Текст книги "«Я не попутчик…». Томас Манн и Советский Союз"
Автор книги: Томас Манн
Соавторы: Алексей Баскаков
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)
Этот пример важен как в общем контексте, так и для оценки взглядов Томаса Манна. Обширная официальная статистика показывает, что в дореволюционной России стратегические задачи решались путем долгосрочных реформ. Советская же власть добивалась своих достижений террором и насилием. Поэтому тезис Томаса Манна, будто революция бесконечно более гуманно преобразовала уровень жизни народа, звучит в лучшем случае наивно. Его похвалы советской системе неизменно опирались на картины и штампы, распространяемые советской пропагандой.
Цитированный пассаж отдавал дань коммунистическому ви́дению революции. Затем Томас Манн попытался «историософски» истолковать ее теневую сторону. Для этого он в очередной раз воспользовался своим резюме романа «Глазами Запада». Революция, писал он, несет «специфическую печать русских судьбы и характера»; она и автократия нашли друг друга. Из переворота возникла не свободная Россия, а автократическая революция[317]317
Meine Zeit // GW. XI. 319.
[Закрыть].
Штамп «невыносимого старого режима» с его «свинцовыми мерзостями», популярный и на Западе, поддерживался и продвигался советской пропагандой. Однако другой штамп, которым Томас Манн воспользовался в цитированном отрывке, совсем не подходил под ее шаблоны. Советская власть неизменно считала себя оплотом свободы и прогресса и, разумеется, не желала, чтобы ее ставили на одну доску со старым режимом, на который она сваливала все народные беды и несчастья. Полгода назад в ответе Паулю Ольбергу Томас Манн уже упоминал, что советская пресса очень обиделась на его заявление об автократической революции[318]318
[Antwort an Paul Olberg] // GKFA. 19.1. 720.
[Закрыть]. Мотивом на тему Джозефа Конрада он осторожно дистанцировался от советской действительности, не ставя под вопрос свой пиетет перед революционным переворотом 1917 года.
В этой связи следует коснуться метода Томаса Манна как публициста. Многочисленные факты доказывают, что дореволюционная Россия, вопреки его утверждениям, не была полицейским, террористическим государством. Или, во всяком случае, она была им не более, чем современная ей кайзеровская Германия, которой страстно присягал молодой Томас Манн, и третья Французская республика, которой горячо восхищался его брат Генрих. Томас Манн редко располагал нейтральным фактическим материалом, но уровень источников, которыми он пользовался для публицистических работ, и без того беспокоил его весьма мало. Ему было важно, чтобы источники подтверждали направление его мыслей и читатели могли без труда за ними следовать.
Характерно, что в этом докладе он, как и всегда, рассматривал Россию и СССР абсолютно недифференцированно и, соответственно, автоматически связывал с Советским Союзом «русскую мысль» и «русскую душу», у которых он, по его словам, так многому научился[319]319
Meine Zeit // GW. XI. 320.
[Закрыть].
В докладе «Мое время» он призывал к миру и взаимопониманию между США и СССР. С учетом политической атмосферы в Америке он кратко заверил аудиторию, что коммунизм ему чужд, а затем – верный своим идеалистическим мечтам – заявил о необходимости разработки плана
широкого финансирования мира, консолидации всех экономических сил народов на службу общему управлению Землей и защите ее богатств. <…> Именно гуманистический коммунизм победил бы коммунизм негуманный; и только если бы Россия пренебрегла таким всемирным планом, подготовкой к защищающему закон и мир мировому правительству и самоизолировалась в национальном эгоизме, то тогда и только тогда имелось бы доказательство <…>, что Россия не хочет мира[320]320
Ibid. S. 324.
[Закрыть].
27 марта 1950 года Томас Манн написал Агнес Майер, что в конце его доклада содержится «решительный и веский отказ от коммунизма»[321]321
TM-AEM. S. 735.
[Закрыть]. Вероятно, он имел в виду цитированный призыв к некоему гуманистическому «коммунизму» несоветского образца. Для вашингтонских ястребов с их конкретным политическим мышлением эта конструкция оказалась бы, пожалуй, слишком запутанной. Деятели склада Маккарти, определенно, не усмотрели бы в ней решительный отказ от коммунизма. Скорее, напротив: в связке с манновскими мирными инициативами она выглядела бы очень подозрительно в глазах специалистов по вражеским проискам. Поэтому предупреждение со стороны Агнес Майер, которая, в отличие от Томаса Манна, была личностью рационально мыслящей и опытной в политике, можно считать вполне обоснованным.
Советы, со своей стороны, могли с помощью доклада «Мое время» записать себе в зачет несколько новых очков. Знаменитый гуманист с пиететом высказался об их революции, призвал к миру с Советским Союзом и вежливо покритиковал антикоммунизм официальной Америки. «Мое время» не было включено в десятитомное собрание сочинений Томаса Манна, выходившее в СССР с 1959 по 1961 год. Полный перевод этого доклада на русский язык появился лишь в 2009 году. Несколько очков, которые Советы выиграли с его помощью, шли в зачет на Западе, прежде всего в Америке Трумэна. Для советских читателей политические фантазии и идеалистические мечты Томаса Манна были непригодны.
1950–1952
Борьба за мир и «партийная независимость». Продолжение личного дела Томаса Манна
Нынешнее [советское] правительство теоретически считает себя сторонником демократии. Оно, я в этом убежден, искренне предано делу мира как по практическим, так и по идеологическим причинам. Кроме того, нынешнее правительство объявляет и утверждает конституционную защиту гражданской и религиозной свободы. <…> Его намерение в том, чтобы поощрять братство между людьми и улучшать судьбу простых людей.
С 1933 по 1939 год Томаса Манна неоднократно приглашали в Советский Союз. После Второй мировой войны приглашения больше не приходили. В Москве прекрасно знали личную ситуацию писателя, его сомнения и колебания. Приглашать его в СССР в обстановке холодной войны было бессмысленно. Иначе обстояли дела с посещениями советской оккупационной зоны Германии. Она была частью отечества Томаса Манна, а Веймар как символ литературной классики был частью его культурной идентичности. Этим всегда можно было оправдать визит в восточную зону.
В письме от 13 апреля 1950 года Бехер пригласил его посетить ГДР в рамках предстоящей новой поездки в Европу. Он сообщал, что недавно была основана Германская академия художеств. «Вам следует знать, – добавлял он почтительно, – что для нас, конечно, было бы большой честью, если бы Вы позволили выбрать Вас почетным членом-корреспондентом нашей академии. Но сначала я хотел бы прозондировать почву у Вас и спросить Ваше мнение об этом проекте»[323]323
Becher. Briefe. S. 395 f.
[Закрыть].
Письмо Бехера опоздало, так как Томас Манн еще 19 апреля выехал из Калифорнии и через Чикаго и Нью-Йорк отправился в Европу. С докладом «Мое время», который был снят с программы в Библиотеке Конгресса, он выступил в Стокгольме, Лунде и с особенным успехом в парижской Сорбонне. 14 мая еженедельник «Фигаро литтерэр» поместил пространное интервью с ним, в котором речь шла о Германии, «Докторе Фаустусе», а также об СССР и коммунизме. Дискуссия вокруг его прошлогоднего визита в Веймар не затихала. На вопрос, считает ли он себя человеком, способным внести вклад в новый порядок, писатель («после некоторого молчания», как отметила журналистка) сказал: «Совершенно ясно, что я абсолютно непригоден и неприемлем для советского общественного строя. От коммунизма я очень далек». Формулировка была однозначной и, очевидно, предназначалась для компетентных инстанций в США.
После такого – казалось бы – недвусмысленного вступления Томас Манн в духе «Путевого очерка» и ответа Ольбергу объяснил причины своей поездки в Веймар. Затем следовал идеологический экскурс:
Я всегда придерживался мнения, – сказал он журналистке «Фигаро литтерэр», – что между коммунизмом и фашизмом существует различие по сущности, а говоря о «коммунизме», я говорю не о сталинизме, нет. Я говорю о коммунизме и о русской революции 1917 года. Это великое историческое событие, социальная революция после политической французской революции, и она, так же как и другая, оставляет след в жизни человеческого общества.
Коммунизм, несмотря на все отталкивающее, что в нем есть, является связью с будущим человечества. Его внешние формы на мгновение могут походить на формы фашизма и нацизма – но фашизм и нацизм есть не что иное, как отрицание человека, нигилизм[324]324
Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 320 f.
[Закрыть].
На различие в сущности между двумя «враждующими братьями» Томас Манн регулярно указывал с середины тридцатых годов. Новым в его экскурсе было подчеркнутое разграничение между коммунизмом и сталинизмом, т. е. вариация в терминологии. В этой связи следует вернуться к двум другим работам Томаса Манна, написанным примерно за год до этого.
В 1949 году в заявлении для «Юнайтед пресс» и в неопубликованной «взрывной статье» он высказался на тему советских перебежчиков.
Один из абсурдных феноменов нашего времени, – констатировал он в статье, – состоит в том, что самый нездоровый из созданных им типов, а именно коммунистический ренегат, одержимый болезненной жаждой клеветы и доносительства, стал балованным любимцем буржуазного общества. <…> Эти отщепенцы были настроены против России не потому, что она коммунистическая, а потому, что она недостаточно коммунистическая! Это они, по крайне мере, по их мнению, верные коммунисты, и они ненавидят Россию Сталина с совсем другой стороны, нежели мы. Но мы принимаем их в союзники, а они принимают нас![325]325
Tb. 1949–1950. S. 644.
[Закрыть]
Томас Манн поднял специфическую тему – бегство на Запад советских шпионов и функционеров. В числе самых известных из них были Александр Бармин, Игнац Рейсс, Вальтер Кривицкий, Федор Раскольников, Александр Орлов, которые бежали еще в тридцатые годы. 24 января 1949 года (цитированная неопубликованная статья Томаса Манна была датирована 12 февраля 1949 года) в Париже начался судебный процесс против еженедельника «Леттр фран-сэз» по иску еще одного перебежчика – Виктора Кравченко. Книга Кравченко, озаглавленная «Я выбрал свободу» (I Chose Freedom), была жестким памфлетом против политики Сталина. Французский коммунистический еженедельник обвинил перебежчика во лжи, из-за чего тот подал на него в суд.
Особенностью феномена перебежчиков был тот факт, что почти никто из них не считал себя антикоммунистом. Все названные ренегаты обвиняли Сталина в искажении коммунизма и предательстве революционных идеалов 1917 года. Критикуя благожелательный прием этих людей на Западе, Томас Манн хотел показать, что официальные США, по его мнению, лицемерят: они утверждают, что сдерживают коммунизм, а на самом деле заинтересованы в геополитическом господстве. К самим советским ренегатам он не испытывал ни малейшей симпатии. В 1951 году он назвал их «предателями всех до одного»[326]326
Ich stelle fest… // GW. XI. 798.
[Закрыть].
Итак, в интервью «Фигаро литтерэр» от 14 мая 1950 года Томас Манн подчеркнуто отграничил коммунизм от сталинизма. Сходство этого отграничения с идейной установкой советских перебежчиков – при всем различии мотивов – неоспоримо. По словам писателя, от фашизма по сущности отличался не сталинизм, под которым он, вероятно, подразумевал «автократическую революцию», а коммунизм и революция 1917 года. Отсюда напрашивается вывод, что Сталин, по мнению Томаса Манна, исказил «позитивную» коммунистическую идею. Де-факто Томас Манн обвинял «вождя народов» в том же, в чем его обвиняли советские перебежчики.
В марксистском учении, не говоря уже о деталях борьбы за власть в верхах ВКП(б), Томас Манн был несведущ. Но о массовом терроре он знал, и в этом смысле его рассуждение о коммунизме и революции поразительно. Сталинская система потрудилась придать своей репрессивной практике все же некоторую видимость законности. Так называемые показательные процессы 1937 года с атрибутами – хотя и бутафорскими – корректного судопроизводства были описаны Фейхтвангером и Дэвисом, которых Томас Манн читал. Впрочем, приговоры сотням тысяч «простых» врагов народа выносились по ускоренной процедуре. Сразу после революции 1917 года, которую так ценил Томас Манн, новая власть расправлялась со своими врагами и теми, кто мог таковыми считаться, безотлагательно и безо всякой псевдоправовой завесы. Деятельность Чрезвычайной комиссии и ее мобильных отрядов Шмелев и Наживин описали особенно впечатляюще. Но к 1950 году Томас Манн, очевидно, уже давно не помнил ни их произведений, ни других свидетельств начала двадцатых годов. Он больше не говорил ни о максимуме страдания, который большевизм требовал от русского народа, ни о революции как коррективном приниципе. Он четко отделил революцию от «сталинизма» и с легкими оговорками отдал ей должное как устремленному в будущее событию.
Как новое интервью Томаса Манна приняли в Советском Союзе? Даже косвенная критика Сталина была опасной темой. Его почитали как живого классика марксизма и наследника Ленина. Всякое отклонение от сталинской партийной линии считалось изменой. Югославский диктатор Иосии Броз Тито, вознамерившийся построить у себя свой, местный социализм без Сталина, был тотчас проклят и заклеймен. Несколько перебежчиков умерло за границей при невыясненных обстоятельствах.
Кажется, что неприемлемое для Советов высказывание Томаса Манна, однако, не имело для него никаких негативных последствий, как, например, нападки в коммунистической прессе. По всей видимости, в Москве ему простили и этот афронт и удовлетворились его общей положительной оценкой коммунизма. В его личном деле нет упоминания об интервью «Фигаро литтерэр» от 14 мая 1950 года, притом что его советские кураторы очень внимательно следили за его вояжем в Париж. Их американские коллеги им в этом нисколько не уступали.
18 мая «Леттр франсэз», коммунистический журнал, с которым перебежчик Кравченко успешно судился в 1949 году, поместил интервью с Томасом Манном. В нем помимо прочего говорилось, что Томас Манн подписал так называемое Стокгольмское воззвание. Это был итоговый документ сессии Постоянного комитета Всемирного конгресса сторонников защиты мира, призывавший к запрету ядерного оружия. Комитет, на первый взгляд, выступил с достойной всякого уважения общественной инициативой. Но при более внимательном рассмотрении она оказывалась неоднозначной. Документ, принятый 19 марта 1950 года в Стокгольме, был на следующий же день опубликован в «Правде». Его инициатором был Фредерик Жолио-Кюри – известный физик и член Французской коммунистической партии. В тексте воззвания говорилось: «Мы считаем, что правительство, которое первым применит против какой-либо страны атомное оружие, совершит преступление против человечества и должно рассматриваться как военный преступник». Соответственно, все еще находившаяся в должности администрация Трумэна должна была, хотя и задним числом, рассматриваться как преступная. Иными словами, трудно было не заметить, что за Стокгольмским воззванием стоял Советский Союз.
Томас Манн предположительно не знал об этих тонкостях и наскоро «подмахнул» кем-то – по слухам, это был сотрудник «Леттр франсэз» – «подсунутое» ему воззвание. Новость о самом этом факте распространилась быстро. В личном деле писателя 4 июня 1950 года со ссылкой на обзор венских газет и грифом «секретно» было отмечено: «Томас Манн, “один из самых прогрессивных писателей мира, высказался за запрещение атомного оружия”»[327]327
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 107-о.
[Закрыть]. ФБР, со своей стороны, ограничилось в данном случае короткой пометкой в личном деле Эрики Манн, причем Государственный департамент США еще 5 мая через свой парижский филиал был подробно проинформирован о всех действиях ее отца.
Сам Томас Манн поначалу прокомментировал этот случай только в частном письме от 12 июня: «Сотрудника “Леттр франсэз” подвели ко мне как представителя лево-ориентированной, некоммунистической газеты. То, что я якобы подписал в его присутствии призыв к Стокгольмской мирной конференции, – очевидный вздор. Если я его вообще подписал (а я в этом не уверен), то это случилось, потому что мне представили дело как надпартийную, не определяемую коммунистами акцию в пользу мира»[328]328
Письмо Томаса Манна цитируется по: Tb. 1949–1950. S. 586 f.
[Закрыть]. Возможно, что Томас Манн желал отстраниться от воззвания не из-за коммунистического патронажа этой акции, а из опасений неприятностей в США. Инцидент с докладом в Библиотеке Конгресса случился всего лишь два с половиной месяца назад.
25 июня 1950 года северокорейский коммунистический диктатор Ким Ир Сен напал на Южную Корею, и мир снова оказался на грани большой войны. 18 июля – американские части уже воевали на стороне Южной Кореи – Томас Манн записал в дневнике: «Разговор с К. [жена писателя. – А.Б.] и Эрикой о положении в Америке и нашем будущем там в случае войны и даже продолжающейся полувойны при растущем шовинизме и преследовании всякого нон-конформизма. Изъятие паспорта весьма реально <…>»[329]329
Tb. 1949–1950. S. 223.
[Закрыть]. В это время он находился в Швейцарии и возвращение в США, запланированное на конец лета, пугало его. 1 августа он написал обербургомистру Веймара, что по личным и семейным причинам не сможет 9 приехать на празднование семисотлетия города[330]330
Ibid. S. 695 f.
[Закрыть].
22 августа он снова был в Америке. Атмосфера там была напряженная, но ни с ним, ни с его политически активной дочерью Эрикой не случилось серьезных неприятностей. 16 сентября ему довелось порадоваться удивительной новости: «Таинственная выплата более чем 4000 долларов от моего чешского издательства, от которого ждать было нечего». Вполне резонным кажется его спонтанное предположение, что «деньги таким путем пришли “оттуда”»[331]331
Ibid. S. 267.
[Закрыть]. Эта сумма была по тем временам очень немалой, и тот факт, что она пришла именно в данный момент, имел, вероятно, свое особое значение. Однако на последующие действия Томаса Манна в области борьбы за мир она не повлияла. Газеты продолжали сообщать о его подписи под Стокгольмским документом, и в конце октября он выступил с официальным опровержением в гамбургской «Вельт»: «Я никогда не подписывал Стокгольмское мирное воззвание. <…> Я относительно поздно услышал об этом утверждении. Узнав о нем, я не опроверг его, потому что было слишком поздно и потому что я всегда выступал за мир»[332]332
Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 326.
[Закрыть]. Некоторые обстоятельства свидетельствуют против достоверности этого ответа Томаса Манна[333]333
Cm.: Mann Th. Essays. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1997. Bd. 6: Meine Zeit 1945–1955 [дальше как Essays]. S. 516 f.
[Закрыть]. Чтобы в сложное время не «испортить все в Америке», он вынужден был иной раз идти на неприятные для себя компромиссы и отказываться от своих слов.
Его постоянные страхи и колебания и как следствие их – политическая осторожность немало огорчали советских кураторов. Борьба за мир была той единственной областью, в которой они могли рассчитывать на его безоговорочную поддержку. И в этой области у Советского Союза было значительно больше пропагандных козырей, чем у Соединенных Штатов. Дальнейшие акции движения за мир, контролируемые коммунистами, показывают, что Советы не собирались никому уступать Томаса Манна и в своем усердии временами рисковали ему навредить.
13 октября 1950 года, еще до официального опровержения, он записал в дневнике: «Жолио-Кюри настаивает из-за резолюции в Совет Безопасности». На призыв физика-коммуниста он ответил 2 ноября письмом, в котором подчеркивал свою лояльность Соединенным Штатам и возможность индивидуально, вне групп и союзов, вступать за мир[334]334
Tb. 1949–1950. S. 277, 701.
[Закрыть]. 18 ноября восточноберлинская газета «Нойес Дойчланд» сообщила, что Томас Манн избран в Президиум Второго конгресса защитников мира. По сообщению «Ассошейтед Пресс» из Калифорнии, Томас Манн незамедлительно опроверг эту информацию. Опровержение было помещено 20 ноября в газете «Лос-Анджелес тайме»[335]335
См.: Ibid. S. 621 f.
[Закрыть].
1 февраля 1951 года «Нью-Йорк тайме» заявила о деятельности новой организации, которая называлась «Американский крестовый поход за мир» (American Peace Crusade}. Ее спонсором, по данным газеты, была группа, к которой принадлежали Томас Манн и Поль Робсон[336]336
Tb. 1951–1952. S. 762.
[Закрыть]. Имени Робсона было достаточно, чтобы определить новую организацию как просоветскую или прокоммунистическую. Чернокожий певец Поль Робсон был идеальной символической фигурой для советской пропаганды. Он происходил из бедной семьи и с юных лет на собственном опыте познал расизм и социальную несправедливость. С середины тридцатых годов он часто ездил в Советский Союз и был там очень популярен. В 1952 году он стал лауреатом Международной Сталинской премии мира.
Проект, который столь активно осуществляли прокоммунистические борцы за мир, был неумело разработан и слабо скоординирован. После использования своего имени в связи с American Peace Crusade писатель сделал заявление, которое 11 февраля 1951 года распространило «Юнайтед пресс»: он, Томас Манн, более не намерен участвовать в каких-либо групповых акциях[337]337
Ibid. S. 767.
[Закрыть]. Затем в письме японскому студенту Тосио Морикава он четко обрисовал проблему, которую эти борцы создали ему своим неумеренным усердием:
<…> коммунисты не очень умны, в том, например, как они обращаются с моим именем. Они хорошо знают, что, когда дело идет о мире, я на их стороне, и им следовало бы немного щадить мое имя, чья действенность (если о таковой может идти речь) опирается на партийную независимость, вместо того чтобы его трепать, ездить на нем, разбрасываться, да и злоупотреблять им. Кое-что из этого я терпел, но в конце концов мне все же пришлось высказаться[338]338
[An einen jungen Japaner] // GW. XII. 969.
[Закрыть].
Объятия Советов иногда были слишком тесными, из-за чего Томас Манн испытывал некоторое замешательство. Но на их щедрую сниходительность к его страхам и колебаниям он все же отвечал взаимностью. На злоупотребление его именем он реагировал без обиды и намеков на пересмотр благожелательного отношения к просоветским борцам за мир. 13 марта 1951 года он писал Арнольду Цвейгу о коммунистах: «Я от всего сердца верю этим людям, что они выступают за мир ради человечества, а не по партийной линии. Но обстоятельства таковы, что много народу им не верит, и поэтому всякое дело, к которому причастны такие имена, с ужасом отторгается или дает врагам мира повод к очернительству и дискредитации»[339]339
Tb. 1951–1952. S. 776.
[Закрыть]. Та же мысль: любой форум миротворцев, если его хотя бы заподозрят в контактах с коммунистами, обречен в Америке на провал – повторяется в письмах Томаса Манна неоднократно[340]340
Ibid. S. 767, 771,773, 777.
[Закрыть]. Недоверие к этим борцам за мир или раздражение их фамильярным использованием его имени он не высказывает нигде. В тот же день 13 марта он записал: «Московская демонстрация со Сталиным против пропаганды войны, за которую грозит строгое наказание. Заклеймили военный конформизм здешней пропагадистской машины – к сожалению, вполне точными словами, которые были переданы так, будто они совершенный бред»[341]341
Ibid. S. 34.
[Закрыть].
Антикоммунизм официальной Америки оставался общим врагом Советов и Томаса Манна. Но управляемые из СССР борцы за мир оказывали писателю медвежью услугу своим чрезмерным усердием. Его поездку в Веймар в Америке еще хорошо помнили. Множились публикации, в которых его имя связывалось с политически неблагонадежными группами, давая новые поводы для нападок на него. Вашингтонские ястребы не принимали всерьез его обтекаемые заверения в лояльности США. Красноречивым примером ситуации, в которой тогда находился Томас Манн, может служить его полемика с Ойгеном Тиллингером.
Журналист Ойген Тиллингер (в американском варианте Юджин Тиллинджер) в свое время эмигрировал в США из нацистской Германии. Не столь важно, был ли он в эпоху Трумэна действительно убежденным антикоммунистом или только плыл по течению ради карьеры. Важнее тот факт, что индивидуальная терминология Томаса Манна и его амплуа посредника и примирителя часто приводили к недоразумениям. Его склонность к переформатированию расхожих политических и социальных понятий снова вызвала конфликт. То же происходило и около двадцати лет назад, когда он выступил с «Немецкой речью», и в 1943 году, после выхода статьи «Судьба и задача».
Спор начался с публикации Тиллингера в журнале «Фримэн» от 26 марта 1951 года и продолжался около месяца. Упреки журналиста были вескими и практически загоняли Томаса Манна в угол. Он напоминал писателю о его подписи под Стокгольмским воззванием, о поддержке «Американского крестового похода за мир» и прочих союзов с просоветской репутацией и о призыве к «гуманистическому коммунизму» в докладе «Мое время». Тиллингер задавал Томасу Манну ряд прямых и неудобных вопросов: например, одобряет ли тот Берлинский антикоммунистический конгресс в защиту культурной свободы или возвысил ли он свой голос против преследования верующих за железным занавесом. Болезненным для писателя и небезосновательным был намек Тиллингера на двойные стандарты, с которыми он, Томас Манн, подходит к государственному террору. В этом же его упрекали и Ойген Когон, и Пауль Ольберг, причем ни одного из них нельзя было заподозрить в каких-либо профашистских симпатиях. Напротив: Когон был узником Бухенвальда, а Ольберг и Тиллингер бежали от гитлеровского режима за границу. В итоге Тиллингер квалифицировал Томаса Манна как «попутчика» красных (fellow traveler)[342]342
Tb. 1951–1952. S. 407, 784 bis 786.
[Закрыть].
Контраргументы Томаса Манна не могли убедить единомышленников Тиллингера. Ни утверждения, что он якобы не подписывал никаких призывов, ни его невнятное обособление от коммунизма, при котором он всегда оставлял за собой «диалектическую» свободу маневра, не представлялись им весомыми доводами. Понятия мейнстримных журналистов были однозначными и формировались политической атмосферой в стране. Словосочетание «гуманистический коммунизм», который Томас Манн противопоставлял тоталитарному, звучало для них так же абсурдно, как для Томаса Манна, вероятно, прозвучала бы конструкция «гуманистический фашизм». Говоря о его связях с подконтрольными коммунистам союзами, Тиллингер ссылался на соответствующие ведомственные документы. «Отказ от коммунизма» означал для него четкую отповедь без оговорок и маневров.
Слово «попутчик» восходило к советскому политжаргону двадцатых годов. При Трумэне оно вписалось в политическую терминологию США. В антикоммунистических кругах его понимали именно так, как его определяет толковый словарь Вебстера: «Лицо, сочувствующее и часто следующее идеалам и программе организованной группы (например, коммунистической партии), не состоящее членом этой группы и не участвующее в ее деятельности»[343]343
«One that sympathizes with and often furthers the ideals and program of an organized group (as the Communist party) without membership in the group or participation in its activities» (Webster’s Third New International Dictionary of the English Language. Unabridged. 1966. Vol. I. P. 836). В издании Webster’s New Twentieth Century Dictionary of the English Language 1949 года словосочетание fellow traveler отсутствует.
[Закрыть]. Томас Манн заверял в открытом письме к Ольбергу и в интервью от 29 марта 1951 года, что он не попутчик [344]344
[Antwort an Paul Olberg] // GKFA. 19.1. 721; Tb. 1949–1950. S. 782.
[Закрыть]. На взгляд Тиллингера и его единомышленников, он подпадал под это определение однозначно. Коммунистические ястребы по меньшей мере дважды, в 1939 и 1949 годах, пытались лишить Томаса Манна благожелательной опеки со стороны СССР. Теперь же он вызывал раздражение у их американских оппонентов. Так как он жил в США, неприятные последствия там были бы для него более ощутимы, чем недовольство Москвы или Восточного Берлина. Но в «Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности» (HUAC) его все же не вызвали.
Политическая жизнь Соединенных Штатов рождала у Томаса Манна язвительные комментарии:
Очень смешная речь Трумэна о тиране Сталине, подобном Александру I, Карлу II, «Тарквину» и Людовику XIV, которые только и думали о том, чтобы угнетать простой народ. А у нас государство, мол, для народного счастья. Вот так-то! Сам Гитлер никогда не болтал глупее.
У кого хоть немного ума в голове, того записывают в анти-американскую деятельность.
Новая история: Сигети отказали в праве на гражданство, потому что он в 44 году через российское] посольство получил нотный материал от Прокофьева. Безумие.
Съезд Республиканской партии, на котором безудержно ругали Администрацию. Один сенатор «перебрал с проклятиями» и потерял сознание.
Мощные американские] островные укрепления в Азии, к которым непременно хотят привлечь Формозу [т. е. Тайвань. – А.Б.]. Это самый наивный и бесцеремонный империализм из когда-любо бывших.
Празднуют major victory [крупную победу. – А.Б.] в Корее. 10000 пленных. Страна разрушена на поколения вперед.
Производство атомных бомб на конвейере. Водородная бомба, как говорят, тоже благополучно развивается[345]345
Tb. 1951–1952. S. И £, 50, 57, 59, 61 £, 66, 71.
[Закрыть].
Как ангажированный писатель Томас Манн жил между двух огней, между Сциллой и Харибдой. Политическая реальность Соединенных Штатов угнетала и раздражала его. Реальность коммунистического мира тоже преподносила неприятные сюрпризы. Не успела полемика с Тиллингером утихнуть, как поступил тревожный сигнал из советской оккупационной зоны Германии. Из частного письма Томас Манн узнал об аресте в ГДР книготорговца Иоахима Лангевише. Он был выходцем из уважаемой династии литераторов и держал книжный магазин в городе Эберсвальде. 25 апреля 1951 года Томас Манн написал Бехеру, что Лангевише был далек от всякой политики, его интересовала только литература, а его книжная лавка была центром культурной жизни в провинциальном городке. Не видит ли Бехер возможности помочь этому человеку?[346]346
Ibid. S. 815.
[Закрыть]
Бехер был рад откликнуться на просьбу Томаса Манна. По своим каналам он выяснил обстоятельства дела и – вынужден был отступить. В этот раз ситуация была сложнее, чем в случае Ганса фон Роршайдта пять лет назад. С ведомственной отстраненностью, непривычной для его писем Томасу Манну, Бехер информировал писателя:
Я получил сегодня из министерства юстиции <…> сообщение <…>, что уголовное деяние обвиняемого (Иоахим Лангевише из Эберсвальде) не находится в компетенции немецких судов. Лангевише был взят под стражу также не немецкими инстанциями. Министр сожалеет, что вследствие такового положения дел не может более быть полезным.
Я сожалею, что в данных обстоятельствах и моих средств недостаточно для дальнейшего рассмотрения этого дела[347]347
Ibid. S.816.
[Закрыть].
На практике это означало, что книготорговец был арестован сталинской службой безопасности. В письме к Томасу Манну Бехер предпочел не упоминать, что Лангевише содержали в следственной тюрьме советской контрразведки СМЕРШ в Потсдаме. Судьба была к нему еще относительно милостива. Его не приговорили к смерти, как многих других мнимых шпионов и саботажников, а «всего лишь» отправили отбывать лагерный срок в Сибири. Уже в 1955 году он вернулся домой.
Заступничество Томаса Манна за Лангевише следует рассмотреть в более широком контексте. Книготорговец из Эберсвальде был не единственный политзаключенный, за которого он вступился после эпизода с фон Роршайдтом в 1946 году. С 10 по 15 июня 1951 года он работал над письмом Вальтеру Ульбрихту, назначенному в 1949 году заместителем председателя Совета министров ГДР. Письмо было петицией в пользу нескольких тысяч заключенных, которым было предъявлено стандартное обвинение в сотрудничестве с нацистским режимом. Суд в ускоренной процедуре приговорил их к длительным срокам заключения. Их содержали в концлагерях в советской зоне оккупации, и так как суд заседал в тюрьме саксонского города Вальдгейм, их дело вошло в историю под названием «Вальдгеймские процессы» (WaldheimerProzesse).
Наверное, Вы не знаете, – писал Томас Манн Ульбрихту, – какой ужас и какое возмущение, часто лицемерные, но часто и глубоко искренние, те процессы с их смертными приговорами – ибо это сплошные смертные приговоры – вызвали в этой части света, как они выгодны злой воле и какой ущерб они наносят доброй. Акт милости, щедрый и суммарный, какими в большой степени были эти Вальдгеймские массовые осуждения, это был бы жест благословенный, служащий надежде на разрядку и примирение, действие во имя мира[348]348
An den Herrn Stellvertretenden Ministerprasidenten Walter Ulbricht // Essays. S. 217.
[Закрыть].
Как и вся информация, исходившая от Томаса Манна или касавшаяся его, это письмо было рассмотрено в Восточном Берлине со всей серьезностью. Ульбрихт незамедлительно запросил у заместителя министра государственной безопасности Эриха Мильке точные данные по каждому случаю, названному Томасом Манном. В тот же день он проинформировал о письме от Томаса Манна первого заместителя председателя Советской контрольной комиссии (СКК) Ивана Семичастнова[349]349
Tb. 1951–1952. S. 464.
[Закрыть]. СКК была основана в 1949 году на месте упраздненной Советской военной администрации. Несмотря на оперативность Ульбрихта, ходатайство писателя осталось безрезультатным. Данные о помиловании заключенных и о каком-либо официальном ответе писателю отсутствуют[350]350
Cm. Ibid. S. 465 f.
[Закрыть]. О письме Томаса Манна Ульбрихту стало широко известно лишь в 1963 году.
