Текст книги "Хор мальчиков"

Автор книги: Вадим Фадин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Удивительно, как всё получилось, – подтвердил тот, не объяснив, однако, что именно.

– Привет, малыш, – сказал Дмитрий Алексеевич собаке, присев перед ней на корточки и протягивая для знакомства открытую ладонь.

– Это Фред, – сказал хозяин.

– Привет, Фред. Ты не из любителей борьбы под ковром? Впрочем, извини, вижу, что это не про тебя. Сколько ему?

– Двенадцать.

– О, солидный джентльмен.

– Не то слово. Боюсь, что мы с ним даже и не ровесники: если перевести по нынешнему курсу, он давно меня перерос. Век бульдогов недолог. Я со страхом считаю его годы: если один из нас сляжет…

– Славно, что вы решились его привезти.

– Славно! Знали бы вы, чего это стоило… Но у меня больше никого нет.

– Вот как…

– Захар Ильич, – заметила Мария, – считает Фреда лучшим своим собеседником.

– Тот прекрасно умеет слушать и не задаёт лишних вопросов? – предположил Дмитрий Алексеевич.

– Собачники склонны преувеличивать, – снисходительно заметил Литвинов. – Какие там беседы?.. У меня у самого собака.

– Была… – с сочувствием в голосе поправил Бецалин.

– В каком смысле? – смешался Литвинов. – Что вы, она жива, здорова. Мы её оставили у знакомых, в хороших руках.

– Щеночек? – решил Захар Ильич.

– Одиннадцать лет, почти как вашему. Совершенно разумное существо, ризеншнауцер. И красавица в придачу.

– Потом, когда обживётесь, собираетесь забрать сюда?

Нет, он не собирался, да и попросту не понимал, как можно провезти такое крупное животное – оплатить отдельное купе в поезде или разориться на самолёт? Зная, что Литвиновы продали свою квартиру и, значит, приехали с деньгами, Дмитрий Алексеевич слушал эти рассуждения с недоумением и неловкостью, словно чувствуя вину и за собою; указать на Захара Ильича (вот, привёз же человек) он постеснялся.

Литвинов между тем разговорился:

– Мы, конечно, устроили репетицию, оставили её в том доме сначала всего на три дня. Знаете, одни собаки в чужих домах становятся агрессивными, другие – тоскуют, отказываются от еды. Так вот, у нас, представьте, всё сошло.

– У людей чаще случается наоборот, – нечаянно резко сказал Дмитрий Алексеевич, с трудом оставив при себе мнение о том, что собаки вряд ли прощают предательство. – Люди становятся агрессивными как раз в родном доме. Когда их оттуда не выпускают.

– Однако никогда не теряют аппетита, – напомнил Бецалин. – Чаще не мы отказываемся от еды, а нам в ней отказывают.

– В Москве (вы не слышали?) устроили… нет, инсценировали для телевидения замечательную демонстрацию «Похороны еды» – настоящую похоронную процессию вблизи Кремля. Это – к вопросу об аппетите. А как, Маруся, обстоит с агрессивностью здесь? – обернулся к своей знакомой Свешников. – Ты человек наблюдательный и старожил.

– На мой взгляд, никак не обстоит: здесь очень мирные, доброжелательные обыватели. И только чиновники – будто из другого теста.

– На них иной раз просто зла не хватает, – поддержал Захар Ильич. – А с другой стороны – они ведь тоже люди. Бывает, я их оправдываю.

– Какая неожиданная беспринципность, – усмехнулась Мария, и нельзя было понять, шутит ли она.

– Мы, Ильичи, все такие.

– Случается, в семье не без урода.

– А впрочем, вы правы, им нельзя прощать. Видите ли, какое дело: мне кажется, чиновники вовсе не мечтают поступать исключительно нам во благо. Не забывайте, что кадры тут, на востоке, не сменились, всё осталось, как в ГДР, и в тех же креслах сидят всё те же коммуняки, которые прекрасно понимают, что мы сбежали из Союза от таких, как они.

– Тогда отчего же говорят, что нацисты снова начали появляться опять-таки здесь, на «новых землях», а не на западе? – попытался возразить Литвинов.

– А где ж ещё молодому человеку могли привить тоталитарный дух? – фыркнул Свешников. – Хотите вы или нет, но это плоды комсомольского воспитания.

– При чём тут это? – вскинулся было Литвинов, но Бецалин перебил:

– Господа, господа, о политике – ни слова. Мы так хорошо зажили без этого. Чтобы поставить точку, просто свалите всё на нынешнюю гэдээровскую безработицу.

– Возможно, вы правы: умы бродят, когда свободны руки и не растрачены силы, – важно согласился Литвинов. – Но, позвольте, тут возникает проблема и для нашей, эмигрантской молодёжи: рабочие места найдутся в первую голову для своих, немцев.

– Да, проблема. Мы-то, изношенный товар, перебьёмся и на пособие…

– Вот и чудно, – вздохнул Захар Ильич, – никто уже не заставит меня искать работу.

– А кстати, позвольте поинтересоваться, кто вы по профессии.

– В прошлой жизни я преподавал музыку.

– Вы имеете в виду предыдущие воплощения? – рассмеялся Бецалин.

– Кстати, Альберт, – живо откликнулся Свешников, – а ведь как раз вы, с вашим дивным ремеслом, должны бы знать, хотя бы о себе, в каком виде существовали в древности.

Ему-то самому уже говорили в каком.

Это было примерно за год до эмиграции. Тогда, как и во всякие неустойчивые времена, в стране слишком развелось дешёвого чтива со всякого рода рецептами и гороскопами, с предложениями панацей, гаданиями и прочим мистическим сором. Пренебрегая ими, Дмитрий Алексеевич лишь однажды – в дальней дороге, в поезде – всё-таки сдался, от нечего делать просмотрел протянутую соседом по купе популярную брошюру о карме – и обнаружил удивительную вещь: из прочитанного явствовало, что в одном из своих предыдущих воплощений он, Дмитрий Свешников, был ни много ни мало – поэтом при монгольском дворе (если, конечно, там и тогда, в одиннадцатом веке, это называлось двором). Поиздевавшись вместе с попутчиком над такой выдумкой, он наутро с удивлением обнаружил, что то и дело вспоминает её, поворачивая так и этак, чтобы рассмотреть получше. «Лестно, однако, слыть поэтом, хотя бы и у скотоводов, – усмехнулся он про себя. – Жаль, что никто не воспримет мою новость всерьёз». Сам же он позволил себе немного помечтать, сокрушаясь, что от его тогдашних стихов не осталось следа и что память не удержала навыков ремесла; она не сохранила и примет того времени, и Свешников теперь не мог бы рассказать ни о придворных нравах, ни о восточном великолепии обстановки, ни о собственной сладкой жизни – как протекала и как кончилась – не на плахе ли? Слабым утешением послужило лишь то, что природа обделила памятью не его одного, а и вообще, кажется, не нашлось на свете человека, который знал бы хоть что-нибудь из своего далёкого, ещё до рождения, прошлого.

– Наверняка же, – продолжил он теперь, – сохраняются какие-нибудь остаточные поля, которые вы чувствуете, или что-то в этом роде. Обидно будет, если не поделитесь.

– У вас есть предположения? – поинтересовался Бецалин.

– Моей фантазии не хватит, чтобы придумать вам роль под стать. Даже если обратиться к классике – надеюсь, вы помните эту песню Высоцкого? – знаете, о воплощениях в баобаба, в пса… С вами эти формы как-то не вяжутся.

– Там была ещё и свинья.

– Да вы и в свиньи не годитесь.

– В этой жизни?

– Браво! – воскликнула Мария, и все расхохотались.

– Слишком высокий темп, – смутился Дмитрий Алексеевич. – Простите.

– Хорошо, перейду на адажио. Да мне, собственно, и говорить не о чем, ни о каком прошлом. Я только и умею, что передавать энергию: получить и отдать пациенту, вы же знаете. Путь этот тёмен для меня… О! Вот, пожалуй, что: путь. Что-то в этом роде было. Но это как у гадалок: упомянут «казённую дорогу» – и конечно же, какая-нибудь дорога да выпадет. А я… Возможно, я был ходоком (или как это называлось?) при китайском императоре. Бродил себе по какой-нибудь пустыне Гоби…

«Мы могли бы и встретиться там и тогда», – пришло в голову Дмитрию Алексеевичу.

– Кстати, о национальном вопросе, – поднял палец Литвинов.

– В тех жизнях его не существовало.

– Ещё как существовал! – возразил Захар Ильич. – Иначе мы бы тут не оказались. Кстати, я всё порываюсь пояснить: прошлой жизнью мы зовём то, что было до отъезда.

– Двух жизней не даётся никому, – заявил Литвинов.

– Какая новость! Просто одна из них не была жизнью, – пожала плечами Мария.

– Двум жизням не бывать, а одной не миновать, – заметил Бецалин.

– Я хотел сказать иначе, – поморщился Михаил Борисович, – но вы, Альберт, всё шутите, вразнобой и невпопад: то разглагольствуете о старых воплощениях…

– Нет, это – Дмитрий.

– …то сокрушаетесь, что не миновать – единственного. Честно говоря, первая ваша позиция увлекательнее, недаром это – модная тема. Увы, к большому, быть может, сожалению, она сейчас для нас с вами не имеет значения. Вот вы, Дмитрий, подтвердите, вы серьёзный человек.

– Что это вас так вдруг задело, что вы бросаетесь искать истину прямо сейчас, на улице? Дело всего лишь в том, что каждый хотел бы досконально знать своё прошлое, в том числе и далёкое, среди баобабов, а значит – быть уверенным, что у него есть и будущее.

– Подходящее место для подобных речей, – поведя рукой, заметил Бецалин. – Но…

– Вы же не нашли пивную, – напомнил Литвинов.

А Дмитрий Алексеевич продолжил вместо Бецалина:

– …но ведь существует же внутри нас нечто, кроме, скажем, мяса и каркаса, позволяющее каждому ощущать себя в мире.

Место и в самом деле было неподходящим – настолько, что он застеснялся последних слов, будто фальшивых, и замолчал, хотя не прочь был подробно сказать о своём – технического специалиста – понимании души: его давно занимало, что и сам факт, и качество нашего существования нельзя измерить в физических величинах, чтобы объяснить ощущение собственного «я», незнамо откуда взявшееся и должное каким-то манером исчезнуть всего лишь при остановке насоса, качающего кровь. Но исчезнуть ли – в это не хотелось верить: в конце концов, никто не привёл доказательств.

– Вы всё сводите к бессмертию души, – недовольно проговорил Литвинов.

– Господа, о метафизике – только под водочку, – взмолился Бецалин.

– А мы – о физике, Альберт, о физике, – улыбнулся Дмитрий Алексеевич. – Ну хотите – о ноосфере? Тоже ведь к делу относится. Или о том, что недавно открыли душу?

– Кто и кому?

– Обнаружили существование души.

– Тому уже шесть тысяч лет, – тихо напомнила Мария.

– Нет, нельзя пускать женщин в науку, – убеждённо сказал Бецалин. – Но – Дмитрий?

– Конечно, скорее всего, это утка, – предупредил Свешников. – Я просто услышал по радио. Только вдуматься: физики открыли душу! Не знаешь, ликовать или смеяться.

– И что, её поймали на выходе из тела? Вскрыли тело – и открыли это самое?

– Нет, гораздо скучнее: нашли, что молекулу ДНК нельзя уничтожить бесследно: она оставляет после себя поле. Такой вот скромный результат опыта, да и рассказано было мимоходом, но я насторожился: осмелятся сказать или нет? Так и понятней было б, напрямую: тело исчезает, а душа остаётся. И ведь было произнесено! Вскользь, стесняясь, но слово «душа» произнесли.

– Серьёзные, однако, материи…

– Уж вам-то, Альберт, следовало бы принять новость без удивления.

– До такой лирики я не опускался.

– Не поднимались, скорее, – поправил Литвинов.

– Полно вам брюзжать.

– Вернёмся к началу, – предложила Мария.

– К прошлой жизни? – обрадовался Бецалин. – Или к Еве?

– К тому, чем в прошлой жизни занимался Захар Ильич.

– А в этой?

– Не занимаюсь, – развёл руками учитель. – Преподавать некому и не на чем.

– Отговорки, – живо возразила Мария с таким видом, словно говорила это уже не в первый раз. – Надо же хотя бы попробовать. Мне кажется, тут нет настоящих препятствий. Было бы желание, а кого учить, всегда найдётся. И с инструментом разберёмся.

– Игра того не стоит.

– Именно стоит: лишние денежки никогда не помешают. Надо же кормить ещё и Фреда. В одиночку, – добавила она для новичков, – на социал прожить трудновато. Лампочка на кухне или телевизор горят одинаково что для одного, что для большой семьи, а в расчёте на Душу…

– Тему души мы временно закрыли, – напомнил Бецалин.

– Оставьте, я же о том, что разница велика. Одиночки все ищут, где подработать, а чёрной работы здесь нет, я сама искала.

– Как-то не вяжется с вами амплуа чернорабочей.

– Так здесь называют работу вовсе не чёрную, по-русски, а левую, – улыбнулась Мария, – ту, которую делают тайком от властей.

– Значит, стоит жить вдвоём? Придётся вызвать жену. Экономически выгодно, а?

– А ты – одна?.. – вполголоса проговорил Дмитрий Алексеевич, и Мария посмотрела на него с укоризной.

Глава восьмая

Читателю русской классики поздняя осень должна бы видеться светлою порой – первая пороша, запах яблок, шапки на деревьях, игра в снежки, – между тем как для нынешних москвичей это время оказывается самым мрачным в году: город заметно темнеет, оттого что снег, едва выпав, превращается во дворах в грязную кашу, а на мостовых и подавно – в чёрную едкую жижу, от которой на переходах плачут босые собаки. Небо в эти дни висит низко, воздух насыщен холодной влагой, а день длится всего ничего, и многие хотели бы переждать мерзкое межсезонье где-нибудь на даче, а то и в тёплых краях, – да только мало кто имел такую возможность. Свешников поэтому порадовался за себя, когда в середине ноября вдруг открылась необходимость лететь в командировку буквально на край света, далеко на восток. В другое время он отправил бы вместо себя заместителя, но в этом году, оттого что не терпелось выбраться хотя бы в какую-нибудь зиму, поспешно уложил чемодан – слишком поспешно, потому что назначенные сроки тотчас начали судорожно смещаться и даже всё предприятие оказалось под угрозой; когда же и в самом деле пришлось улетать, белая зима пришла и в Москву, и причина, только что гнавшая из дому, показалась смешною. Однако что-либо менять было не то чтобы поздно или некогда, а просто лень, коли он уже настроился и не только вещички, но и мысли собрал и уложил для путешествия; так что в одно прекрасное (имея в виду погоду) утро ему пришлось ступить на дальневосточную землю.

Путевые его впечатления останутся при нём – кроме связанных с обратной дорогой, которую он задумал одолеть в два приёма, пересаживаясь с самолёта на самолёт, с местного – на лайнер. Эта пересадка оказалась совершенно замечательной и потому, что растянулась на несколько дней по причине, какую не придумаешь, но какою не удивишь советского человека, приученного к самым диким чудесам, и потому, что её увенчало весьма приятное знакомство. Известно, что задержки в пути редко обходятся без обзаведения приятелями или без флирта, вот и Дмитрий Алексеевич не избежал нового общества.

Билет был с открытой датой, что, по мнению Свешникова, означало: «когда захочу, тогда полечу», – а в действительности, как выяснилось, не означало ровно ничего, оттого что свободных мест на московских рейсах ближайших дней не было, и Свешникову, подошедшему к кассе двадцать седьмого числа с намерением двадцать седьмого же и улететь, предложили вылет – четвёртого. Сами по себе эти числа говорят мало, если не знать о принадлежности их, соответственно, к декабрю и к январю, то есть о том, что в недельный, и без того немалый для транзитного пассажира промежуток между ними умещался праздник Нового года, который даже одинокому человеку пристало встречать с близкими людьми. Прежде у Дмитрия Алексеевича неприятностей с новогодними ночами не случалось, к тому же накопился кое-какой опыт поездок по нашей живой стране, поэтому он и теперь не запаниковал и не раздражился, а подумал, что не сегодня так завтра в кассе непременно образуется лишний билетик из числа припасённых для важных особ. Чтобы ухватить за хвост эту удачу, требовалось только в нужный момент оказаться в нужном месте, иными словами – не отходить от кассы, однако Свешников счёл не лишним подстраховаться и, пренебрегая сомнительными удобствами зала ожидания, позаботиться об основательном ночлеге.

В Москве его на всякий случай снабдили кое-какими адресами гостиниц, и сейчас он, не мешкая, поехал в город, причём – в район, далёкий от всяческих вокзалов. Повезло ему, конечно, не в первом же доме, куда он постучался, но всё ж – в третьем или четвёртом, что по тем временам выглядело сказочным везением. Гостиница попалась захудалая, но такими были большинство подобных пристанищ в нашей стране, и Свешников, имевший о них представление, не ждал лучшего – разумно, потому что на сей раз ему досталась всего лишь койка в пятиместном номере без туалета. Думая провести тут всего одну ночь, он даже не вгляделся в лица соседей, отметив лишь, что с ними четырьмя в компании были четыре же бутылки. Вообразить, что и в остальных номерах и здесь, и во всех гостиницах города так же сидят за столами невесёлые мужчины, созерцая один и тот же натюрморт – початая поллитровка, гранёный стакан да плавленый сырок «Дружба», – не составило труда. Дмитрия Алексеевича, конечно, пригласили угоститься, но час был поздний, и он, только и мечтавший добраться до постели, отказался, сославшись на недомогание, а на самом деле – предвидя неловкую ситуацию из-за невозможности внести свою долю в общий котёл: все его деньги покоились в камере хранения; там же осталось и то, что, приди он сюда с вещами, непременно погибло бы в современном сюжете, вызвав изумление и восторг действующих лиц, – бутылка редкостной «Петровской» водки, захваченной из дому на случай встречи Нового года в скудных краях. Пришедшему с пустыми руками ничего не оставалось, кроме как тихонько улечься в своём углу. Он уснул, как провалился.

Вернувшись утром в аэропорт, он удивился открывшейся картине: народу там прибавилось, быть может, вчетверо или впятеро против вчерашнего, и не только в зале ожидания, но и во всех остальных помещениях и даже на лестницах жили люди: одни, в обнимку с вещами, лежали или сидели прямо на каменном полу, другие, неприкаянные, слонялись из угла в угол, неловко перешагивая через тела. От стоек регистрации доносилась перебранка, и во всей толпе чувствовалось электричество. Голоса, какие удалось различить, вели две темы: многим, кому отказали в законной регистрации на рейсы, отвечали многие же, успевшие отведать полёта и выпущенные поразмяться на промежуточной посадке да так и оставшиеся на земле, оттого что их самолёты вдруг улетели с другими пассажирами.

Причина неразберихи выяснилась скоро: местную детвору (вестимо, избранную, не от простых родителей), отправлявшуюся ни много ни мало, а на кремлёвскую ёлку, распорядители обеспечили билетами в далёкий столичный дворец, но не билетами на самолёт, и праздник для неё рушился; тут, однако, подвернулись два «Ту» сообщения Владивосток – Москва, севшие на дозаправку, и чадолюбивое начальство аэродрома, а то и другое какое-нибудь, куда более высокое начальство, приняло изумительное по изяществу и красоте решение отправить детей вместо владивостокских пассажиров, неосторожно покинувших свои насиженные кресла на борту. Так в аэровокзале разом появились две сотни взбудораженных невезением (и не везением) обозлённых людей, которых теперь следовало бы отправить в Москву в первую очередь; из-за отсутствия лишних самолётов сделать это было возможно, только посадив их на чужие места, опять-таки отказав законным претендентам, и так далее и так далее, и этой цепочке не виделось конца, и никто из имевших билет не был уверен, что улетит хотя бы когда-нибудь.

Внешне многое оставалось будто бы на своих местах – очереди пассажиров, копошение служащих, катание самолётов за окном, – но всё это было чужой материей, помещённой в чужое, не знающее красных чисел календаря время, замечаемое одними билетными кассирами; для простой публики время шло другое и по-другому, торопясь к неминуемому новогоднему рубежу, и Свешников, поняв, что с его билетом на четвёртое число можно просидеть здесь и до четырнадцатого, начал действовать. «Придётся надуть щёки», – озорно подумал он. Командировка его была выписана в крупнейшую в этом конце страны войсковую часть, начальник которой не слишком прихвастнул, назвав себя при встрече хозяином края, и ссылка на государственную важность своей миссии вполне могла бы помочь Свешникову. Его коллеги пару раз выходили из подобных положений нахальными звонками в обкомы партии и в местные управления КГБ, по принципу «с паршивой овцы хоть шерсти клок», и он, решив воспользоваться их опытом и зная, что умеренное фанфаронство никому не повредит, приготовил в качестве самого весомого довода ссылку на необходимость до конца года, то есть в оставшиеся три дня, лично отчитаться в ЦК.

Первый звонок, в обком, результатов не дал – оттого, возможно, что день был выходной и у телефона дежурил клерк, неспособный проникнуться важностью момента. Не лучше вышло и со вторым: Свешников хотя и встретил с первых же слов понимание и даже скоро увиделся с одним из комитетчиков, спешно приехавшим в аэропорт, но дальше этой встречи дело не пошло: увидев, что делается в аэровокзале, гэбист, сникнув, сокрушённо проговорил: «Вот если бы вы были нашим сотрудником…» Быть таковым Дмитрий Алексеевич всё же не собирался.

Дважды потерпев неудачу с одним и тем же верным сценарием, Дмитрий Алексеевич приуныл: он не считал себя мастаком на авантюрные выдумки, а подсказки ждать не приходилось; оставалось лишь мыкаться наравне со всеми, надеясь на случай. Самолёты на Москву уходили по вечерам, и он придумал не появляться на следующий день в аэропорту, с его скверной аурой, по меньшей мере до обеда. В конце концов грешно было бы не осмотреть, пусть и бегло, незнакомый город; этому способствовала и погода – мороз и солнце.

Мороз же часа через два прогулки и загнал Свешникова в кинотеатр.

Довольно долго он скучал на фанерном креслице в полупустом фойе – до тех пор, пока перед ним не остановилась, разглядывая афишу на стене за его спиной, женщина, черты которой показались ему смутно знакомыми: определённо, он уже где-то видел эти широко поставленные круглые глаза – такие лица не повторяются. «Неужели, – грустно подумал он, – неужели я так давно живу в этом городе, что уже начал узнавать туземцев?»

Она перехватила взгляд, и ему пришлось нерешительно поклониться.

– Скорее всего, в аэропорту… – пробормотал Дмитрий Алексеевич, вставая.

Женщина была почти одного с ним роста.

– Увы, мы товарищи по несчастью, – будто нехотя согласилась она.

– Те, что – по счастью, в этих местах, видимо, не водятся.

– Те – вообще не водятся. Не расстраивайтесь. Улетим когда-нибудь.

У неё была особенная манера говорить – так наклоняя голову, чтобы смотреть снизу вверх. Странно было, что он не узнал её сразу, хотя ещё в аэропорту обратил внимание на то, как свободно держится эта голубоглазая шатенка, выделяясь среди хмурых фигур, как открыто и без печали, к которой так располагали события, смотрит на людей, неспособных сделать ей добро.

– Когда-нибудь! Неужто вам некуда торопиться? Вы что же – из дома или домой?

– Домой, домой. Дочка ждёт, одна-одинёшенька.

«Теперь она станет показывать фотокарточки», – с неудовольствием решил Свешников. Ему следовало бы спросить что-нибудь о её дочери, да было скучно, и он промолчал, гадая, хочется ли ему теперь случайных знакомств, каким он уже обязан был двумя неудачными женитьбами; нынешнее, правда, могло бы скрасить вокзальные бдения.

Затянувшуюся паузу очень кстати прервал звонок.

Картина попалась, конечно, средняя (конечно – потому, что он ничего не ждал найти в провинции, когда и в столице приличные зрелища были доступны только избранным), и по выходе им не нашлось, что обсудить, а осудить – не нашлось настроения.

– Мы как школьники, – сказала женщина. – Прогуливаем уроки.

– А от контрольной не отвертелись, и заботы остались при нас, – отозвался он, поморщившись при мысли о том, что о заботах и хлопотах, из которых составляется бытие неущербного человека, сейчас не может быть и речи: его судьбою управляет кто-то другой, а ему, пешему пассажиру, остаётся лишь сложа руки ждать оборота колеса.

– Кто-то улетает же, – неуверенно проговорила она.

«И неизвестно, чей самолёт разобьётся, – вдруг додумал Дмитрий Алексеевич обычно отгоняемую мысль. – Кто знает, спасает или губит нас задержка?» Ещё накануне он поймал себя на том, что вслушивается в аэропортовские объявления, ожидая известия о пропаже самолёта, на который сам только что рвался: ему это обещало бы благополучный полёт, оттого что в одном и том же месте никакие могли случиться подряд две катастрофы. Совсем не боясь летать, как другие не боятся, несмотря на жуткую статистику дорожных аварий, ездить в машинах, он всё-таки верил, что, имея дело с авиацией, нельзя ничего менять, своевольничая (как говорили – «перетакивать»), а только – предоставить событиям развиваться своим чередом. Всякий из нас не однажды слышал истории о том, как некто опаздывал на рейс или просто, передумав, сдавал билет – и потом узнавал о крушении своего самолёта; сданный же билет покупал наверняка тот, кто своей волею что-то переменил в последнюю минуту. Так и сегодня, торопясь, можно было улететь, лишь оттеснив кого-то – и переняв его участь. На другой чаше весов лежали вещи, жизненно не важные – потеря нескольких суток, новогодняя ночь в убогой гостинице, тоска, – и, думая о том, стоит ли со всем этим считаться, Свешников то беспокоился всерьёз, то удивлялся ничтожности нынешних переживаний: независимо от их глубины он рано или поздно, тем путём или этим, но добрался бы до места, и ещё неизвестно, где вероятнее всего было стать участником дурных происшествий – в полёте над Сибирью или в родных кварталах. Не секрет, что путевые приключения часто меркнут перед тем, что может с нами случиться – и случается – дома. Иное дело, что в беде или в болезни всяк стремится в своё гнездо.

– Кто-то улетает, а… а чайки умирают всё же – в гавани… – произнёс он знакомую со студенческих лет формулу, не поставив в конце точки: как если бы ждал отзыва на пароль.

– А медведи – в берлоге? Не уверена. Однако надо же – вы вспомнили это кино! Хотя в действительности у птиц, наверно, всё не так. Нельзя понимать буквально…

Если понимать буквально, он никогда не задумывался ни над тем, где испускают дух чайки, ни даже над тем, как они болеют (неужели – с затяжным кашлем и одышкой или с долгими болями?) и где в случае хвори могут отсидеться денёк, как если бы считал, будто они, едва захворав, тотчас же и умирают, на лету, и только сейчас заподозрил расчётливую жестокость стай, способных попросту заклёвывать своих немощных и больных.

– Мы, наверно, и книги читали одни и те же, – предположил он. – Выбирать было не из чего. Вспомните, что это были за годы: тогда всё это – попасть на просмотр кино, послушать джаз, достать хорошую книжку – всё было событием. Я и в командировки езжу ради книжек: в каком-нибудь захолустье иной раз попадается то, о чём мечтает пол-Москвы.

– Кстати, вы партийный? – вдруг вполголоса спросила она.

Свешников рассмеялся: ему ещё не приходилось сталкиваться с тем, чтобы женщины в первый час знакомства спрашивали о подобных вещах – чтобы вообще спрашивали. Она, услышав в ответ отрицание, объяснила, словно оправдываясь:

– Мне показалось, будто вы – не из рядовых.

– Даже не из унтеров, – всё ещё весело ответил он. – Впрочем, я боюсь запутаться в полковых сравнениях. Тут бы сгодился более отвлечённый текст.

– Что вы, я нечаянно. Женское любопытство. Но можно поговорить и о погоде, да?

– Как говорят англичане, прекрасная погода, не правда ли, если бы не дождь, не так ли? Но, по крайней мере, лётная. Ненастье многое оправдало б, и мы с вами, понимая, что винить в задержке некого, любили бы всех людей на свете.

– Так не пора ли вернуться к ним? Проведать вокзал?

– Мы там умрём с голоду. Давайте прежде пообедаем.

Слово «вокзал» прозвучало словно бы в противовес «гавани» и «аэропорту», и Дмитрию Алексеевичу вдруг показалось, будто он услышал запах лёгкого дымка, говорящий, что проводницы уже готовят чай. От мимолётной шалости воображения потеплело на душе, и он уже готов был затосковать по обычно далёким от него предметам – паровозам, переполненным вагонам, станционным водокачкам. За свой век он не отведал бедняцкой романтики переездов по российской глухомани с их безнадёжными ожиданиями на маленьких станциях, где на фанерных диванчиках терпеливо коротал долгие часы, а то и сутки, измученный жизнью люд: кто спешил на похороны, кто возвращался из лагеря либо, напротив, ехал на свидание к заключённому, кто просто бродяжничал, спасаясь от алиментов или тоски, а кого всем миром отрядили в Москву за колбасой. Его путешествия обычно обставлялись иначе: для командировок существовала авиация, а к железной дороге Свешников обращался лишь во время отпусков, чтобы достичь ухоженной благополучной Прибалтики, куда всей езды выходило – одна ночь.

Неожиданная его знакомая, напротив, могла бы много рассказать о прелестях путей сообщения: её сёстры жили в разных городах, и все они исправно навещали друг дружку.

– После институтов девчонок распределили, как нарочно, вопреки алфавиту, – объяснила она. – Татьяне выпал Новгород, а Нине – Таганрог. Одной мне посчастливилось остаться на свою букву.

Так он узнал, что её зовут Марией.

Они сидели в невзрачном, какой попался первым, ресторанчике, заказав по солянке и ромштексу с гречкой. Свешников хотел угостить свою даму вином, но та отказалась, боясь расслабиться перед борьбой за посадочный талон; сам он, имея в виду ту же борьбу, взял водки.

– Изрядная, по нынешним временам, семья, – заметил он.

– И по тогдашнему жилью тоже. Мы жили вшестером в двух комнатах, довольно, правда, больших, так что по праздникам вся московская родня собиралась у нас, в Харитоньевском. Казалось, так останется навсегда: бабушка, дядья с тётками, дети… Но как-то быстро вышло так, что кто умер, кто переехал, и в Москве осталась я одна.

– Вы говорили, будто у вас есть, о ком заботиться.

– Это уже новый круг. Есть, конечно: у меня барышня на выданье.

Заботиться… Он вдруг сообразил, что его шансы вовремя улететь уменьшились вдвое после встречи с этой женщиной: теперь уже неловко было бы хлопотать за себя одного.

– У вас, я смотрю, женское царство: сёстры, дочь… А между тем первым вы должны были бы родить мальчишку.

– Кажется, так и было бы… Теперь уже не узнать. Но стойте, почему вы так решили?

– По внешности.

Не ведая пока верных примет, Свешников замечал, что обычно угадывает пол первого у женщины младенца; ему требовалось лишь понять, кому что идёт к лицу: одной – воспитывать мужчину, другой – возиться с бантиками.

– По какой такой внешности? – насторожилась Мария.

– Трудно сказать. Тут нет прямых соответствий. Вот при ваших таких мягких чертах…

– Девочка же, – почти выкрикнула она срывающимся голосом.

– Сами сказали: вторая. А с первыми я редко ошибаюсь: просто вижу, чего не может быть. Это что-то наподобие того, какязыкиной раз не поворачивается выговорить какое-то слово, а вот противное по смыслу – пожалуйста.