Текст книги "«Я не попутчик…». Томас Манн и Советский Союз"
Автор книги: Томас Манн
Соавторы: Алексей Баскаков
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
1949–1950
«Автократическая революция». Продолжение личного дела Томаса Манна
Между прочим, меня чрезвычайно поразило необыкновенное незнание европейцев почти во всем, касающемся России. Люди, называющие себя образованными и цивилизованными, готовы часто с необычайным легкомыслием судить о русской жизни, не зная не только условий нашей цивилизации, но даже, наприм<ер>, географии.
1949 год был богат знаменательными событиями: образование НАТО и двух германских государств, снятие блокады
Берлина, испытание советской атомной бомбы. Томас Манн по случаю юбилея Гете впервые с начала эмиграции посетил свое отечество.
2 января 1949 он отвечал Бехеру, что пока не знает, приедет ли в Германию в рамках запланированного нового путешествия в Европу. Да и от пребывания там – если говорить конфиденциально – он не ждет ничего, кроме боли, смятения и никому не нужных нервных переживаний. Если присуждение Гетевской премии не будет поставлено в зависимость от его личного присутствия, то он примет эту честь с благодарностью[276]276
Briefe an Becher. S. 353 f.
[Закрыть].
17 января его советское личное дело было было дополнено очень странным сообщением, гласившим: «Отмечается, что Томас Манн заявил журналистам, что не будет больше писать романов. <…> Он намерен поселиться в своей вилле на Французской Ривьере»[277]277
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Без номера.
[Закрыть]. Скорее всего, снова произошла ошибка в передаче данных, так как Томас Манн никогда не делал подобного заявления и не владел виллой во Франции.
Случаю было угодно, чтобы Томас Манн в феврале и марте 1949 года перечитывал книгу Джозефа Конрада «Глазами Запада». Чтение пришлось очень кстати. Джозеф Конрад в 1911 году написал этот психологический роман о русских террористах, боровшихся с самодержавием. Рассказчик-англичанин (т. е. западный наблюдатель) не испытывает ни малейшей симпатии ни к самим террористам, ни к Российскому государству. Россия в целом для него мрачна, деспотична, непредсказуема и иррационально-темна. Томас Манн резюмировал: «Восхищение романом Конрада о трагизме России. Мрачность борьбы между автократией и революцией в далекой темной стране. Теперь из этого получилась революция как автократия, революционное полицейское государство»[278]278
Tb. 1949–1950. S. 34.
[Закрыть].
Четверть века назад популярная теория «азиатизма» помогла Томасу Манну сгладить разрыв между «устремленной в будущее» идеей и жестокостью ее воплощения большевиками. На момент, когда он перечитывал «Глазами Запада», такая постановка вопроса уже давно утратила для него актуальность. Теорию «азиатизма» он сдал в архив много лет назад. Но проблема коммунистической реальности, которая явно не преобразовавалась в демократическую так скоро, как ему хотелось бы, по-прежнему его беспокоила. Роман Джозефа Конрада был построен на штампах, сравнимых с теорией «азиатизма». Он снабдил Томаса Манна удобной заготовкой для ответа на неудобные вопросы. С этого момента писатель включил представленный Джозефом Конрадом образ России в свой полемический арсенал.
В январе и феврале 1949 года Томас Манн работал над лекцией о Гете по просьбе Оксфордского университета, в которой не обошел актуальные темы, в особенности мейнстрим американской политики. С помощью компиляции цитат он рассчитывал показать, что «сегодня» взгляд Гете, возможно, был бы направлен скорее на Советский Союз, а не на Соединенные Штаты. Конечно, полагал Томас Манн, великий Гете не одобрил бы деспотизм, но нельзя забывать, например, о Наполеоне, перед лицом которого гетева неприязнь все же смягчилась… Эта символическая картина была в одночасье сметена жестокой реальностью: 5 марта Томас Манн получил известие о судебном процессе против венгерского кардинала Иожефа Миндсенти, слишком напоминавшем московские показательные суды. После этого писатель вычеркнул из своей лекции пассаж о Гете, благожелательно смотрящем в сторону Советского Союза[279]279
Ibid. S. 17.
[Закрыть].
В последующий период советская сторона особенно внимательно наблюдала за деятельностью Томаса Манна. По информации в его личном деле от 6 мая 1949 года со ссылкой на «Нью-Йорк тайме», он назвал соглашение о Берлине «свидетельством стремления СССР к миру»[280]280
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Без номера.
[Закрыть]. Вероятно, имеется в виду четырехстороннее соглашение о снятии блокады от 4 мая 1949 года.
10 мая Томас Манн вылетел из Нью-Йорка в Лондон. Уже через три дня его кураторы в Москве зарегистрировали, что он получил степень почетного доктора Оксфордского университета[281]281
Там же.
[Закрыть]. После блестящего приема в Англии, Швеции и Дании и заслуженного отпуска в Швейцарии последним – и самым тяжелым – пунктом программы была Германия. Решение поехать в Веймар было принято отнюдь не так независимо, как впоследствии об этом рассказывала жена писателя[282]282
Мапп К. Meine ungeschriebenen Memoiren. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1974. S. 153 f.
[Закрыть]. Еще в Стокгольме и Лунде в конце мая он не был уверен, что поедет во Франкфурт, где далеко не все были рады его видеть[283]283
Tb. 1949–1950. S. 57, 62.
[Закрыть]. Вопрос с Веймаром был еще сложнее. Томаса Манна не столько смущали контакты с коммунистическими властями, сколько возможная жесткая реакция на них в Соединенных Штатах. «Испортить все в Америке» ему не хотелось[284]284
Ibid. S. 70.
[Закрыть].
18 мая, когда Томас Манн еще пребывал в нерешительности, корреспондент газеты «Мюнхенер меркур» попросил писателя пояснить его неожиданную для многих позицию по заключению Северо-Атлантического пакта. В апреле 1949 года он подписал открытое письмо в Конгресс США с призывом отклонить этот пакт. Томас Манн дипломатично ответил, что подписал «послание американскому Конгрессу только потому, что оно было против ратификации пакта, против того, чтобы любой ценой протащить его». Он не сторонник пакта из-за того, что тот одновременно является военным инструментом и опирается на случай войны. Для него, писателя, важнее мир[285]285
Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 289.
[Закрыть]. Эта акция, равно как и интервью, не могли пройти незамеченными. Сообщение в советском личном деле Томаса Манна, датированное 8 июля, гласит, что он «подписал письмо, адресованное всем сенаторам, в котором требуется отклонить Северо-Атлантический пакт». Приписка к сообщению указывает на то, что оно относится к общему досье «Конгресс США»[286]286
РГАСПИ. Ф. 495. On. 205. Д. 117. Без номера.
[Закрыть].
21 июня – решение ехать в Германию все еще не было принято – Томас Манн заявил коррепонденту мюнхенской «Нойе цайтунг»:
Не могу представить себе, что коммунизм – подходящая для Германии политическая форма. Но я не могу согласиться с чрезмерной антибольшевицкой пропагандой, за которой часто скрываются реакционные круги. Мы должны прийти к модусу вивенди с Россией, ради мира. Новая война разрушит Европу. Кроме того, я испытываю большую симпатию к достижениям русской культуры. Я бы не хотел расставаться с творчеством Толстого и Достоевского[287]287
Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 298.
[Закрыть].
Характерно, что Томас Манн в одной «связке» говорит о советской системе и достижениях русской культуры. Объективно такая неразборчивость вполне соответствовала линии советской пропаганды на «приватизацию» имен русских классиков. В том же интервью Томас Манн с небольшими оговорками похвалил рецензию Дьёрдя Лукача на роман «Доктор Фаустус».
22 июля он все еще не знал, поедет ли в Веймар. 23 июля он – с чувством, словно идет на войну, – отправился в путь из Базеля во Франкфурт-на-Майне. «Утром еще принял ванну, – значится в дневнике, – а то ведь кто знает…»[288]288
Tb. 1949–1950. S. 81, 82.
[Закрыть]
На неудобные политические вопросы ему приходилось отвечать почти в каждом интервью. 26 июля он сказал корреспонденту «Франкфуртер рундшау», что тоталитарный коммунизм не представляется ему желательным. «По крайней мере, – комментировал журналист, – лично он не относится к коммунизму положительно. Трагедия, по его словам, в том, что автократия царского режима, так сказать, “претворилась” в революции, что революция стала “автократической”. Он не хочет здесь говорить о терроризме, а только об автократии, это кажется ему более объективным»[289]289
Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 307.
[Закрыть].
Томас Манн почти дословно повторял свое частное резюме романа «Глазами Запада». Как уже упоминалось, эта книга снабдила его удобной заготовкой для ответа на сложные вопросы о коммунизме. Советским кураторам иной раз приходилось нелегко с «колеблющимся буржуазным писателем» и «великим гуманистом». Его высказывание, сделанное по следам романа Джозефа Конрада, ломало одну из наработанных схем их пропаганды. Более тридцати лет коммунисты изображали из себя освободителей народа от самодержавного, т. е. автократического правления. И вот «посланец мира» и симпатизант приписывал им самим именно то, от чего они так настойчиво желали слыть освободителями.
Во Франкфурт-на-Майне, где Томаса Манна принимали с большим почетом, специально прибыла восточногерманская делегация. Ей удалось в конечном счете убедить писателя поехать в советскую зону. В сообщении в его личном деле от 28 июля, снабженном припиской «секретно», говорится со ссылкой на ТАСС и Рейтер, что западногерманская компартия «приветствует Томаса Манна». Ее председатель Макс Рейман вручил писателю «письмо к визиту в Веймар»[290]290
РГАСПИ. Ф. 495. On. 205. Д. 117. JI. 17-o.
[Закрыть]. 30 июля Бехер и другой функционер Клаус Гизи встретили его в Байройте, куда он приехал из Мюнхена и Нюрнберга, и сопровождали до границы между зонами.
Поездка Томаса Манна в управляемую коммунистами часть Германии вызвала продолжительную и напряженную полемику и вывела политическую борьбу за него на новый уровень. Тон полемике еще до отъезда писателя в Веймар задало открытое письмо «Общества борьбы против бесчеловечности» {Gesellschaft zur Bekampfung der Unmenschlichkeitf В нем были описаны бесчеловечные условия в бывшем нацистском концлагере Бухенвальд, в котором советские оккупационные власти с августа 1945 года содержали политзаключенных. Авторы письма призывали Томаса Манна «заодно» посетить этот лагерь, находящийся недалеко от Веймара[291]291
GKFA. 19.2.784 f.
[Закрыть]. Писатель ответил 27 июля коротким заявлением: пригласившим его организациям он не может выставлять требования, которые те не в состоянии выполнить. Что касается «Общества борьбы против бесчеловечности», то он уважает его цели и желает обществу всяческих успехов[292]292
Ibid. 19.1.692.
[Закрыть].
В ответ на это с длинным открытым письмом к Томасу Манну обратился Ойген Когон, публицист и узник Бухенвальда во времена национал-социализма, разделявший позицию «Общества». За обменом полемическими ударами внимательно наблюдала советская сторона. Уже 29 июля последовал первый подробный отчет в личном деле писателя. Он был озаглавлен «Провокационное обращение немецкого реакционера к Томасу Манну» и передавал содержание письма Когона[293]293
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 17-о (60).
[Закрыть]. Дата 29 июля, вероятно, ошибочна, так как письмо было опубликовано в газете «Франкфуртер нойе прессе» только 30 июля. Ойген Когон и до этого определенно был занесен Советами в черные списки: его взгляды были жестко антикоммунистическими, и Бехер еще в начале 1948 года в двух частных письмах пытался опровергнуть его аргументы[294]294
Becher. Briefe. S. 356 bis 360 und 362 f.
[Закрыть].
Поток критики, излившийся на Томаса Манна в связи с Бухенвальдом, был следствием трагического непонимания. Мотивы «Общества борьбы против бесчеловечности» были честными и благородными. Но оно действовало жестоко, призывая пожилого писателя к акции протеста, которая в данном случае превосходила его силы и возможности.
Советы, в свою очередь, стремились оптимизировать работу с «колеблющимся буржуазным писателем». Он впервые находился в регионе, управляемом коммунистами. В этом смысле его приезд в Восточную Германию был фактически итогом их многолетних усилий. Визит проходил с триумфальным успехом и не был омрачен никакими неожиданностями, тогда как в другой части Германии писатель постоянно подвергался нападкам. Конфиденциально анонсированная Бехером Гетевская премия в размере 20 тысяч марок была ему присуждена. Эту сумму он сразу пожертвовал на восстановление городской церкви свв. Петра и Павла в Веймаре. Сообщение в его личном деле от 2 августа 1949 года гласило: «Т. Манн передал на общественные предприятия советской зоны Германии 20 тысяч марок». Попутно упоминались «нападки западной реакционной печати»[295]295
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 54.
[Закрыть]. Заметно, что донесения советских новостных агентств и по стилю, и по содержанию – и нередко в ущерб фактам – подгонялись под политический запрос. Немногочисленные экспертные отчеты и ранние заметки, напротив, отличаются деловым подходом и нейтральностью.
Следующая запись в личном деле, с грифом «секретно», датирована 3 августа и относится к предыдущему дню. В ней речь идет о письме президиума Немецкого народного совета Томасу Манну за подписями Вильгельма Пика, Отто Нушке, Германа Кастнера, Лотара Больца и Эрнста Гольденбаума[296]296
Там же. Л. 5-о (54).
[Закрыть].
За этим следовала еще одна запись от 3 августа, также с грифом «секретно»: «Еще задолго до поездки Томаса Манна в советскую зону оккупации Германии немецкие слуги американских поджигателей войны начали против него кампанию шантажа и запугивания. Обер-бургомистр Франкфурта-на-Майне шумахеровец Кольб пытался запугать Манна злостными клеветническими выдумками, о советской зоне»[297]297
Там же. Л. 156-о (53).
[Закрыть].
Стилем и содержанием это сообщение лучше других отражает уровень советской прессы тех лет. Конечно, Советам было крайне важно
закрепить и развить успех, которым поездка Томаса Манна в Тюрингию была для них уже сама по себе. Этим, прежде всего, и объясняется их навязчивое стремление защитить его от критики, заметное в записи от 3 августа. В тонкую игру вокруг Томаса Манна, которую Бехер вел терпеливо и профессионально, время от времени неуместно вторгались то твердолобые догматики, то угодливые карьеристы. Характерно и упоминание в негативном ключе имени Курта Шумахера, ведущего социал-демократического политика в западных зонах. В 1945 году он отклонил предложение о слиянии социал-демократов с коммунистами и с тех пор стал для Советов нежелательным лицом.
Следующее сообщение также было изготовлено 3 августа 1949 года, но включено в личное дело Томаса Манна только 22 июля 1950 года. Оно гласит:
Секретно. Выписка из документа в х. № 36510 от 3 августа 1949 года.
Бехер интересовался тем, как в СССР оценивается новое произведение Томаса Манна «Доктор Фаустус» (как выяснилось, Бехер этот роман также не читал). По словам Бехера, известный венгерский критик-марксист Лукач дал очень хорошую рецензию на эту книгу. В связи с этим Бехер сообщил, что Томас Манн в одном интервью заявил, что ожидает, что СССР положительно отнесется к этому произведению и поставил вопрос об издании его в СССР, подчеркивая, что это необходимо для моральной поддержки Томаса Манна. О том, что Томас Манн в последнее время дважды выступал против Советского Союза, обвиняя СССР в тоталитарном и полицейском режиме, способствующих разжиганию розни в мире и одобрительно высказываясь о западном блоке, Бехер не знал.
Верно: Инструктор ВПК ЦК ВКП(б) (Сергеева). 22 июля 1950 г.[298]298
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 59.
[Закрыть]
Аббревиатура ВПК означала Внешнеполитическую комиссию. Это было могущественное советское ведомство, курировавшее контакты с иностранными коммунистическими и прокоммунистическими партиями, организациями, союзами, объединениями и т. д. Де-факто она обладала полномочиями секретной службы. Поэтому приведенный документ представляется особенно важным. Он демонстрирует, что за Томасом Манном в той или иной степени наблюдало сразу несколько компетентных организаций Советского Союза. Еще раз он свидетельствует о корректно-уважительном отношении Бехера к Томасу Манну. В то же время чувствуется легкое недовольство «неблагонадежным» писателем, который слишком часто позволяет себе политические причуды, а также Бехером, ослабившим классовую бдительность.
Американская пресса была не менее германской заинтересована в отчете Томаса Манна о поездке на родину. 13 августа 1949 года он вернулся в США, 15 августа в «Нью-Йорк геральд трибюн» появилось его интервью. Он высказал озабоченость ростом немецкого национализма, даже некоторой ностальгией по Гитлеру в западной части страны. Искренние демократы, заявил он, находятся там в опасном меньшинстве, и их необходимо поддержать в борьбе против национализма и милитаризма. Впечатления писателя о советской зоне были в целом только позитивными[299]299
Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 311 f.
[Закрыть].
В его советском личном деле находится отчет, датированный 18 августа:
18 августа 1949 года. ТАСС
Заявление Томаса Манна.
Нью-Йорк, 17 августа (ТАСС). В своем интервью, данном корреспонденту агентства Юнайтед Пресс, Томас Манн настаивал на необходимости расширения культурного обмена между Восточной и Западной Германией и заявил, что он хотел бы назвать свою недавнюю поездку в Восточную Германию «мирной миссией».
По словам Томаса Манна, он обнаружил, что нацисты в Восточной Германии устранены от работы в учреждениях, и добавил, что, хотя в настоящее время коммунисты контролируют большинство административных постов в Восточной Германии, «важно понять, что как либеральной, так и католической партиям разрешено сосуществование с коммунистами».
Томас Манн опроверг сообщение о том, что советские власти якобы учиняют «массовые расправы» в Бухенвальде. Он сказал, что из 30.000 заключенных, находящихся в настоящее время в Бухенвальде, свыше двух третей являются бывшими нацистами, а остальные – перемещенные лица, а также «несколько антикоммунистических политических деятелей». Томас Манн указал, что, хотя он и не посетил Бухенвальда, но знает, что никто из заключенных не подвергается пыткам.
Переходя к положению в Западной Германии, Томас Манн заявил, что все порядочные немцы, с которыми он беседовал, выражали беспокойство по поводу «возрождения национализма, что так сильно проявилось во время предвыборной кампании. Вместо того, чтобы устранить эту угрозу, американское правительство в некоторых случаях даже приветствовало его проявление как признак “здорового выражения миссии”. Напротив, высокопоставленные муниципальные должностные лица во Франкфурте и в других городах американской зоны, которые известны своими демократическими взглядами и провели много лет в концентрационных лагерях, выражают сожаление по поводу отсутствия сотрудничества со стороны американского правительства в их борьбе за искоренение национализма».
Томас Манн утверждал, что социал-демократы являются политической группой, наиболее «оснащенной» для того, чтобы предотвратить возрождение нацизма, и добавил: «Без подлинно демократического руководства нацистский национализм пустит глубокие корни среди германского народа, а гитлеровский дух вновь скоро воскреснет под видом какой-нибудь другой “ультра-партии”»[300]300
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 18-о (52).
[Закрыть].
Непонятно, что референт имел в виду под словосочетанием «признак “здорового выражения миссии”».
Этот отчет, как и другие, приведен в соответствие с политическим запросом, но в общих чертах он верно информирует о настрое Томаса Манна после возвращения из Европы. Последующие события подтвердили, что Советы имели все основания считать его поездку в Веймар удавшейся.
9 сентября 1949 года цюрихская социал-демократическая газета «Фольксрехт» опубликовала открытое письмо Пауля Ольберга к Томасу Манну и ответ последнего. Ольберг, журналист и в прошлом эмигрант из Третьего рейха, критиковал писателя за поездку в управляемую тоталитарными властями Восточную Германию. Ольберг ставил вопрос жестко и нелицеприятно: как мог Томас Манн, «с такой беспощадной остротой боровшийся против насилия и террора, принять приглашение правительства <…>, которое не менее брутально попирает свободу и человечность?»[301]301
Tb. 1949–1950. S. 443.
[Закрыть]
Томас Манн принял вызов, но его защитные доводы трудно назвать убедительными. Говоря о политике, он дал понять, что правительство Тюрингии все же не совсем тоталитарное, потому что имеет в составе не только коммунистов. С наивностью, напоминавшей отчеты американского посла Дэвиса, он заметил, что христианским демократам и лицам духовного звания там тоже не затыкают рот. Говоря об идеологии, он заверил, что он не сторонник коммунизма вообще, и менее всего его актуальной советской версии. Для пущей весомости этого заявления он в очередной раз повторил свое частное резюме романа «Глазами Запада»: в СССР сошлись революция и автократия. Далее он упомянул, что высказал эту мысль публично, чем якобы снискал неудовольствие советской прессы.
Но поступаться своим «светлым» образом коммунизма, равно как и отвечать неблагодарностью на гостеприимство восточных немцев он не собирался. Будущее, по его словам, уже давно как немыслимо без коммунистических черт. Что до Восточной Германии, то там ему, в отличие от Запада, «не приходилось видеть грязных пасквилей и дурацких ругательных статей». Его книги на Востоке читают и ценят. Он не «попутчик». Но кажется, что толковые коммунисты в попутчиках у него[302]302
[Antwort an Paul Olberg] // GKFA. 19.1. 719 bis 722.
[Закрыть].
25 сентября 1949 года в «Нью-Йорк тайме мэгэзин» вышел очерк «Германия сегодня», часть которого Томас Манн написал одновременно с ответом Паулю Ольбергу. С меньшей полемической заостренностью и языком, более подходящим для американского читателя, он доводил до публики те же выводы, что и в письме: в Германии растет национализм, демократиям следует поддержать борьбу против него; прием в Восточной Германии был потрясающим; политический режим в Тюрингии не совсем тоталитарный; элементы коммунистического учения совместимы с идеями свободы и демократии[303]303
Tb. 1949–1950. S. 663 bis 665 f.
[Закрыть]. Немецкоязычная версия очерка была опубликована в декабре в цюрихском журнале «Нойе швайцер рунд-шау». В ней были некоторые отклонения от английского перевода. В частности, Томас Манн коснулся темы Бухенвальда.
По мере моих возможностей, – писал он, – и тайно я кое-что узнал о положении там. Мне сообщили, что там содержатся на одну треть собственно асоциальные элементы и одичавшие бродяги, на треть преступники из нацистских времен и еще на треть – лица, виновные в явных происках против нового государства и непременно нуждающиеся в изоляции. Пыток, избиений, газовых камер, садистского унижения человека, как в нацистских лагерях, там нет. Но смертность высока вследствие недоедания и туберкулеза. <…> Картина достаточно грустная. Хотелось бы надеяться, что она еще не приукрашена[304]304
[Reisebericht] // GKFA. 19.1. 715.
[Закрыть].
Ответ Томаса Манна Ольбергу и путевой очерк были первыми тактами полемики, разыгравшейся по следам его визита в Восточную Германию. Сказанное в них в общем соответствует информации, изложенной в советском отчете от 18 августа 1949 года. Таким образом, можно сказать, что у Советов были все основания считать промежуточные итоги успешными. Несмотря на предостережения и личные сомнения, Томас Манн поехал в Тюрингию. Путешествие прошло без помех. Альтернативную Гетевскую премию писатель принял. Его речь в веймарском Национальном театре была благожелательной. Во время пребывания в Тюрингии он не задавал неудобных политических вопросов. Вернувшись на Запад, он впрямую не критиковал систему в советской зоне. Одновременно западногерманская пресса усилила нападки на него. В Америке – и это было особенно важно для Советов – он заявил широкой публике, что режим в Тюрингии похож на демократический; что будущее немыслимо без коммунистических черт; что в советской зоне ценят культуру и искусство; что на востоке строже и последовательнее, чем на западе, устраняют остатки нацизма. Швейцарским читателям Томас Манн, помимо этого, сообщил, что в концлагере Бухенвальд не практикуются пытки и избиения.
Эти итоги однозначно укрепляли положительный имидж коммунистической власти. На их фоне мелкие диссонансы, как, например, рассуждения писателя об «автократической революции», звучали почти неслышно. В холодной войне у Томаса Манна и Советского Союза был общий враг – государственный антикоммунизм Соединенных Штатов. Визит писателя в советскую зону Германии нанес этому врагу ощутимый пропагандный удар.
Эти публикации Томаса Манна подстегнули полемику вокруг его визита в Восточную Германию. Напряжение усиливалось быстро меняющимися событиями мировой политики. В своей обычной, мнимо безучастной манере он фиксировал их в дневнике: испытание советской атомной бомбы, новые антикоммунистические меры американских властей, образование ГДР. Изредка он все же давал к ним комментарии – и каждый раз не в пользу Соединенных Штатов. О нападках в прессе он записал 11 октября: «Перебранка вокруг меня отвратительна, но затихает. Все время надеюсь заглушить ее, но вынужден все время подливать масла в огонь»[305]305
Tb. 1949–1950. S. 111.
[Закрыть].
Раздражение Томаса Манна достигло критической точки к концу 1949 года и прорвалось в виде «взрывной статьи». В стиле памфлета Золя «Я обвиняю» он заклеймил всю политику американского правительства. Разумеется, он не мог обойти вниманием тему коммунизма. Как обычно, он отстранился от практики тоталитарного государства в целом, но вступился за его теоретические основы. Нестыковки и противоречия он пытался ретушировать страноведческими экскурсами. Один из принципиальных пассажей, касавшихся коммунизма, звучал так: «В том, что весь русский народ особенно страдает от своего режима, я сомневаюсь. Новое государство принесло ему большие преимущества, большой прогресс, а с казачьим кнутом он знаком хорошо <…>». За этим пассажем, который из уважения к его автору, выдающемуся немецкому писателю Томасу Манну, должно оставить без комментария, следовала вариация на мотив Джозефа Конрада: автократия и революция после долгой борьбы нашли друг друга[306]306
Ibid. S. 671 f.
[Закрыть].
Цитированный отрывок писатель все же вычеркнул из окончательного варианта статьи. В конце концов, он воздержался и от ее публикации, чтобы, как он выразился в дневнике 29 декабря 1949 года, не «свернуть себе здесь шею»[307]307
Ibid. S. 143.
[Закрыть]. «Взрывная статья» не дошла до читающей публики, но ее значение от этого нисколько не уменьшается. Напротив: впервые после возвращения из Германии Томас Манн столь подробно и без дипломатической уклончивости комментировал актуальную политику. Впоследствии он неоднократно возвращался к этой неопубликованной рукописи и использовал ее части для других статей[308]308
Ibid. S. 150, 151, 155,161,685.
[Закрыть].
В начале 1950 года Элджер Хисс, юрист и госслужащий, сопровождавший Рузвельта на Ялтинскую конференцию зимой 1945 года, был обвинен в шпионаже в пользу СССР. Томас Манн следил за судебным процессом в состоянии нервного возбуждения. 26 января он записал: «Ужас и отвращение от процесса над Хиссом и его политической эксплуатации. Месть Рузвельту за Ялту. Политическое убийство». 31 января у него было «настроение на нуле все время, с налетом ужаса». – 30 января: «С самого утра депрессивный ужас на сердце. <…> Чувство всеобщего кризиса и рубежа». – 31 января: «Ужас и дурнота. Порядки в этой стране явно не для меня, но не хочу и думать о том, чтобы расстаться с домом, да и нельзя забывать об уважении, даже популярности, которой я здесь все-таки пользуюсь». – 3 февраля он начал читать «1984» Джорджа Оруэлла, но понял, что его нервы «очень плохо переносят вымышленную реализацию уже существующего»[309]309
Ibid. S. 159, 161, 163.
[Закрыть]. – И так продолжалось неделями. Страх и ужас перед лицом политических событий в США стали его преобладающим настроением. Новость, что президент Трумэн сделал выговор сенатору Маккарти, который в своем антикоммунистическом пылу иногда все же переходил границы разумного, не вызвала облегчения у Томаса Манна[310]310
Ibid. S. 181.
[Закрыть]. В правящей администрации он разуверился окончательно и бесповоротно.
Генрих Манн после долгих колебаний уступил уговорам Бехера и согласился переехать в Восточный Берлин. Но ему не было суждено увидеть родину. Он умер 11 марта 1950 года в Калифорнии.
В таких тягостных условиях Томас Манн работал над ежегодным докладом для Библиотеки Конгресса в Вашингтоне, который он завершил 21 марта. В связи с этим докладом ему лично, впервые с начала эры Трумэна, пришлось испытать неприятности. Лютер Ивэне, ответственный библиотекарь, в очень вежливом письме рекомендовал ему в этот раз не выступать в Библиотеке Конгресса. Ангес Майер, которая финансировала его доклады, присоединилась к доводам Ивэнса: поездка Томаса Манна в Восточную Германию, его публичные высказывания, в частности, ответ Ольбергу – вызвали острую дискуссию, а политическая атмосфера в Вашингтоне сейчас и так не самая лучшая для выступления с новым докладом[311]311
ТМ-АЕМ. S. 732 f., 1076 f.
[Закрыть]. Томас Манн внял этим доводам и перенес лекцию в Чикагский университет. Позже он писал Агнес Майер из Европы: «Я никому не рассказываю, что мне нельзя было выступать в Вашингтоне, и только подчеркиваю, что сделал это в Чикаго и Нью-Йорке» [312]312
Ibid. S. 739.
[Закрыть].
В его советском личном деле не упоминается неприятность с Библиотекой Конгресса. Но трудно представить себе, чтобы его кураторы рано или поздно не узнали о ней. Случай был примечательным: хотя неприятность была сравнительно легкой, писатель все же пострадал из-за своего политически оппозиционного настроя. При необходимости Советы могли бы воспользоваться ситуацией и выставить его жертвой антикоммунизма.
Содержал ли доклад Томаса Манна, озаглавленный «Мое время», какие-либо политически небезопасные суждения, или Лютер Ивэне и Агнес Майер просто хотели уберечь писателя от излишнего стресса? И приносил ли этот доклад какие-либо весомые очки советской пропаганде?
Теме коммунизма и Советского Союза в нем уделено значительное место. Манфред Флюгге указывает на то, что Генрих Манн с середины 1930-х годов начал встраивать в свои тексты пропагандные фразы Советов[313]313
Flugge M. Traumland und Zukunft. S. 127.
[Закрыть]. Характерно, что в докладе «Мое время» Томас Манн, с одной стороны, тоже широко пользуется фразами советской пропаганды, с другой же – то ли из осторожности, то ли из верности своему собственному, вымышленному социализму – стремится не проявить себя сторонником советской системы. Эта двойственность – впрочем, совсем не новая в эссе Томаса Манна – особенно заметна в отрывке, в котором он пытается истолковать развитие СССР в «историософском» ключе.
Я бы хотел, – пишет он, – чтобы не было никаких сомнений в моем глубоком пиетете перед относящимся к моему времени историческим событием Русской революции. Она покончила с анахроничными порядками, которые давно уже стали невозможными в ее стране, интеллектуально подняла на девяносто процентов неграмотный народ, бесконечно более гуманно преобразовала уровень жизни его масс[314]314
Meine Zeit // GW. XI. 319.
[Закрыть].
Как и в соответствующих материалах советской пропаганды, в этом пассаже все социально-политическое и экономическое развитие России до 1917 года сводится к негативным штампам. Эта метода служила Советам для обоснования их роли народных спасителей и благодетелей. Единственное конкретное указание, которое приводит Томас Манн, – «на девяносто процентов неграмотный народ», искажает фактическую картину и в очередной раз заставляет вспомнить советские источники. Факты были иными. Всеобщая перепись населения 1897 года установила, что 79 % населения России неграмотны. После этого бюджет министерства народного просвещения в 1906 году был увеличен на 33 %, а в 1911 году на 120 % по сравнению с 1901 годом. Была создана и воплощена в жизнь широкая программа реформ в области образования, которая уже вскоре дала результаты[315]315
Россия 1913 год: Статистико-документальный справочник. СПб.: Блиц, 1995. С. 342–343. (Для сравнения: по данным портала ZeitOnline от 28 февраля 2011 года, в высокоразвитой и демократической Федеративной Республике Германии в 2011 году около 7,5 миллионов взрослых граждан, т. е. 14 % трудоспособного населения, были не в состоянии написать или прочитать простой текст).
[Закрыть]. Сухие цифры дореволюционной статистики были недоступны Томасу Манну, но данные, приводимые американским послом Дэвисом, он в свое время имел перед глазами. Книгу посла он хвалил и рекомендовал брату Генриху в 1941 году. Дэвис, которого нельзя заподозрить в симпатиях к Российской империи, писал: «В 1913 году еще шестьдесят семь процентов населения России были неграмотными»[316]316
DaviesJ.E. Als USA-Botschafter in Moskau. S. 307.
[Закрыть]. Безотносительно к тому, не заметил ли Томас Манн это число, читая мемуары посла, или же в 1950 году уже не помнил о нем, «девяносто процентов», конечно, вписывались в его схему гораздо более гладко.
