Текст книги "«Я не попутчик…». Томас Манн и Советский Союз"
Автор книги: Томас Манн
Соавторы: Алексей Баскаков
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
1945–1948
Антикоммунизм означает «фашизм»? Личное дело Томаса Манна
Вместо коммунизма скажем «моральность». Коммунизм как техника учреждений не был бы предметом возбужденного любопытства. Дело в его нравственных основах. И наоборот: каждый антикоммунист никак не причастен к морали. То же относится к антихристианину, антиинтеллектуалу, касается многих антифашистов, которые только таковые. <…> Декан Кентерберийский сказал о диктаторе Сталине доброе и справедливое: он не диктатор.
Иоганнес Р. Бехер, которому посчастливилось пережить сталинские чистки и ужасы войны, 18 марта 1945 года возобновил активную переписку с Генрихом и Томасом Маннами. Письма дошли до адресатов, вероятно, только летом. Редкие эпистолярные контакты с Генрихом Манном были и в самый тяжелый для СССР период. На этот раз Бехер сообщал ему, что его книга «Обзор века» получена в Москве, главы из нее будут опубликованы в «Интернациональной литературе», а гонорар уже переведен. В письме к Томасу Манну речь в более общей форме шла о возобновлении сотрудничества. После многолетнего перерыва Бехер вновь напоминал о себе и просил прислать что-нибудь для журнала[207]207
Becher. Briefe. S. 255 f, 256 f.
[Закрыть].
Мировая политика входила в новую фазу. В новую фазу входила и идейно-политическая борьба за Томаса Манна. Письмо Бехера было ее началом. Писателя не забыли в Москве, очень скоро вспомнили о нем и в побежденной Германии. 8 июля 1945 года, через два месяца после капитуляции рейха и через месяц после своего семидесятилетнего юбилея, Томас Манн писал Агнес Майер: «Я получаю через посредство американцев длинные письма от немецких культуртрегеров, очень жалобно звучащие, в которых меня умоляют в силу моего колоссального влияния сделать так, чтобы в несчастной, уже достаточно измученной стране была получше погода. Стало быть, стоит мне мигнуть, и им запустят веселую музычку. Русские, кстати, делают то же самое, тогда как мы, кажется, совсем перестали заниматься этой страной»[208]208
ТМ-АЕМ. S. 630.
[Закрыть].
«Писем из Германии становится все больше, – констатировал он через три недели в письме к своей приятельнице, – приятных и неприятных, вызывающих доверие и подозрительных на оппортунизм. Вчера у меня был шок – корреспондент “Тайм мэгэзин” сообщил, что Берлинское радио пригласило меня вернуться в Германию. Представьте себе мой ужас!»[209]209
Ibid. S. 631.
[Закрыть]
Радиостанция «Берлинское радио» находилась под контролем Советов, поэтому призыв к писателю вернуться мог быть транслирован только с их согласия. Следующий подобный призыв скоро пришел уже из западной оккупационной зоны. 10 августа Томас Манн получил от Отдела военной информации {Office of War Information) статью писателя Вальтера фон Моло из газеты «Гессише пост», смысл которой сводился к тому же: его с нетерпением ждут в Германии. «Что себе думают эти люди? – удивлялся писатель в очередном письме к Агнес Майер. – Я американец, а эти 12 лет не были шуткой. Их просто так не стереть»[210]210
Ibid. S. 634(14.08.1945).
[Закрыть].
Когда вскоре выяснилось, что статья фон Моло перепечатывается и ходит по рукам, Томас Манн отреагировал открытым письмом ее автору. Оно было вежливой, но решительной отповедью всем тем, кто жаждал срочно вызвать писателя на родину в качестве целителя и психотерапевта. По звонку собрать чемоданы и распрощаться с Америкой он не намеревался, что, однако, не означало полный разрыв с побежденной Германией. «Когда я там окажусь, – писал он фон Моло, – мне кажется, что страх и отчуждение, эти результаты всего лишь двенадцати лет, не устоят против той притягательной силы, на стороне которой более долгие, тысячелетние воспоминания»[211]211
Brief nach Deutschland // GKFA. 19.1. 82.
[Закрыть].
Открытое письмо Вальтеру фон Моло Томас Манн 17 сентября 1945 года отправил в Отдел военной информации и нью-йоркский еженедельник «Ауфбау». Почти одновременно он получил свежую статью из газеты «Мюнхенер Цайтунг». Ее автор Франк Тис в язвительной форме ставил ему в упрек его эмигрантское благополучие[212]212
Tb. 1944–1946. S. 253 f.
[Закрыть]. Статьи и письма схожего содержания не заставили долго себя ждать[213]213
Ibid. S. 254 f, 264, 271.
[Закрыть]. В западных оккупационных зонах борьба за Томаса Манна вылилась в острую полемику вокруг его статуса эмигранта.
Бехер, искушенный в работе со знаменитостями, сделал следующий ход. Уже в июне 1945 он вернулся в Берлин, где занял пост президента «Союза культуры за демократическое обновление Германии». 8 ноября в письме Генриху Манну он анонсировал переиздание романа «Верноподданный» и публикацию нескольких глав из книги «Обзор века».
Но это, – писал далее Бехер, – для нас только слабое утешение. Главным было, чтобы Вы, дорогой, уважаемый господин Генрих Манн, появились лично. Вы нужны нам. Немецкий народ нуждается в Вас. Пусть малоутешительный обмен письмами между Моло, Франком Тисом и Вашим братом не помешает Вам вернуться в Германию. Манера, в которой г-н Моло и г-н Тис обращались к Вашему брату, мне, мягко говоря, не показалась удачной, но дело так повернулось, что я уже не хотел вмешиваться, хотя изначально собирался это сделать. Из-за этих же щекотливых обстоятельств нам стало невозможно обратиться к Вам публично. Поэтому я пишу Вам приватно и от имени всех наших друзей прошу Вас: приезжайте, Вас здесь ждут[214]214
Becher. Briefe. S. 266 f.
[Закрыть].
Ход Бехера был, как всегда, профессиональным. В отличие от Вальтера фон Моло, который призывал Томаса Манна вернуться на родину и стать ее целителем, Бехер не возлагал на Генриха Манна заранее каких-либо функций и обязательств. Краткая и почетная формулировка «немецкий народ нуждается в Вас» красноречиво говорила сама за себя. Одновременно в письме Бехера содержался и косвенный сигнал другому брату, бывшему для Советского Союза гораздо более важной фигурой, чем Генрих Манн.
Томас Манн не ревновал брата к немецкому народу, «…для меня, – писал он в частном письме в начале февраля 1946 года, – было истинным облегчением, когда до него наконец-то дошел зов из Германии, конечно, из русской зоны: Бехер написал ему и доложил, что все его ждут. Да, время пришло. Он вряд ли поедет; его, Бог весть, не осудят за это. Но послать за ним было порядочно»[215]215
Вг. 1937–1947. S.478.
[Закрыть].
К концу 1945 года Советский Союз напомнил о себе самым любезным образом. В «Интернациональной литературе» по случаю юбилея Томаса Манна появилась большая статья Дьёрдя Лукача. «Социологический и психологический анализ моей жизни, очень позитивно, – комментировал писатель, явно тронутый таким вниманием, – ничуть не только в историческом ключе, с указанием на важность для будущего Германии <…>. Удивительная работа, из которой, видимо, по советским причинам, исключен “Иосиф”. И все-таки это, пожалуй, самое значительное, что было обо мне написано. Почти потрясающе»[216]216
Tb. 1944–1946. S.280, 281.
[Закрыть]. В этом комментарии Томас Манн употребил прилагательное «советский», что делал крайне редко. Очевидно, что он имел в виду государственный атеизм в СССР, из-за которого, как он полагал, его роман на библейский сюжет не был упомянут в работе Лукача. 7 декабря, через неделю после прочтения статьи о себе, он выступал с лекцией о Достоевском в университете Лос-Анджелеса. На ней присутствовали представители генерального консульства СССР, что Томас Манн не преминул отметить[217]217
Ibid. S. 283.
[Закрыть].
На востоке Германии в отношении братьев Манн привели в действие тонкую и деликатную стратегию. На западе продолжала кипеть дискуссия вокруг Томаса Манна и якобы его эмигрантской отстраненности. 30 декабря 1945 года по заказу Би-Би-Си он записал на пленку очередное обращение к немецким слушателям, в котором в очередной раз и более резко, чем раньше, отвечал своим страждущим соотечественникам:
Бросить под ноги Америке, которой я как-никак присягал на верность, ее citizenship <…> и мчаться в опустошенную Германию – зачем? Чтобы самому подвергнуться опустошению; я хочу сказать, чтобы сначала насладиться триумфальным прибытием в качестве того, кто был прав (что не является приятной ролью), затем разыграть из себя знаменосца еще совершенно загадочного для меня новогерманского духовного движения <…>, с энтузиазмом втиснуться между жерновами политики, а вскоре после этого сломленным и измученным, в подозрении у всех, у немцев и у оккупационных властей, со словами всех дураков на устах: «Я же хотел как лучше!» найти прискорбный дурацкий конец. Какое коварство, какая тайная страсть к губительству скрываются за этим любезным предложением, мне непостижимо[218]218
Deutsche Horer. [Rundfunkansprache fiber ВВС, Ende 1945]//GKFA. 19.1. 113f.
[Закрыть].
Советская сторона, как выяснится впоследствии, со всей серьезностью приняла к сведению это выступление писателя.
Бехер утверждал, что изначально не хотел вмешиваться в дело с перепиской между фон Моло, Тисом и Томасом Манном, но в начале 1946 года все же вмешался. Поводом стала еще одна публикация против Томаса Манна, которую Бехер получил из Дортмунда. Ее автор по фамилии Грубе ссылался на уже известную статью Франка Тиса в «Мюнхенер Цайтунг». Пространным письмом к автору «первоисточника» Бехер парировал очередной наскок на Томаса Манна. С отменной вежливостью он указал Франку Тису на предвзятую позицию, которую тот занял в отношении эмигрантов вообще и Манна в частности, и опроверг его доводы. Бехер писал:
Пусть то или иное в радиопосланиях Томаса Манна было чуждым и непонятным, и мне тон, в котором Томас Манн обращался к немецкому народу, кажется малоубедительным; пусть его отказ вернуться на родину вызывает и у меня недоумение и неприятие – в памяти навсегда должно остаться то, что для тысяч и тысяч людей в мире имя Томаса Манна значило и все еще значит веру в Германию и надежду на нее в самое черное время ее истории. Я считаю особенно прискорбным, что в последнем своем высказывании о Томасе Манне Вы делаете ему особенно необоснованный упрек <…>, упрек во враждебности ко всему немецкому. Все творчество Томаса Манна с такой убедительной пронзительностью обращается против этих упреков, и даже там, где Томас Манн, может быть, стал нам чужд или, может быть, производит доктринерское или неприятно поучающее впечатление, даже в этих неудачных проявлениях Томас Манн был и остается немцем, созидателем того великого, что есть в немецком народе. <…> Этого отказа, равно прискорбного для нас и Томаса Манна, мы могли бы избегнуть, если бы своевременно обдумали и вместе взвесили, как, когда нам обратиться к Томасу Манну и обращаться ли вообще[219]219
Becher. Briefe. S. 281 f.
[Закрыть].
Бехер говорил как немецкий патриот и одновременно антифашист и представлял, таким образом, ту идеологическую модель, которую Советы предназначили для его родины. Он как бы выступал от имени и по поручению «хорошей Германии». Несомненно его глубокое уважение к Томасу Манну как писателю и противнику нацизма. Открытым текстом он указывал всем заинтересованным сторонам на бестактность и неуместность грубого давления на писателя. Если вспомнить, что Бехер был не только поэтом, публицистом и функционером от культуры, но и политическим агентом на службе Сталина, невозможно не признать его высокий профессионализм.
Проблемой оказалась именно та идеологическая модель, которую он так убежденно представлял. Еще во время войны Томас Манн со скепсисом высказывался о предполагаемых планах Советов по Германии: преобразовании и приспособлении под свои цели немецкого патриотизма; сильной Германии, используемой против Запада; формировании «национал-демократической империи» в связке с Советским Союзом. В письме к фон Моло он писал, ссылаясь на свой недавний доклад «Германия и немцы», что отвергает теорию «плохой» и «хорошей» Германий. Плохая Германия – это хорошая, которая пошла по ложному пути[220]220
Brief nach Deutschland // GKFA. 19.1. 80.
[Закрыть]. Бехер был желанным московским корреспондентом братьев Манн и де-факто их куратором. Так или иначе, он углубил «платоническую» симпатию Томаса Манна к Советскому Союзу. Но окончательно упрочила ее сама мировая политика.
Холодная война началась вскоре после Второй мировой. Геополитическое и идейное соперничество между СССР и США было обострено отдельными злободневными событиями. В начале сентября 1945 года шифровальщик советского посольства в Оттаве Игорь Гузенко попросил убежища в Канаде. Он передал канадскому правительству более ста совершенно секретных материалов, с помощью которых была раскрыта мощная шпионская сеть Советов в Северной Америке. Ее деятельность касалась, прежде всего, атомного проекта США и затрагивала правящую элиту Канады. Тайное следствие продолжалось до зимы 1946 года, затем последовали оперативные мероприятия. Контрразведовательной акции такого масштаба Северная Америка не видела с июля 1941 года, когда ФБР арестовало более тридцати германских шпионов. После этого по указанию Рузвельта все германские консульства в США были закрыты[221]221
См.: Farago L. Das Spiel der Fiichse. Deutsche Spionage in England und den USA 1918–1945 / Deutsch Ubers, von W. Elwenspoek und J. Herrmann. Frankfurt am Main – Berlin: Ullstein, 1972. S. 322 f.
[Закрыть]. В данном же случае речь шла о недавней державе-союзнице, которая, как выяснилось, еще во время войны активно шпионила за своими братьями по оружию. Скандал вокруг дела Гузенко подлил масла в огонь начинавшейся холодной войны. Томас Манн узнал о разоблачении советских шпионов в феврале 1946 года из газет и констатировал «мощную кампанию пропаганды»[222]222
Tb. 1944–1946. S. 308.
[Закрыть].
Еще одним злободневным событием стала речь Уинстона Черчилля в Фултоне 5 марта 1946 года. Отставной британский премьер назвал войну и тиранию двумя величайшими несчастьями («two giant marauders»), в защите от которых нуждается человечество – или, как он тонко намекнул, в первую очередь, западная его часть. Сохранение мира гарантирует, по его словам, недавно основанная Организация Объединенных Наций. Один из его важнейших факторов – братский союз англоязычных народов. Если устранить опасность войны и тирании, то все нации смогут достичь эпохи процветания и пользоваться ее благами. Земля – щедрая матерь[223]223
Never Give In. The Best of Winston Churchill Speeches. New York: Hyperion, 2003. P. 415.
[Закрыть].
Это была «идеалистическая» часть Фултонской речи, которая, безусловно, понравилась и Томасу Манну. Еще в июле 1945 года он с досадой писал о союзниках, заседавших в Потсдаме: «Ни шагу к цели, чтобы сделать Землю полезной для всех. 3 лидера, определяющих судьбы мира, занимаются только всякой ерундой и играют на рояле»[224]224
Tb. 1944–1946. S.234.
[Закрыть]. Теперь же один из этих лидеров, хоть и отставной, все-таки озаботился судьбами человечества и вопросами голода и нищеты.
В Фултонской речи была и другая часть: без дипломатических экивоков Черчилль перешел в наступление против Советского Союза. Он говорил, что за железным занавесом страны Восточной Европы все сильнее и сильнее попадают под влияние или даже руководство Советов. Коммунистические партии этих стран стремятся установить тоталитарный контроль над ними. Советы пытаются образовать в своей оккупационной зоне квазикоммунистическую партию. «Если советское правительство, – отмечал Черчилль, – с помощью сепаратных действий попытается создать в своей зоне прокоммунистическую Германию, то это вызовет новые трудности в британской и американской зонах и позволит побежденным немцам стать предметом торга между Советами и западными демократиями». Акции Советского Союза, по словам Черчилля, не ограничиваются только Восточной Европой: далеко от своих границ он создает коммунистические пятые колонны, действующие по строгим указаниям из центра. Они представляют собой растущую угрозу для христианской цивилизации, за исключением Великобритании и Соединенных Штатов, где коммунизм еще лежит в пеленках[225]225
Never Give In. Р. 420, 421.
[Закрыть]. В заключение речи оставной политик заверил аудиторию в своей приверженности идее мира.
Реакция Сталина, как и следовало ожидать, была скорой и резкой. 14 марта 1946 «Правда» опубликовала интервью, в котором он причислял Черчилля к поджигателям войны и сравнивал его идею альянса англоязычных народов с расовой теорией Гитлера. Доминирование СССР в Восточной Европе он обосновал интересами его безопасности, а растущее влияние коммунистов – предпочтениями избирателей. На обвинение в тирании он ответил колкостью и насмешкой.
Томас Манн записал в дневнике 14 марта: «В последние дни поединок речей между Черчиллем и Сталиным; кризис в ООН из-за Ирана и идеи британо-американского военного союза, выдвинутой Черчиллем. Его речь элегантная, речь Сталина грубая. Оба по-своему правы»[226]226
Tb. 1944–1946. S.311f.
[Закрыть].
Теоретический фундамент холодной войны со стороны США еще до Фултонской речи заложил Джордж Кеннан, тогда советник американского посольства в Москве. 22 февраля 1946 года он отправил в Вашингтон так называемую «Длинную телеграмму» с призывом противостоять усилиям СССР в Восточной Европе. Кеннан выступал именно за противостояние, идею «горячей» войны против СССР он назвал абсолютнейшей ерундой («sheerest nonsense»). Соображения Кеннана во многом обосновали внешнюю политику президента Трумэна. В июле 1947 года, уже вернувшись в Америку, Кеннан опубликовал в журнале «Форин афферс» обширную статью, в которой развивал тезисы «Длинной телеграммы». Томас Манн, возможно, не читал ее полностью, но с содержанием ее был знаком[227]227
См.: Tb. 1946–1948. S. 619.
[Закрыть].
Летом 1946 года он получил новые знаки внимания из-за «железного занавеса». Запись в дневнике от 18 июня гласит: «Узнал от подруги Эрики в Европе, что в / Веймарском доме Гете / под русским протекторатом и при живом немецком участии / проводятся лекции о “Лотте в Веймаре”. Место действия – одна из гостиных, предположительно комната Юноны. Очень впечатлен». 24 июля он получил «открытку от класса из немецкой школы в советской зоне: Благодарность за “Будденброков”, которые у них были “внеклассным чтением”». 14 сентября он записал: «Письмо от Пауля Эйснера, Прага, о моем влиянии в Богемии и симпатии коммунистов, о которой Эрика сказала, что она делает честь им и мне». Ноябрьская почта из советской зоны порадовала писателя новыми приятными сюрпризами: о нем была передача по радио и его именем собирались назвать несколько улиц[228]228
Ibid. S. 11,23,41,65.
[Закрыть].
В том же ноябре 1946 года Томас Манн в первый раз после войны подробно высказался о мировой политике. В его письме вице-председателю организации «Студенты за федеративное мировое правительство» {Students for Federal World Government) условием мирного будущего названо взаимопонимание западного мира и Советского Союза, «встреча буржуазно-демократического и социалистического принципов в признании общих человеческих целей». Чтобы обезоружить возможных оппонентов, он тут же представил пространное рассуждение о коммунизме и социализме.
Революцию в России он предлагал рассматривать как процесс, протекающий в различных фазах. По его мнению, было бы неразумно верить, что «сталинизм образует неизменную окочательную форму революционного процесса. Ставить на одну моральную ступень русский коммунизм с нацистским фашизмом, – продолжал Томас Манн, – потому что оба тоталитарны, это в лучшем случае легкомыслие, в более тяжелом случае это – фашизм. Тот, кто настаивает на этом уравнивании, может воображать себя хорошим демократом, – в действительности и в глубине сердца уже это делает его фашистом, и наверняка он будет бороться с фашизмом только неискренне и мнимо, а с коммунизмом – исполненный ненависти»[229]229
[Brief an die Studentenbewegung «Students For Federal World Government»] // GKFA. 19.1. 170 f.
[Закрыть].
Эта уже сама по себе гротескная и демагогическая конструкция была нацелена прежде всего на ястребов послевоенной политики Соединенных Штатов. Но объективно она оскорбляла немало представителей Русского Изгнания, которые не были ни поджигателями войны, ни вашингтонскими ястребами – в их числе Шмелев и Бунин. Характерно, что Томас Манн употребляет в этом отрывке термин «сталинизм» как синоним некоей временной негативной фазы революционного процесса. В последующие годы он разовьет эту мысль.
Затем его фантазия нарисовала впечатляющую идиллию:
Различия в отношении русского социализма и фашизма к гуманности, к идее человека и его будущего неизмеримы. Неделимый мир, конструктивный труд и справедливая оплата; более или менее всеобщее пользование благами земли; больше счастья, меньше предотвратимого и вызванного только человеком страдания в этом мире; интеллектуальное возвышение народа воспитанием, знанием, образованием – все это цели, диаметрально противоположные целям фашистской мизантропии, фашистского нигилизма, фашистской жажды унижения и оглупляющей педагогики. Коммунизм, каким русская революция пытается осуществить его при особых человеческих условиях, несмотря на все кровавые отметины, могущие ввести на этот счет в заблуждение, в глубине – и в явной противоположности фашизму – есть гуманитарное и демократическое движение[230]230
Ibid. S. 171.
[Закрыть].
Все сказанное развивало тезисы прежних политических выступлений Томаса Манна. И до войны, и во время нее он стремился разрушить страх «буржуазного» общества перед Советским Союзом и его идеологией, полагая, что этим страхом питается фашизм. Новым был контекст холодной войны, ибо теперь отношение писателя к СССР противоречило главной тенденции в политике Соединенных Штатов, гражданином которых он был.
Такая позиция Томаса Манна была подготовлена событиями первого послевоенного года. Судя по его письмам и дневниковым записям, он особенно волновался из-за монополии США на ядерное оружие. Идея ядерной войны против СССР витала в то время в воздухе. В присутствии Томаса Манна ее со всей серьезностью высказывал физик Энрико Ферми. «И это важный исследователь, высокопоставленный ученый, – возмущался писатель в письме к Агнес Майер. – Чего же тогда ожидать от среднего уровня? Хотя, может, средний уровень лучше, чем высокопоставленные ученые»[231]231
ТМ-АЕМ. S. 639.
[Закрыть].
Другой причиной оппозиционного настроя Томаса Манна была его убежденность, что с подготовкой войны против СССР в Америке растут профашистские симпатии. Еще в 1930-е годы он опасался, что «буржуазный» мир заключит прочный пакт с фашистами (точнее: национал-социалистами) из страха перед большевиками. Теперь, хотя Германия и Италия были побеждены, эти опасения ожили[232]232
См. Ibid. S. 649; Вг. 1937–1947. S. 477.
[Закрыть].
Политическая конструкция Томаса Манна, его мечта о стабильном примирении социализма и демократии рассеивалась на глазах. Обе системы балансировали на грани войны, и виноват в этом, по мнению писателя, был Запад. В 1934 году Томас Манн написал в частном письме, что он человек равновесия: если челнок грозит опрокинуться направо, то он инстинктивно склоняется в левую сторону[233]233
Thomas Mann – Karl Kerenyi. Gesprach in Briefen. Frankfurt am Main: S. Fischer Verlag, 1960. S. 42.
[Закрыть]. В 1946 году ему, очевидно, казалось, что «челнок» не только опасно наклоняется, но и готов опрокинуться именно в ту сторону, которую он уже с середины двадцатых годов воспринимал как «темную» и «реакционную». Тем более решительной была его солидарность с «устремленной в будущее», «светлой» идеей социализма.
Три записи в дневнике, оставленные Томасом Манном в конце января – начале февраля 1947 года похожи – если их поставить рядом – на политическое резюме. 21 января: «Сталин сказал молодому Рузвельту, что война невозможна из-за воли народов». 25 января: «Из многих новостей явствует, что без союзных штыков в Германии следовало бы опасаться за свою жизнь». 1 февраля: «Комиссия по атомной энергии требует для безопасности страны увеличения производства атомного оружия (только в сто раз “улучшенного”) вместо развития для мирных целей!»[234]234
Tb. 1946–1948. S. 90, 91, 93.
[Закрыть] В этом «резюме» – и надежды, и опасения Томаса Манна в первые послевоенные годы: Сталин в разговоре с сыном почитаемого писателем покойного президента США уверенно высказался за мир – в Германии поднял голову нацизм – Америка готовит ядерную войну.
Скоро Томас Манн мог снова убедиться в благожелательности Советов. В ноябре 1946 года, почти одновременно с написанием письма студенческому движению, пришли дурные вести. Бранденбургский помещик Ганс фон Роршайдт, человек политически безобидный и дальний родственник жены писателя, был экспроприирован и арестован в советской оккупационной зоне. С момента ареста родственники не знали о его местонахождении. Томас Манн взялся за перо, чтобы попросить Бехера об услуге, «…я хотел бы спросить Вас с коллегиальной доверительностью, – писал он, – не видите ли Вы какой-либо возможности узнать о месте пребывания Роршайдта и не могли бы Вы назвать мне официальное учреждение, к которому мне следовало бы обратиться в его интересах, если только Вы сами не были бы склонны каким-нибудь образом прояснить это дело»[235]235
Briefe an Becher. S. 281.
[Закрыть].
Бехер реагировал без промедления, но послевоенная почта шла долго. Его ответ прибыл в Калифорнию только к Новому году. Он сообщал, что сразу же передал письмо Томаса Манна по адресу, но советовал ему на всякий случай написать лично начальнику советской военной администрации маршалу Соколовскому[236]236
Becher. Briefe. S. 311 f.
[Закрыть]. В результате петиции на имя маршала, которую Томас Манн составил 3 января 1947 года, Роршайдт был освобожден и поселился в городке Рефельде недалеко от своего бывшего имения. Там он и скончался в 1963 году, никем более не потревоженный.
Этот эпизод показывает, какую важность Советы придавали контактам с Томасом Манном. Аресты с последующей казнью или ссылкой и прочие акты массового террора были в то время нормальным явлением в Советском Союзе. После 1945 года Советы преследовали в своей зоне оккупации не только бывших нацистов. С привычным размахом они боролись и с «классовыми врагами», в чем немецкие коммунисты оказывали им самую активную помощь. Петиция Томаса Манна не затерялась среди множества запросов и прошений, получаемых оккупационными властями. Очевидно, ее рассмотрели в первоочередном порядке и удовлетворили без бюрократической волокиты.
Наблюдение за политически активными иммигрантами является стандартной практикой служб безопасности. Поэтому в надзоре за Томасом Манном со стороны ОСС и ФБР, особенно во время войны, не было ничего необычного. Менее однозначен вопрос о том, как долгосрочно и последовательно за его деятельностью наблюдали компетентные инстанции Советского Союза. Согласно официальному ответу Центрального архива ФСБ Российской Федерации, архив не располагает материалами о Томасе Манне[237]237
Письмо автору этой книги № 10/А-3188 от 01.07.2015.
[Закрыть]. Причина этого, однако, не в отсутствии наблюдения, а в том, что за него отвечала другая служба.
В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) хранится папка с надписью: «Сектор учета отдела ЦК КПСС. Личное дело № 117. Фамилия, имя, отчество: Манн, Томас. Страна: Германия». Над описью документов этого личного дела помечено: «Совершенно] секретно». Опись охватывает тридцать восемь единиц за период с 1946 по 1954 год. Самым ранним документом является радиообращение Томаса Манна к немецким слушателям от 30 декабря 1945 года. Оно прилагается полностью и на немецком языке.
За ним следуют две подробные биографические справки, датированные 1946 годом. Первая из них завершается выводом: «Известный немецкий писатель. Лауреат Нобелевской премии». Вторая содержит более оценочное резюме: «Колеблющийся буржуазный писатель. Антифашист»[238]238
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 97, 98.
[Закрыть]. Обе биографические справки составлены в форме нейтрального отчета. Так как они датированы одним и тем же годом, возможно, что они были одновременно заказаны двум различным референтам. Организации, составившие или заказавшие их, не указаны. В личном деле Фейхтвангера, находящемся в том же контейнере, схожий биографический отчет снабжен припиской: «Справка составлена Союзом Советских писателей <…> и была передана по в/ч [высокочастотная правительственная и военная связь. – А. Б.] тов. Орлову А. Л.»[239]239
Там же.
[Закрыть]. Поэтому не исключено, что две биографии Томаса Манна также происходят из недр этого Союза.
Сообщения, собранные в деле № 117, – подробнее о них речь пойдет позже – не дают ответа на принципиальный вопрос: было ли Советам в начале холодной войны более выгодно, чтобы Томас Манн вернулся в Германию, или они предпочли бы, чтобы он оставался жить в Америке? На этот вопрос проливает свет его дальнейшая переписка с Бехером. Письмо Бехера от 28 января 1947 года, в котором тот традиционно просил писателя прислать что-нибудь для публикации, заканчивается словами: «Будьте уверены, что мысленно лучшие немцы всегда с Вами и ждут Ваших произведений как лучшей моральной помощи, какую Вы можете оказать нам в это тяжелое время»[240]240
Becher. Briefe. S. 318 f.
[Закрыть].
Бехер не звал Томаса Манна в Германию: позиция «мэтра» по этому вопросу была ему прекрасно известна, и он не хотел настаивать. Этим он следовал стратегии, изложенной им, в частности, год назад в письме к Франку Тису. Большего внимания заслуживает другой факт: в то же время старания Бехера склонить к переезду в Германию Генриха Манна, напротив, усиливались. Старший брат Генрих, которого Бехер «от имени всех наших друзей» приглашал вернуться еще осенью 1945 года, тем не менее не торопился покидать чужбину. Тогда Бехер, осторожный и предупредительный в общении с Томасом Манном, применил в случае Генриха совсем другую тактику. В письме от 20 марта 1946 года он недвусмысленно, хотя и вежливо, настаивал: «Дорогой, уважаемый господин Генрих Манн. Пожалуйста, скорее вернитесь к нам и помогите нам в нашей тяжелой задаче». 31 июля того же года он снова писал: «…мне не надо говорить Вам, с каким нетерпением мы Вас ждем, ибо дело здесь обстоит совсем не так, как Вы предполагаете: будто с работой справятся и без Вас. <…> по моему многостороннему опыту, нам не хватает людей, способных образцово воплощать именно интеллектуальныи элемент строящейся демократии»[241]241
Ibid. S. 286, 303 f.
[Закрыть].
Бехер со знанием дела апеллировал к некогда сильным политическим амбициям Генриха Манна. Как и в первом послевоенном письме, он давал понять, что приглашал его не как утешителя, а как уважаемого коллегу и единомышленника. Но Генрих Манн по-прежнему колебался. Томас Манн отметил 17 февраля 1947 года, что его брат думает окончательно отклонить приглашение Советов [242]242
Tb. 1946–1948. S. 99.
[Закрыть]. Однако ни Бехер, ни инстанции, которые стояли за ним, не собирались сдаваться. 14 мая 1947 года Генриху Манну присудили степень почетного доктора вновь открытого Берлинского университета. Бехер написал ему 24 марта 1948: «Дорогой, уважаемый господин Генрих Манн! Вы поймете, что по случаю Вашего 77-го дня рождения, наряду с сердечными поздравлениями, которые мы Вам посылаем, мы также глубоко сожалеем, что Вы не находитесь среди нас и поэтому не можете как образец и руководитель принимать участие в нашем труде. <…> Ваше личное отсутствие немного скрашивается для нас Вашим присутствием в творчестве, которое мы ощущаем по многим высказываниям, но нашим пожеланием остается, чтобы Вы вернулись». В конце письма Бехер обещал предоставить писателю все необходимые условия жизни и работы[243]243
Becher. Briefe. S. 371.
[Закрыть].
Томаса Манна Бехер заверял, что немцы ждут его произведений как лучшей моральной помощи, какую он только может оказать. Генриха Манна он настойчиво приглашал лично. Скорее всего, это отражало позицию советского руководства. В оккупированной Германии «колеблющийся буржуазный писатель» Томас Манн едва ли мог бы принести Советам какую-то ощутимую пропагандную пользу. Кроме того, он не раз заявлял, что не намерен возвращаться. В тексте радиопередачи, приложенной к его личному делу, это решение было четко обосновано: он не хотел «втискиваться между жерновами политики». Как антифашист, приравнивавший к фашизму последовательно антикоммунистический образ мыслей, он был полезнее Советам в Америке Трумэна. Генриха Манна Бехер, напротив, уже заочно возвел в ранг «образцового воплощения интеллектуального элемента». Между строк бехеровских призывов угадывается мысль: вернувшись в Германию, Генрих Манн вряд ли создал бы новые произведения, которые внесли бы весомый вклад в строительство социализма. Но как надежная представительская фигура он достойно украсил бы просоветский культурный фасад.
