Текст книги "«Я не попутчик…». Томас Манн и Советский Союз"

Автор книги: Томас Манн

Соавторы: Алексей Баскаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

ФБР вело его личное дело до 10 августа 1956 года. Последняя запись в нем гласит: «Сдать на хранение по причине смерти» («Subject deceased, to file»)[434]434
  Stephan A. Im Visier der FBI. S. 133.


[Закрыть]. Вырезка из «Правды» от 1 ноября 1954 года стала последней единицей в его советском личном деле. Сообщений о поездке в Штутгарт и Веймар в него уже не вошло. В августе 1955 года Томас Манн умер, и дело было закрыто. Но его статус в советской идейно-культурной табели о рангах определил его долгую посмертную славу[435]435
  Подробнее см.: Avetisjan V. Thomas Mann in RuBland: Wege der For-schung // Thomas-Mann-Studien. Bd. 37. Frankfurt am Main: Vittorio Kloster-mann, 2007. S. 62 bis 76.


[Закрыть]. С 1959 по 1961 год в СССР вышло десятитомное собрание его сочинений общим тиражом 137 тысяч экземпляров. В 1968 году была переведена библейская тетралогия. Росло число филологических исследований его творчества, в том числе монографий. До конца восьмидесятых годов советское литературоведение рассматривало Томаса Манна строго по канонам марксистской доктрины. Полный перевод «Размышлений аполитичного» на русский язык вышел только в 2015 году, через двадцать четыре года после распада Советского Союза.

Почетное место Томаса Манна в советском культурном пантеоне отразилось и на отношении к его семье. В 1964 году вдова писателя, которой тогда был восемьдесят один год, обратилась к первому секретарю Союза писателей СССР Константину Федину с просьбой посодействовать переводу ей тантьем от советских изданий книг ее покойного мужа. Советский Союз по-прежнему не присоединялся к Бернской конвенции по авторским правам, но для вдовы Томаса Манна было сделано исключение. Государственный комитет по делам издательств, полиграфии и книжной торговли СССР распорядился перевести ей около 17 тысяч швейцарских франков[436]436
  Подробнее см. Bey G. «Ich bin das Haupt einer sehr zahlreichen Familie…» // Thomas-Mann-Jahrbuch. Bd. 21. Frankfurt am Main: Vittorio Klostermann, 2008. S. 224 bis 226.


[Закрыть]. В письме секретаря правления Союза писателей главе этого комитета было сказано: «Ввиду больших литературных заслуг Томаса Манна и его всегда дружественного отношения к Советскому Союзу секретариат правления Союза писателей СССР считает необходимым удовлетворить просьбу Кати Манн о выплате гонорара за опубликованные у нас произведения в швейцарских франках»[437]437
  Цит. по: Ibid. S. 225, обратный перевод с немецкого.


[Закрыть].

Имидж писателя продолжал жить. Слова о «всегда дружественном отношении к Советскому Союзу» символически вызывают в памяти запись в американском личном деле Томаса Манна от марта 1955 года: «С 1920-х тесно связан с передовыми коммунистическими организациями и их деятельностью»[438]438
  «Communist-front associations & activities consistantly since 1920’s». // Stephan A. Im Visier der FBI. S. 132.


[Закрыть].

Итоги

Томас Манн хорошо знал русскую литературу и музыку. Его знание других системообразующих частей русской культуры – православия, истории, философии, государственного устройства – было в лучшем случае фрагментарным. Очень поверхностно он был знаком и с марксистской доктриной, лежавшей в основе Октябрьской революции и коммунистического строительства. С таким багажом знаний о России он в 1918 году пережил начало новой исторической эпохи, одним из символов которой стало Советское государство. Поражение Германии в Первой мировой войне вызвало у Томаса Манна тяжелейший душевный кризис, объективно совпавший с особой актуальностью «русской» темы.

Пытаясь адаптироваться к новым условиям и найти выход из кризиза, Томас Манн не мог пройти мимо коммунистической идеи и ее воплощения в Советской стране. Русские беженцы и иные свидетели рассказывали о чудовищных терроре и насилии. Эти факты актуализировали в представлениях Томаса Манна классический западноевропейский миф – фантом хаоса, надвигающегося с Востока на культурную Европу. В художественной форме писатель отдал ему дань в финале новеллы «Смерть в Венеции», написанной в 1911 году. Через семь-восемь лет после этого он нашел объяснение большевицкого террора в так называемой «азиатской», «русской» склонности к анархии. Баварская республика 1919 года, устроенная по советскому образцу, еще более утвердила его в теории «азиатизма». В его представлении о революции преобладала картина диких орд, состоящих из «славянских» киргизов и монголов.

Политическая адаптация Томаса Манна к новой эпохе в общем завершилась, когда в 1922 году он – в прошлом монархист и консерватор – официально признал себя сторонником Веймарской демократии. Интеллектуальная и душевная адаптация была более сложным процессом. Писатель с корнями в эпохе декаданса, с ярко выраженным интересом к тематике упадка, болезни и смерти, поставил себе задачу стать оптимистом. С одной стороны, страх революционного хаоса еще время от времени посещал его; с другой же, идея социализма, которую он считал оптимистической и «устремленной в будущее», последовательно воплощалась в СССР. Соответственно, его позиция формировалась в системе координат между тревогой и благожелательным интересом. К концу двадцатых годов интерес берет верх, а теория «азиатизма» ослабевает и постепенно сходит на нет.

Некоторый поворотный пункт наметился в его очерке 1926 года «Парижский отчет». В Париже он познакомился с русскими писателями, которым посчастливилось спастись от террора большевиков. По-человечески он сочувствовал им, но при всем их обаянии, они были для него частью прошлого, ушедшего мира. Своей «устремленной в будущее» идеей он слишком дорожил, чтобы из-за личных симпатий усомниться в ее правильности. Его благожелательный интерес к Советской стране усиливался и из-за популярности националистической мистики в Германии. Томас Манн видел в ней выражение темных, антигуманных и «устремленных вспять» сил – и в этом смысле противоположность идеи социализма-коммунизма.

К концу двадцатых годов он аккуратно сдал теорию «азиатизма» в архив и стал считать большевизм «важным для мира и определяющим мировое развитие в качестве коррективного принципа»[439]439
  См. гл. 1918–1933. «Новый мир» и «славянская Монголия». Прим. 36.


[Закрыть]. Под звуки этой оптимистической «историософии» массовый террор в СССР вытесняется из его нравственной памяти и превращается для него в прискорбный, но терпимый факт абстрактной тирании. Страх «азиатского» хаоса сменяется угрозой «диктатуры обскурантов» в Германии. В это время Томас Манн измышляет свое собственное, идеализированное понятие социализма, который имеет мало общего как с популярной доктриной XIX века, так и с ее разработкой в советской практике. В этом выражается его склонность наполнять другим содержанием расхожие политические термины и подменять понятия, что часто вводило в заблуждение и друзей, и врагов.

Древнегерманская мистика была питательной почвой идеологии НСДАП. После прихода Гитлера к власти в 1933 году благожелательность Томаса Манна к СССР вышла на новый уровень. Антикоммунизм был важным пунктом национал-социалистической пропаганды, и в списке врагов Третьего рейха СССР занимал одно из первых мест. В сентябре 1934 года Томас Манн, уже в эмиграции, писал в Москву: «Я чту мир сражающегося коммунизма, но по своей сущности к нему не принадлежу и не хочу лицемерить»[440]440
  См. гл. 1933–1939. «Диктатура во имя человека и будущего». Прим. 17.


[Закрыть]. В тех условиях первая часть этого предложения звучала очень весомо. Вежливая отповедь, высказанная во второй части, нисколько не смутила советских кураторов. Они усмотрели в словах Томаса Манна положительный сигнал и усилили контакт с ним.

С этого времени Томас Манн сотрудничал с московским журналом «Интернациональная литература». Переписка с редакцией была активной, но публикаций было немного. В них он, как правило, выражал сдержанную симпатию коммунистической власти. Тему массового террора он дипломатично обходил. Модному среди западных писателей веянию он не последовал и, несмотря на приглашения, в Советский Союз не поехал. Но причина этого была не столько идейной, сколько практической: он надеялся получить швейцарское гражданство и опасался, что вояж к Сталину может повредить его натурализации. В публицистических работах, предназначенных для западного читателя, он старался развеять боязнь «красной угрозы», которая, как он считал, беспочвенна и играет на руку Гитлеру. Ту же позицию он представлял и в США, куда переехал с семьей в 1938 году. Политические шаги советского правительства, направленные против Третьего рейха, он неизменно приветствовал.

Все изменилось (хотя и ненадолго) с подписанием советско-германского пакта в августе 1939 года. В первые два года мировой войны симпатия Томаса Манна к СССР опустилась до нуля, но во второй половине 1941 года достигла своей высшей точки. Он восхищался мужеством солдат и командиров Красной армии, полагая, что их вдохновляет вера в революцию и советскую власть. В этот период его восторженные похвалы советскому строю были особенно далеки от реальности.

После 1945 года отношение Томаса Манна к СССР определялось прежде всего внешней и внутренней политикой Соединенных Штатов. Во время холодной войны он занял позицию против жесткого антисоветского курса администрации Трумэна, в котором ему навязчиво слышались отзвуки «фашизма». Мирное будущее он хотел видеть в сближении и взаимном дополнении коммунистического Востока и демократического Запада. Его неприязнь к вашингтонским «ястребам», уверенность в том, что правительство США под лозунгом свободы преследует свои геополитические цели[441]441
  Следует заметить, что именно геополитическая, а не идеологическая доминанта политики США того времени подтверждается, в частности, секретной директивой 20/1 Совета национальной безопасности США от 18 августа 1948 года. (U.S. Objectives with Respect to Russia. NSC 20/1 // Etzold Th. Gaddis J. L. (eds.). Containment: Documents on American Policy and Strategy, 1945–1950. New York: Columbia University Press, 1978. P. 197).


[Закрыть], соответствовали настрою леволиберальной интеллигенции. При этом вольно или невольно Томас Манн не замечал принципиальный факт: сталинский Советский Союз был влиятельной мировой державой, опиравшейся на последовательно тоталитарную идеологию и имевшей притязания на власть. Этот факт ярко подтвердили коммунистические перевороты в Восточной Европе, прежде всего в 1948 году в Чехословакии. Но Томас Манн, видевший опасность для мира в политике США, реагировал на эти события отстраненно и безучастно[442]442
  См. гл. 1945–1948. Антикоммунизм означает «фашизм»? Прим. 50–52.


[Закрыть]. Коммунизм и национал-социализм, который он неизменно называл фашизмом, он отказывался ставить на одну моральную ступень. Соответственно, он был готов оправдать радикальные акции коммунистов, если они проходили под «антифашистскими» лозунгами.

Время от времени он негромко подавал голос против абстрактных тирании и насилия на Востоке Европы. Но публично не критиковал ни одного конкретного действия Советов, за исключением пакта Молотова-Риббентропа. Несколько раз – с переменным успехом – он вступался за жертв коммунистических репрессий в Восточной Германии.

В политических выступлениях Томас Манн старался соблюдать осторожность. С 1944 года он был гражданином США, жил в этой стране и болезненно опасался вызова в «Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности» (HUAC). Неоднократно и каждый раз в расплывчатых и уклончивых формулировках, он объявлял себя приверженцем западного мира и не-сторонником коммунизма. Его недруги в западноевропейской и американской прессе небезносновательно обвиняли его в скрытых симпатиях к коммунистической диктатуре.

Массовый террор в Советском Союзе не прекратился и после войны. Он перекинулся и на страны Восточной Европы, в том числе ГДР, где местные коммунисты часто превосходили в усердии своих советских учителей. Террор был слишком очевидным, чтобы его можно было отрицать или игнорировать. Созданный фантазией Томаса Манна наивный образ социализма-коммунизма не выдерживал столкновения с действительностью. На помощь ему пришла теория, схожая с «азиатизмом», который Томас Манн списал со счетов около двадцати лет назад. Роман Джозефа Конрада «Глазами Запада», который он перечитывал в 1949 году, вдохновил его на понятие «автократической революции». По его новой теории, целью революции 1917 года была свобода, но в результате ее в России возникло революционное полицейское государство. Причиной этой аномалии были, по мнению писателя, русский характер и русская судьба[443]443
  См. гл. 1949–1950. «Автократическая революция». Прим. 43.


[Закрыть]. О теориях такого рода А. Солженицын заметил: «Пока коммунизм был предметом западного восхищения, – он превозносился как несомненная заря нового века. С тех пор как пришлось его осудить, – его находчиво объяснили извечным русским рабством»[444]444
  Чем грозит Америке плохое понимание России // Солженицын А. Публицистика. Статьи и речи. С. 308.


[Закрыть].

В последние годы жизни Томас Манн снискал репутацию борца за мир. Он полагал, что угроза новой большой войны исходит от правительства США. Осторожность вынуждала его публично отстраняться от просоветского антивоенного движения. В частном же письме он признавал, что «от всего сердца верит этим людям»[445]445
  См. гл. 1950–1952. Борьба за мир и «партийная независимость». Прим. 18.


[Закрыть]. В 1952 году он переехал в Швейцарию, но оставался американским гражданином. Опять же из осторожности он отказался принять Сталинскую премию мира, равно как и другую престижную награду, за которой, вероятно, также стоял Советский Союз. В частных высказываниях он неизменно критиковал жесткий курс американской администрации. Фигура Рузвельта, которого он идеализировал, была лучом света в темном царстве его воспоминаний об официальной Америке.

Советский Союз отвечал щедрой взаимностью на симпатию Томаса Манна. Первое советское издание романа «Будденброки» вышло в 1927 году, но постоянное и интенсивное внимание писатель, вероятно, привлек к себе после присуждения ему Нобелевской премии два года спустя. После относительной неудачи Толстовских торжеств в 1928 году советское руководство перестроило работу с западными писателями, проявлявшими себя как симпатизанты. Основное внимание стало уделяться индивидуальному подходу с учетом ранга, положения и имиджа.

Приход к власти Гитлера подвел прочную основу под сотрудничество Советов с либеральными «буржуазными» интеллектуалами. В новых условиях советское руководство обратило взор прежде всего на именитых представителей немецкой эмиграции. Эмиссары из Москвы – обычно сами литераторы или журналисты – устанавливали и закрепляли личные связи с ними. Один из таких эмиссаров, Иоганнес Роберт Бехер – поэт и по совместительству политический агент на службе Сталина – курировал братьев Манн. Осенью 1934 года он описал круг насущных задач в письме к художнице Еве Герман: «У тебя есть еще контакты с Томасом Манном? Пожалуйста, расскажи или напиши как-нибудь сюда, может, тут тоже что-нибудь можно сделать. Чтобы ты была в курсе: речь идет не о сборе денег, а о том, чтобы объединить всех антифашистских писателей в одной лиге и сначала прозондировать настроение “знаменитостей”»[446]446
  Becher. Briefe. S. 185.


[Закрыть].

К концу 1934 года началась переписка между Томасом Манном и редакцией московского журнала «Интернациональная литература». Во время путешествия в США летом 1935 года писатель завязал знакомства в кругах политической элиты, включая президента Рузвельта. В интервью «Вашингтон пост» он благожелательно высказался о коммунизме. Таким образом, установился статус, в котором Томас Манн был особенно интересен Советам и пользовался их особым расположением, – симпатизант СССР с мировым именем, со связями в Белом доме и высших медийных сферах США. В последовавшие годы в Москве вышло собрание его сочинений в шести томах. Гонорары в виде исключения переводились ему в валюте в Швейцарию. Его несколько раз приглашали посетить СССР. Оказанные ему знаки внимания окупились особенно в период с его переезда в Соединенные Штаты в 1938 году и до заключения советско-германского пакта в 1939 году. В очерках и интервью он предостерегал американцев от симпатий к Гитлеру и выступал за доверие к СССР.

Личное дело Томаса Манна из учетного сектора отдела ЦК ВКП(б) (с 1952 года – ЦК КПСС) показывает, с каким интересом Советы наблюдали за его деятельностью. Так как она фиксировалась и оценивалась сразу несколькими советскими ведомствами, не исключено, что по нему существуют и другие, возможно, еще не рассекреченные материалы.

Оппозиционный настрой Томаса Манна к антикоммунизму официальной Америки сделал его союзником Советов в холодной войне. Его поездки в ГДР в 1949 и 1955 годах были большим успехом для всего коммунистического мира. При этом они не так сильно вредили его репутации на Западе, как это было бы в случае путешествия в СССР. Восточная Германия, независимо от политического строя, была частью немецкого культурного пространства, с которым он себя отождествлял. Время от времени Томасу Манну приходилось заверять оппонентов в своей приверженности Западу, но это не вызывало никакой негативной реакции со стороны его советских кураторов. Напротив: для миролюбивого имиджа Советского Союза было очень выгодно, что с ним тесно сотрудничал знаменитый «буржуазный» писатель и сторонник западных ценностей.

Несколько неловких попыток «развенчать» Томаса Манна было предпринято «правоверными» немецкими коммунистами, но и они были оперативно блокированы Вальтером Ульбрихтом и Иоганнесом Бехером. Нескромное использование его имени некоторыми антивоенными организациями происходило по инициативе западноевропейских активистов, например Фредерика Жолио-Кюри. Из официального советского источника никогда не последовало ни одного слова открытой критики Томаса Манна. С его именем советская сторона всегда обращалась осторожно и деликатно.

Кульминацией его антивоенной деятельности могла бы стать Сталинская премия мира, от которой ему, однако, пришлось дипломатично отказаться. Этот вопрос также был выяснен и урегулирован советской стороной с максимальными тактом и уважением. Никаких проблем у Томаса Манна не было и с выплатой гонораров в валюте за издание его книг в СССР. Сотрудник советского посольства в Берне доставлял ему их наличными на дом.

После смерти в 1955 году Томас Манн не был забыт в СССР. В течение десятилетий его имя занимало почетное место в советском культурном пантеоне, а марксистско-ленинская наука посвятила ему немало обширных исследований.

Был ли Томас Манн «попутчиком» большевиков в том смысле, в каком это слово понимали в Америке Трумэна?[447]447
  См. гл. 1950–1952. Борьба за мир и «партийная независимость». Прим. 22.


[Закрыть] На взгляд жестких консерваторов, он, безусловно, сочувствовал коммунистическим идеям и целям, хотя и не состоял в партии, и поэтому однозначно подпадал под это определение. Но по сравнению с такими трубадурами Ленина-Сталина, как Шоу и Фейхтвангер, Томас Манн был лишь умеренным симпатизантом. Опусов, подобных «Москве 1937», из-под его пера не выходило.

Весомо и обоснованно другое обвинение, выдвигавшееся его оппонентами, – обвинение в двойных стандартах. Томас Манн судил о национал-социализме по его преступлениям, а о коммунизме – по лучезарным картинам его пропаганды. Он долго и напряженно размышлял о том, как безумные идеи национал-социализма могли завладеть «культурным немецким народом», которому они, по мнению Томаса Манна, были глубоко чужды. В речи на гетевских торжествах 1949 года он назвал гитлеровский режим более скверной чужеродной оккупацией, чем разделение побежденной Германии на оккупационные зоны[448]448
  Ansprache im Goethejahr 1949 // GKFA. 19.1. 673 f., 677 f.


[Закрыть]. Отношение между доктриной коммунизма и Россией представлялось ему совершенно обратным. В советской власти он не видел никаких признаков оккупации, а коммунистические идеи всегда ассоциировал с будущим, справедливостью и оптимизмом. Достижения Советов – мнимые или истинные – он объяснял этими идеями, а террор и насилие, когда их невозможно было замолчать, – некими якобы присущими «русскому характеру» негативными качествами. Сопоставление двух систем по числу жертв, методам террора и его идеологическому обоснованию Томас Манн отвергал с порога.

Томас Манн был не первым и не последним, кто подходил к этому вопросу с такой странной меркой. Двойные стандарты пережили крах советской системы и уверенно шагнули в XXI век. Ныне они не только широко практикуются, но и полагаются в основу того или иного идейно-политического концепта. Анализируя этот феномен, Ален де Бенуа писал в 1998 году: «Противопоставление “доктрины ненависти” нацизма коммунистическому “идеалу освобождения человечества” совершенно искусственно («parfaitement biaise»). Оно сводится к противопоставлению того определения коммунизма, которое дают его сторонники, тому определению нацизма, которое дают его противники»[449]449
  Benoist A. de. Communisme et nazisme: 25 Reflexions sur le totalitarisme au XXe siecle (1917–1989). Paris: Labyrinthe, 1998. P. 39.


[Закрыть].

Йоганнес Р. Бехер пережил Томаса Манна всего на три года. В июле 1957 года, за год до смерти, министру культуры ГДР случилось читать обращенные к нему строки, автором которых был писатель Герман Кестен:

Вы еще превосходите национал-социалистов и фашистов по бесстыдству, когда угнетаете во имя свободы и творите несправедливость во имя справедливости, а ваши идеалы действительно когда-то были идеальными. Теперь же во имя социализма вы действуете антисоциально и истребляете и унижаете живущие поколения во имя поколений будущих и якобы для спасения будущего человечества. Это система кровавых хилиастов и спасителей человечества, которые приносят человеческие жертвы, мелких чиновников великого царства насилия, безжалостных социальных пророков[450]450
  Briefe an Becher. S. 561.


[Закрыть].

Томас Манн не подписался бы под таким беспощадным приговором коммунистической системе. Ненависть он испытывал к национал-социализму, неприязнь – к тому, что ему казалось гнилым и реакционным. Гитлеровский режим лишил его родины и разрушил его привычный образ жизни. При коммунизме он никогда не жил и не чувствовал угрозы с его стороны. В представлениях Томаса Манна Советский Союз с середины двадцатых годов прочно ассоциировался с «устремленной в будущее» идеей, которая была ему так дорога. Этих субъективных «смягчающих обстоятельств» ему было достаточно, чтобы смотреть сквозь пальцы на деяния коммунистов. А то и вовсе закрыть на них глаза.