Текст книги "НЛО: Она была (СИ)"

Автор книги: Вадим Сатурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 9 страниц)

День 3.2

Будильник в виде толчка ногой в бочину – такое себе удовольствие. Так и проснулся, вытаращив глаза на мужика с сумкой через плечо. Никакого чила, никакого раслабона.

– Домой иди, проспись. Только цветы бабе не покупай. Ее это сильнее взбесит, – он начал давать наставление сонному мне.

Я оглянулся. Рядом лежала фляжка. Ясно-понятно откуда такие выводы.

Мужик продолжил:

– Я однажды на две недели пропал и совершил ошибку, когда решил загул свой компенсировать розами. Исхлестала всего. Орала, что издеваюсь, придуриваюсь, держу ее за дуру.

– Да понятно. Я закурю?

– Валяй, – спокойно отреагировал мужик. – Да оно и ясно. Чо я хотел? Чо она дура, что ли, малолетняя – увидеть цветы и все простить. Поэтому мотай на ус опыт старших, собирай рюкзак и иди замаливать грехи. А уже потом… постепенно… цветочки… подарки… ужин при свечах. И все образует! Ну, бывай.

– Бывай, – никотин натощак въедался в стенки желудка, вызывая тошноту. Давно не ел ничего нормального, но себя знал: на стрессе голод испарялся.

Около получаса вертел в руках пирамиду Неца. К моему удивлению, время на сторонах синхронизировалось. И показывало текущее елейское. Минута в минуту. Все стрелки шли по часовой.

«Фокусники хреновы!»

Наверное, лучшим вариантом было свалить из Елейска с первой утренней попуткой.

Вариант чуть хуже – дойти до вокзала, стартануть с него.

И то и другое вели меня к поражению и бесконечной головоломке по поводу всего случившегося дерьма в городе.

Конечно, было опасно доверять даже Саньку, но без его сообщения я бы вообще не попал на «Поле Чудес» с главным призом в виде сумасшествия.

– Сектор паранойя на барабане. Что в черном ящике? Шизофрения! – голосом Якубовича орало мое я.

В городе по-прежнему было темно. Нехватка солнца, хоть витамин Д в глаза капай. Я спешно прошел мимо квартиры Альберта.

«Куда идти? Где переждать? Что делать?»

Помню в детстве, после крупной ссоры с родителями из-за подделанных мной оценок за четверть, я хотел сбежать из дома. Думал, разобью копилку, вытяну у отца несколько купюр и уеду. Буду покупать новомодные в то время хот-доги на пике с кетчупом и майонезом, не спать всю ночь. Пусть ищут, волнуются, переживают. Я еще рассуждал, почему хот-дог переводится как «горячая собака», какого лешего там собака, еще и горячая и кто посмел так назвать еду.

Позже узнал, что те хот-доги – это наша версия французского варианта. Только с «молочной сосиской». Розовой такой, в синей пленке. То есть, когда это колбасное изделие запихивают вертикально в батон-саблю. В американской версии булке вспарывают брюхо. Жестокие янки.

– Алло! Саня, любые деньги, но вези меня в психушку. Мне нужно с ней встретиться, пока ничего не дай боже не произошло, – позвонил я, зайдя в первый попавшийся магазин. Отогревал руки и ноги. Вся наша одежда – человеческое тряпье – максимум от автобуса до автобуса, из магаза в магаз. Синтепон, всякие no frost и dry-dry – рассказать бы это сибирскому марту, а уж тем более февралю.

– Разбудил. Щас, мозги в кучу соберу. Слухай, ну прогрею тачку и к тебе. Ты в гостинице?

– Нет! Я сбежал! Я был у Альберта. Он пропал. В квартире шмон и меня чуть там… Короче, давай быстрее. Я скину координаты.

– Да ты так скажи. Город-то маленький.

– Я в… Как называется ваш магазин? – обратился к продавщице, которая открыв рот и высунув язык, подводила глаза.

– Просто магазин на углу, – не посмотрев на меня, ответила она. – На углу у Патриарших.

– Чего? Каких Патриарших?

– Я откуда знаю. Так назвали. Видать, кто-то откуда-то умный приезжал.

– Спасибо. А и еще. Где у вас энергетики?

– Третий ряд справа. Рядом с бытовой химией.

– Алло. Саня, слышал? Патриаршие.

– Да понял я. Посру и поеду. А ты чего такой? На панике?

Прислонившись к холодильнику и посмотрев на мерцающую лампу на потолке, я твердо для себя решил, что весь мой трип – последняя поездка. Хватит. Можно же нормально путешествовать: на Алтай, в Сочи, на Дальний Восток и к китам в Мурманск. Можно же иметь нормальные увлечения: секция тайского бокса, музыка, социальные танцы. Нет, мне же надо ездить по каким-то деревням, ночевать в домах с привидениями и каждый раз удивляться человеческому воображению.

– Да я плохо спал. Не узнаю себя. Не могу поверить. Все, как…

«Как разобранная мозаика с нехватающими деталями», – подумал я, но сказал:

– … неважно. Давай приезжай. Жду в магазинчике. Перекушу и двинем.

– Я по дороге тогда врачу и санитару наберу. Так-то это же не экскурсия в психушку, договориться надо. У тебя сколько бабла?

– Деньги есть.

– Снимем по пути. У нас наличка в фаворе. И за срочность чуть больше забашляем. И мне заправиться надо. Все, конец связи!

Я оплатил две банки «сладкой кислоты» и два снека.

– Можно я у вас погреюсь, пока друга жду?

– Витамины тогда по акции купи. Мне продажи надо делать. То коньяк, то киндер-сюрпризы. Вот эти «цэ» плюс «дэ три с цинком и селеном», – женщин указала на витрину.

«Такси» от Сани прибыло с первыми лучами мартовского солнца. Утро, затянутое легкой дымкой разными знаками, указывало на скорое решение истории. Мигающие таблички Exit, слоганы рекламных продуктов в духе: «Голоден? Есть решение!», «Летаешь во сне? Растешь!» и даже кассовый чек с пожеланием «Скорей возвращайся к нам!»

Саня косился на меня, и было заметно: боится спросить. Я начал первым. Рассказал ему про Альберта и мужика, напавшего на меня, на которого, вообще-то, напал я.

– Домой хочешь? – после паузы, нарушил тишину он.

– Есть такое. По девушке соскучился.

– Хорошо, когда кто-то ждет. Не так одиноко жить. Тоже одиноко, но есть, с кем это одиночество разделить, – на удивление четко и просто философствовал приятель. – А у меня как-то не задалось.

– Не задалось? Говоришь, словно тебе сто пятьсот лет. Погоди еще. Встретишь свою попутчицу.

– Я как-то подвозил девушку. Разговорились. Много тем общих. А оказалась проститутка. Представляешь? Возвращалась с трассы домой и решила переночевать в Елейске. Отвез ее в «уют». Денег не взял. Натурой тоже. Да и не предлагала. Да и не стал бы. Не в этом суть. Мне на ее профессию плевать. Порок рождает предложение, предложение – спрос. И круг замкнулся.

– А в чем тогда дело? – покручивая сигарету в руках, и со скрипом ручкой опуская боковое окно машины, поинтересовался я.

– Через неделю ее мертвой нашли. В лесополосе. На трассе Елейск-Рымское. Это на запад, если выезжать. Убили, изнасиловали. Может, слышал историю? Маньяк орудовал. Газеты писали. Я по фото узнал. Правда, мне потом этими вырезками статей и фотографиями менты прямо в лицо тыкали. Ладно, хоть не били. Но подозревали.

Я припоминал историю про Кудринского маньяка. Восемь или семь трупов. Все женщины легкого поведения. Его мать была в курсе, до последнего покрывала сыночка.

Саня продолжил:

– Вот и подвози людей. Они же детали от себя все равно в тачке оставляют. Ну там волос упадет, ресница, ноготь обломится. Или руку почесали. А мы, когда чешемся, то частички кожи падают. Криминалисты все видят. Крутые ребята, честно говоря.

Наполовину пустая банка энергетика. Запах манго. Сладко-кислый вкус. Я спросил:

– Слушай, а у тебя бывает такое чувство, что ты не проснулся? То есть, сомнение: спишь ты и видишь сны или реально бодрствуешь? Этот самый парадокс Чжуан Цзы. Знаешь? Про мудреца, которому снилась бабочка. Нет, не слышал?

– Крепко с утра загнул.

– Короче, сейчас. Так. Как там? – кольцо дыма в открытое окно. – Почти цитирую. Чжуан-цзы типа увидел сон, будто он – бабочка, порхающая среди цветов и не осознающая, что он человек. Проснувшись, чувак задался вопросом: кто он на самом деле – Чжуан-цзы, которому приснилось, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она Чжуан-цзы?

– Да, блин, тема! У меня такое у бабушки было. Мы думали, она реально в параллельные миры начала проникать. Цыган видела, умерших предков. Сталина, Ленина. Деменция по итогу.

– Саня, да я серьезно. Смешно, но не стебай, – улыбнулся я. – Как понять, что мы сейчас не в моем или твоем сне, я не лежу на поле, а ты не чилишь в своей тачиле?

– Хм, ну я есть я. Я в этом уверен. И тормоза в уазике поскрипывают так же. Если и сон, то лучше бы порнуха снилась.

– Окей. Крепкий аргумент. А если мы кому-то снимся? Если мы часть сна, которая обрела самосознание? Типа вся наша с тобой жизнь – это всего лишь вспышки активности мозга во сне незнакомого человека?

– М-да. Жесть. Лучше так не думать. Путь в больничку. Какая разница: во сне мы или нет? Мы же существуем сейчас.

– А вот мне интересно. До приезда в Елейск, я не задумывался про временные петли, параллельные вселенные. Елейск вообще существует?

– Да как нет-то, братишка⁈ – вскрикнул Саня. – Елейск – городок с исправительной колонией и свинокомбинатом. У нас и герб свой есть, и гимн. И там, и там что-то про свиней, мясо и трудовой подвиг. Сочинили еще при Советском Союзе, и лучше никто придумать не может. И не хочет. Славься наш елейский труд… На… На-на-на! Знают хрюшек все вокруг… На на-на-на… Город… что-то там… друг! – он принялся напевать.

– Понятно. Устал я. И не спал нормально, – подытожил я. – Или не могу проснуться из кошмара.

– Или ты часть кошмара той сумасшедшей, может, Кудринского маньяка на пожизненном? По твоей теории-то получается так. Любой сон любого человека. И не только человека. И свиньи тоже. Что снится хрюшкам?

– Угу. И нет волчка из фильма «Начало», чтобы доказать иль опровергнуть. Скоро приедем?

– Да вон, смотри! Впереди уже больничный комплекс. Видишь? Кстати, солнечный денек обещает быть. Дымка спадет, голубое небо увидим. У нас такое редко. Что там по радио? Тэк-с. Опять одни помехи. Задрали. Двадцать первый век, беспроводной интернет, дети и старики в тик-токе, а музыку не послушать. Хорошо, что Чжуан-Не-Ссы не дотянул до нашего времени со своими бабочками. Ему бы многое пришлось переваривать! Прикинь, приснились бы ему квадроберы?

День 3.3

Я дымился как раскаленный двигатель автомобиля, когда мы за пару километров от больницы остановились на заправке. Искры из глаз, взрывоопасное ожидание.

– Здесь же и банкомат. Я возьму нам по кофе три в одном! Я быстро, не злись!

– Не, Саня, не надо. У меня энергетики. Хватит кофеина с утра. Давай шустрее. Это пытка – видеть цель и остановится.

– Бензин нужен. Здесь самый дешевый и неразбавленный. Я мигом.

В магазинчике, кроме администратора, ни души.

«Уверен, если заговорить с этой женщиной, то я найду плюс одну чудачку в городе чудаков», – подумалось мне, и я прикусил язык. К черту разговоры – все равно у всех свое мнение насчет говна и приведения.

– Погнали! – откусывая и левую, и правую палочки твикс одновременно, скомандовал Саня. – Ты только даме в психушке не подыгрывай, но и не врубай заднюю. Как мне рассказывал психиатр, их главные умения – это много слушать, мало говорить и сохранять холодную голову.

– Да, знаю. Осудить психа легко, а вот попытаться понять его сюжеты – целая миссия.

– Точно. Еще и подлечить.

Наверное, я токсикоман, но мне всегда нравились запахи бензина, клея «Момент» и спичек. Маленькие ароматные дозировки, урбанистические благовония.

– Цены, конечно, аллес капут. Мне кажется, они просто каждый день добавляют по единичке. Интересно, у пришельцев такие же проблемы? Чем они заправляются на свои межгалактические перелеты?

– Смешно. Вот и узнаем! – сказал я, смотря на бензобак и мысленно приказывая топливу сливаться быстрее.

Последний раз такое чувство нетерпимости я испытывал, ожидая табель о зачислении в холле вуза. Смесь веры и ее отсутствия в себя. «Я справился! Я молодец! Нет, я тупой! Все вокруг умнее, а главное – удачливее меня!» – противоречие, преследующее всю сознательную жизнь. А-ля синдром самозванца, только в моем случае – синдром мудачества.

– Пока едем, подумай, о чем ее спрашивать. В гости без расспросов не ходят.

– Да как минимум про эту черную бэху. Одни ее видели и раньше, ты говоришь, обратное. И всего такого здесь до хрена.

– Может, я просто не обращал внимания, – Саня встряхнул «пистолет». Несколько капель бензина упали на асфальт. – Все вертятся в своем мирке. Вот ты рассуждал про временные петли. Мы все в ней. Каждый живет свою жизнь, видит все вокруг по-разному. Даже цвета.

– Типа мы просто договорились, что ночью темно, красный – значит горячий, синий – холодный. Интересно.

– Конечно. Как язык. Нам с детства сказали, что мама – мама, папа – папа. А ретроградный Меркурий – полная жопа и лучше ничего не начинать. И начинать заканчивать тоже. Только в какой-то вариации жизни, быть может, все наоборот.

– Хах! В нашей-то тоже. Мать как отец, отец как мать. Мужики как бабы, женщины как мужики. Я не про внешность. Я про характер, отношение к жизни. Ссори за сексизм.

– Чо? – ничего не понял Саня. – Все, прыгай.

Остановились на парковке возле типичной трехэтажной больницы. В лучах утреннего солнца обнажались почерневшие и давно не беленные плиты, родные деревянные рамы окон с приоткрытыми форточками и цветными занавесками. Первый этаж был полностью перестеклен, а дальше…

– На что хватило денег у местного депутата! – прокомментировал Саня. – Губер ему втык дал. Выписал денег. Деньги куда-то испарились. Депутат тоже. Вот так у нас пропадают люди.

Сама больница, если смотреть на нее сверху, напоминала букву «Т». Вытянутый вход и монолитное серо-белое здание – антиместо для надежды на исцеление. Я смотрел на пространство, где время остановилось и представлял, как стены впитывают каждый шепот, каждое отчаяние, каждую галлюцинацию поломанных разумов. Больница ужасала и манила одновременно. Она еще спала, но уже разжигала воображение.

– Нехилая у вас здесь психушка. Для Елейска-то!

– Ну понимаешь, сюда же со всех дыр везут. Людям без разницы, где сходить с ума: хоть в селе от водки и «белки», хоть в единственном торговом центре Кудринска. Лежала там одна школьница после «солей». Сходила на фудкорт за бургером, ага.

Саня позвонил врачу, и мы, ежась от утреннего холода, курили и смотрели на здание. Чем дольше пинали асфальт без дела и философствовали о мироздании, тем больше людей выглядывали из окон третьего этажа на нас.

– Треш! Стоишь здесь и как-то не по себе. В легендарной «ховринской заброшке» мне не так хреново было.

– Почему? – Саня помахал какой-то женщине, та мигом отпрыгнула от окна.

– На ХБЗ, – так ее сокращенно прозвали любители заброшек, – ты знаешь, это мертвое здание. Ну бомж внутри, ну малолетние сатанисты куриные потроха раскидали. А здесь – живые. Понимаешь? Люди!

– Ее же снесли?

– Да. Конец истории великой «Амбреллы».

Обернувшись, я увидел тот самый черный BMW на высокой скорости пролетевший по трассе. Ни капли удивления. За мной продолжали следить, нисколько не скрывая сей факт.

– Идет. С ним только не шути – это психиатр.

– Не до шуток, – почему-то пряча сигарету, как школьник от классного руководителя, я первым протянул руку.

– Андрей Леонидович, – представился мужчина невысокого роста с усами и в очках. Старая массивная оправа. В белом халате врач больше напоминал физика-ядерщика из документальных фильмов про Чернобыльскую АЭС. – Деньги потом. Вначале несколько правил. Чтобы мне потом не разгребать. Накидываем халаты. Это раз. Идете по этажам – ни на кого не смотрите. Это два. Не надо никого провоцировать. Взгляд и слова – у нас порох и оружие. Охраннику деньги я отдам сам. Это три. Он сейчас бои без правил смотрит. Никаких аудио, видео записей. Только глаза, уши. Это четыре.

– Окей. Хорошо, – кивал я. – Ну у вас здесь и энергетика. Мрачноватая.

– А что с энергетикой? Свет есть. В больнице никаких перебоев.

– Я имею в виду, общую атмосферу.

Врач, или шутил, или реально не понимал переносного значения моих фраз.

– Летом здесь симпатичнее. Фасад обещают отремонтировать. Пока только обещают. Или у вас какая-то скрытая тревога? Часто такое? Утром или ближе к ночи?

– Пойдемте. Простынем. Ветрище, – Саня прервал наш диалог и первым направился к входу. – А вы все «жигули» свои не меняете?

– Нет. Я «семерку» знаю. Собрать и разобрать ее сам могу. Не хочу никаких перемен. Их и так слишком много. Вчера письма друг другу писали, сегодня – голосовые записываем. Позавчера я от руки документы заполнял, завтра… А завтра мне силой мысли рецепты выписывать заставят. Как здесь в здравом рассудке остаться? А так у меня есть гараж и повод в него ходить. Особенно когда жена квартиру генералит.

– Прогресс – это же неплохо! – вставил я пять копеек, смотря на пошарпанный ВАЗ 2107 в правом углу парковки.

– Не спорю, – открывая дверь и запуская нас первыми, согласился врач. – Но где предел развития общества и начало его деградации? Как говорится, все яд и все лекарство. Главное – дозировка.

– Хорошая мысль, шэф! – щелкнул пальцами Саня. – Представляю, сколько вы оба видели необычных людей.

– Почему необычных? – воспротивился врач. – Вполне себе обычных людей я вижу всю свою жизнь. Просто, понимаете, товарищи, у кого генетика, у кого стресс. Другие заболевают из-за успеха. Не только же огонь и вода убивают. Медные трубы, например. Невозможность до них дотянуться, кстати говоря. Есть группы риска, да. Но, честно говоря, психиатрическая лечебница открыта для всех. Заходите, мы вам рады!

Мы шли по холлу больницы. Врач кивнул охраннику, тот кивнул нам и вновь уткнулся в смартфон. В регистратуре копошились две женщины, не обращая никакого внимания на нас. Подсобка. Протянутая рука с двумя пожелтевшими халатами.

– Куртки давайте сюда. Закрою на ключ. А вообще, природу всех болезней пока не понять, – продолжил рефлексировать Андрей Леонидович. – Надо ли? Представляете, если мы сможем классифицировать все природные явления, человеческие, простите, заскоки. Это же что будет? Планета больных?

– Получается так! Уже! – согласился я.

Мне нравился Андрей Леонидович. И все, о чем он философствовал, было мне понятно и предельно близко.

– Вот вы на входе сказали про «энергетику». Я специально вас подколол, хотя прекрасно понимал, о чем речь. Никакой энергетики у больницы нет. Это просто старое советское здание, которому срочно требуется ремонт. Вокруг него необлагороженный пустырь с розой ветров, на парковке – мое корыто на колесах. Какой вывод сделает человек? Скверное место, еще и с душевнобольными.

– Четко, шеф, четко раскладываешь! – Саня шел в каком-то непонятном мне приподнятом настроении.

Между первым и вторым этажами пахло кашей. Я не особый спец, но вроде бы рисовой. Запах, как в школьной столовке или в детском саду. И вкусно, и почему-то противно.

– Друзья. Третий этаж. Мы почти пришли. Сразу скажу, у нас здесь не тюрьма, но некоторых пациентов мы держим взаперти. Для нашей безопасности и для их тоже. Просьба вести себя тише. Саша, ты остаешься здесь. В отделение пойдем только мы вдвоем.

– Да без проблем, чо. Меньше общаешься с психами, здоровее будешь, – отреагировал он.

– Это как посмотреть. В больнице мы диагнозы людей знаем, а за ее стенами – нет. Кто сидит рядом с вами в автобусе? Кто идет за вами в подъезд? Я бы провел психиатрическую диспансеризацию. Перепись населения, так сказать.

– У вас прямо все палаты заполнены? – я машинально переключился на шепот.

– Конечно, нет. Сезонно. И еще. Сдайте ваш телефон, пожалуйста, мне. Я не буду проверять вас на скрытые камеры, записывающие устройства. Надеюсь на благоразумие и честь. Вы в гостях и ведите себя подобающие, – протянув открытую ладонь, попросил Андрей Леонидович.

Пластиковая дверь с исцарапанным стеклом открылась, и мы шагнули в отделение. Дежурная медсестра вскочила по стойке смирно.

– Оля, поприветствуй гостей. Это по замене коек. Я рассказывал.

Мне улыбнулись, улыбнулся и я, шепотом спросив:

– Здесь буйные? Или как правильно сказать?

– Что вы. Мы же не тюрьма, – ухмыльнулся врач. – В левом крыле третьего этажа у нас, скорее, необычные. Скоро сами с ней поговорите. Местная Сара Конор, если смотрели «терминатора». Хотя, как мне рассказывал Александр, вы много чудаков повидали. Наша целевая аудитория.

– Было дело.

– В конце коридора. Пока идем, скажите, вам – атеисту, быть может, агностику, тоже скучно жить?

– В смысле?

– Понимать, что нет никаких чудес, инопланетян, приведений, – пояснил врач. – И смысла жизни. Мы просто существуем и делаем свое существование чуточку комфортнее. И то не все.

– Я об этом не думал. Тлен, да, бывает, славливаю. Типа там: что дальше, что делать, зачем живем?

– Вот и у меня – находит. Или уже нашло. А ведь им проще: верить в силу заговоров, надеяться на рай и бояться ада, уповать на перерождение и лучшую жизнь в новом дивном мире. Ах, романтики, мечтатели. Завидую. Хоть какая-то надежда, хоть какая-то подвешенная морковка перед носом для нас – одиноких осликов Иа на большой планете равнодушия. А во что верить мне? Жизнь утекает. Мы почти пришли.