу. Наконец занавесь поднялась, и все обратили взгляды на сцену. В глубине ее Максим различил колышущиеся от сквозняка стены замка из черного полотна и рядом с ними бугор из картона и фанерный крест. «Видать, могила!» – отметил для себя. Перед могилой стоял на коленях какой-то толстый субъект. Затем он нагнулся, наставив на ложу, где сидел Максим, жирный зад, обтянутый панталонами, – княгиня при этом с интересом навела лорнет; потом с трудом поднялся с колен, покраснев от натуги, и, широко раззявив рот, запел. В партере раздались громкие хлопки в ладоши. «Так и есть… Оболенский! – хмыкнул про себя Максим. – Великий ценитель искусства…» Толстый субъект несколько раз подпрыгнул, тряся ягодицами и подняв руки к потолку. Тут же откуда-то сверху на голову ему по веревке спустился тощий высокий мужчина в черном костюме в обтяжку и с длинным веревочным хвостом. При этом толстый субъект сумел проворно уклониться от трагического соприкосновения и что-то опять запел, к нему тут же присоединился прилетевший, поправляя шпагу и черную шляпу. «Вообще-то черному полагалось из-под земли вылезти», – нашел ошибку Рубанов. Между тем, скривившись, толстый рухнул на колени и стал кланяться дьяволу, что-то выклянчивая у него. Нечистый гордо выпятил впалую грудь и подошел к краю сцены, затем, чего-то запев, резко развернулся, и хвост его, сделав оборот, свесился с рампы и тут же был придавлен к ней ботфортом князя Оболенского. Нечисть, сделав грозное лицо, шагнула было к толстому, но почувствовала, что штаны на тощих ляжках оттопыриваются. Потоптавшись на месте, дьявол с испугом подергал хвост руками, и, если бы не сердобольный Нарышкин, он его в этом акте мог и не освободить, даже если бы переметнулся к Богу.