Текст книги "«Я не попутчик…». Томас Манн и Советский Союз"

Автор книги: Томас Манн

Соавторы: Алексей Баскаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Технике политических процессов юстиция ГДР училась у советской юстиции. Но приговоры по Вальдгеймским делам не были ни продиктованы, ни даже инициированы советской стороной[351]351
  Fricke К. W. Politik und Justiz in der DDR. Koln: Verlag Wissenschaft und Politik Berend und Nottbeck, 1990. S. 274, 212.


[Закрыть]. Сценарий судебного фарса был сугубо восточногерманским продуктом и происходил из творческой лаборатории Социалистической единой партии Германии (СЕПГ)[352]352
  Werkentin F. Politische Strafjustiz in der Ara Ulbricht. Berlin: Ch. Links Verlag, 1995. S. 181.


[Закрыть]. Интересно, что через несколько месяцев после вынесения приговоров отдел права СКК в Берлине-Карлсхор-сте «неожиданно проявил сильный интерес к этому делу, затребовал его материалы, читал приговоры и протоколы и беседовал с судьями и прокурорами, причастными к Вальдгеймским процессам». Затем – безусловно, по указанию из Москвы – СКК выдала правовое резюме. Оно была сформулировано настолько негативно по отношению к юстиции ГДР, что двум крупным восточногерманским чиновникам пришлось расстаться со своими должностями[353]353
  Fricke K. W. Politik und Justiz in der DDR. S. 213.


[Закрыть]. Нельзя исключать, что письмо Томаса Манна как-то повлияло на такой поворот событий. Но доказательств этого на данный момент нет.

8 июня 1951 года, за несколько дней до написания письма Ульбрихту, Томас Манн узнал о публикации в мюнхенской «Нойе цайтунг». Ее автор ставил в упрек Томасу Манну патетический тон его поздравления Бехеру, которому 22 мая исполнилось шестьдесят лет.

Я чувствовал, – писал тогда Томас Манн о Бехере, – его сущность в самозабвении, чистом, как пламя и поглощающем, как оно; <…> этос сообщества, который душевно предрасполагает его быть коммунистом и который стал коммунистическим исповеданием в области политики. Этот его коммунизм окрашен вполне патриотически, он действительно осуществляется в патриотизме, и его жажда служить сообществу, народу – стоит только почитать его стихи – есть от начала и до конца горячее желание служить своему народу, немецкому, и быть ему по совести любящим, верным наставником[354]354
  [Johannes R. Becher zum Gruss] // GW. XIII. 871.


[Закрыть].

По контрасту с этим пламенным гимном комментарий в «Нойе цайтунг» должен был произвести впечатление холодного душа. В нем говорилось, что Бехер – политический агент Советов, а Томас Манн своим славословием либо записывается в друзья коммунистам, либо проявляет непревзойденную политическую наивность. Писатель определил статью в «Нойе цайтунг» как конформистское наушничанье[355]355
  Tb. 1951–1952. S. 455, 71.


[Закрыть].

Заступничество Томаса Манна за Лангевише, его письмо Ульбрихту по «Вальдгеймским процессам» и критика его поздравления Бехеру образуют названный выше более широкий контекст. Эти факты объективно делают Томаса Манна участником морально-политического дискурса, который различные стороны и при его жизни, и после его смерти вели в течение десятилетий. Главный вопрос этого дискурса состоял в следующем: закрывать ли глаза на преступления террористического режима для того, чтобы через личные контакты с его представителями помочь хотя бы некоторым его жертвам; или же принципиально отказаться от всяких связей с этим режимом и пытаться оказать на него давление путем протестов и разоблачений. Выдающейся частью этого дискурса станет публицистика Александра Солженицына.

В начале июля 1951 года Томас Манн снова приехал в Европу и провел там около двух с половиной месяцев. Судя по записям в дневнике, его настроение изменилось к лучшему. После нервозной амтосферы Соединенных Штатов европейская жизнь казалась спокойной и свободной. Он отдыхал и строил планы окончательного переселения в Швейцарию. В его советском личном деле содержится несколько малозначительных коротких сообщений за 1950 год и ни одного за 1951-й.

Ситуация в Америке представлялась ему все более невыносимой. 3 января 1952 года он записал: «Слышал в первый раз о сообщении в прессе, что здесь на случай “необходимости” подготавливаются 4 просторных концентрационных лагеря». 18 января в дневнике отмечено: «Война будет, здесь ее несомненно хотят, а именно еще в этом году. У нас есть причины поторопиться»[356]356
  Ibid. S. 161,166.


[Закрыть].

В конце февраля – начале марта 1952 года Томас Манн по заказу Би-Би-Си работал над докладом, который назывался «Художник и общество». Послание доклада сводилось к мысли о неуместности политического морализирования в искусстве. Для иллюстрации писатель привел свой собственный пример: в молодости его позиция была антилиберальной, ныне же она стала «левой». Но причиной тому – так, видимо, следует понимать его экскурс – были не политические убеждения; все дальше и дальше «на левую сторону общественной философии» его отодвигал фашизм. По всей очевидности, этим Томас Манн желал оправдать перед западной публикой свой слишком резкий поворот «влево»: он писатель, политика – не его ремесло, но он «человек равновесия», и наклон «челнока» вынуждает его инстинктивно склоняться то на одну, то на другую сторону.

Своеобразным был прием доклада в Советском Союзе. Он был переведен на русский язык и вышел в 1961 году в последнем, десятом томе собрания сочинений Томаса Манна. В докладе Томас Манн приводил, в частности, пример Эзры Паунда, который, будучи прекрасным писателем, увлекся политикой и попал в объятия фашизма. После войны он был арестован и осужден как изменник, но писательское жюри присудило ему престижную в Америке премию Боллинджена. Так, по мнению Томаса Манна, оно продемонстрировало пример независимости эстетического приговора от политики. Примыкающий к этому пассаж был в переводе на русский язык слегка изменен, причем о мотивах «правки» – туманной по смыслу и неудачной по стилю – остается только догадываться. Сравнение показывает разницу между оригиналом и переводом:

«Художник и общество»

точный перевод

Не сомневаюсь, что я не одинок в своем желании узнать, присудили бы эти весьма заслуженные члены жюри премию Эзре Паунду, если бы он случайно был не фашист, а коммунист[357]357
  Mann Th. Der Kiinstler und die Gesellschaft // Mann Th. Aites und Neues. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1953. S. 440.


[Закрыть].

«Художник и общество»

перевод в издании 1961 года

Не сомневаюсь, что я не одинок в своем желании узнать, присудили бы эти весьма заслуженные члены жюри премию Эзре Паунду, если бы он вдруг стал не фашистом, а как раз наоборот…[358]358
  Манн T. Художник и общество // Манн Т. Собрание сочинений: в 10 т. М., 1961. Т. 10. С. 485.


[Закрыть]

Отрывок, следующий в оригинале за этим пассажем, полностью отсутствует в советском переводе доклада «Художник и общество». Он звучит так:

Уже одного подобного замечания [см. цитированный пассаж. – А. Б.] сегодня несомненно достаточно, чтобы того, кто его делает, заподозрить в коммунизме. Применительно ко мне это подозрение было бы несправедливым или – если угодно – оно делало бы мне слишком много чести. Для коммуниста мне много чего не хватает – мои сочинения полны всеми ужасающими коммунистов пороками: формализмом, психологизмом, скептицизмом, декадентскими наклонностями и всем прочим, и не забудьте еще юмор и некоторую слабость к правде – ибо любовь к правде есть слабость в глазах безоговорочной партийности. И все же тут следует различать. Коммунизм – это идея, в действительном виде сильно искаженная, чьи корни, однако, глубже, нежели марксизм и сталинизм, и чье чистое воплощение человечество постоянно будет ставить себе задачей и требованием. Фашизм же – никакая не идея, а низость, до которой, будем надеяться, никогда больше не опустится ни один малый или великий народ[359]359
  Mann Th. Der Kiinstler und die Gesellschaft. S. 440.


[Закрыть].

Отсутствие этого отрывка в советском издании доклада понятно. Томас Манн открыто признается в неких «грехах», которые, как он думает, непростительны в глазах коммунистов. Это признание весьма плохо гармонировало бы с имиджем «одного из самых прогрессивных писателей мира», который ему создали в СССР. К таким своим «грехам» он отнес и любовь к правде. Этот намек на идейную косность коммунистов должен был показаться им совершенно неуместным. Они претендовали на единоличное владение правдой и истиной, тогда как Томас Манн «бестактно» утверждал, что любовь к правде они воспринимают как слабость.

Размыто-гуманистическое толкование идей коммунизма, которое Томас Манн практиковал и раньше, было при случае более или менее приемлемым, но все же нежелательным для советских кураторов. Советская пропаганда представляла марксизм-ленинизм как высшее достижение социально-философской мысли. СССР должен был служить не примером его «деформации», а образцом его самого «чистого» воплощения.

Пока Томас Манн вынашивал планы бегства из «страны гангстеров», как он однажды окрестил США, на коммунистическом Востоке возникла очередная коснувшаяся его проблема. С начала пятидесятых годов ему часто пеняли на отсутствие его книг на книжном рынке ГДР. В ноябре 1951 года он коснулся этого вопроса в письме к лейпцигскому профессору Гансу Майеру. Он писал, что неоднократно пытался склонить издательство С. Фишера к выпуску лицензионных изданий для ГДР. Но сделка не состоялась, так как проникновение на рынок ФРГ более дешевых восточногерманских изданий повредило бы продаже оригиналов[360]360
  Tb. 1951–1952. S. 823 f.


[Закрыть].

Скоро ситуация усложнилась[361]361
  Развитие ситуации с изданием книг Томаса Манна в ГДР детально рассматривается в примечаниях к его дневнику на материале соответствующих документов. См.: Tb. 1951–1952. S. 590 и 180, 613, 617 и 196, 834 Г, 647.


[Закрыть]. В феврале 1952 года восточноберлинское издательство «Ауфбау» известило франкфуртского издателя книг Томаса Манна, что не может выплачивать ни авторский гонорар в долларах США, ни лицензионный сбор в марках ФРГ. Причиной этого был назван «вызванный [другой стороной] разрыв всяческих хозяйственных связей с ГДР». При таких условиях роман «Будденброки» пошел в печать 29 марта в издательстве «Ауфбау». В письме от 3 апреля Томас Манн продемонстрировал готовность к компромиссу. Он писал в дирекцию «Ауфбау», что главное для него – возобновление переговоров, а бездогороворную публикацию своих книг он считает пиратством. Ситуация усложнилась еще более, когда 29 апреля он был официально уведомлен о решении «Ауфбау» издавать его книги без договорных гарантий. Эрих Вендт, первый секретарь «Союза культуры за демократическое обновление Германии», воззвал к писательским амбициям Томаса Манна. Немцы, живущие на востоке страны, писал он, тоже нуждаются в его произведениях. По вопросу гонораров в валюте он сослался на конфискацию активов ГДР Соединенными Штатами. В 1952 году министерство финансов США заблокировало долларовые активы эмиссионного банка ГДР, чтобы воспрепятствовать торговле Восточной Германии с красным Китаем, союзником Северной Кореи.

Однако Томас Манн почувствовал себя задетым в своем правосознании и 18 мая 1952 года ответил в Берлин очень резким по тону письмом. Копию он неделей позже отправил Бехеру с просьбой вступиться за его интересы в Восточном Берлине[362]362
  Briefe an Becher. S. 441, 672.


[Закрыть]. 9 июня ему случилось прочитать в нью-йоркском эмигрантском журнале «Ауфбау» (не путать с одноименным восточноберлинским издательством), что ответственность за пиратское издание его книг в ГДР несет не кто иной, как сам Бехер. На эту новость Томас Манн отреагировал без эмоций. В дневнике сказано, что «восточный книжный разбой» ему, в сущности, безразличен[363]363
  Tb. 1951–1952. S. 226.


[Закрыть].

Бехера, впрочем, едва ли стоит подозревать в двуличии. Поначалу он по собственной инициативе взялся защищать интересы Томаса Манна перед издательством «Ауфбау»[364]364
  Ср. письмо Эгона Рентцша, начальника Отдела культуры и изящных искусств ЦК СЕПГ, чиновнику Гансу Лаутеру от 20.12.1951 и сообщение о письме Бехера Ульбрихту от начала марта 1952 года (Tb. 1951–1952. S. 830 bzw. 592).


[Закрыть]. Но именно в момент обострения его позиция изменилась. 6 июля 1952 года еженедельник «Союза культуры за демократическое обновление Германии», «Зоннтаг», поместил статью, в которой действия издательства «Ауфбау» оправдывались. Президентом «Союза культуры» был Бехер – соответственно, статья не могла выйти без его санкции. Короче говоря, народному образованию официально был отдан приоритет перед правом, а лично Бехеру пришлось пожертвовать доверием Томаса Манна.

В вопросах оплаты компетентные инстанции Советского Союза обходились с Томасом Манном намного внимательнее, чем культурное ведомство ГДР. В тридцатые годы гонорары ему переводили в валюте, несмотря на то что законы СССР этого не предусматривали. Для него и его брата Генриха всегда делались исключения, достаточно было отправить несколько строк Бехеру или ответственному редактору. Авторы его ранга пользовались этой привилегией и после Второй мировой войны. Например, комедия Бернарда Шоу «Пигмалион» была одной из самых популярных пьес в послевоенном Советском Союзе. За ее многочисленные постановки автору причитался крупный гонорар в рублях. По просьбе престарелого драматурга – Шоу тогда было девяносто три года – Сталин в 1949 году распорядился перевести ему в Англию 10 тысяч фунтов[365]365
  Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы. С. 66. URL: http://ricolor.org/history/rsv/good/lit/. Автор ссылается на следующий архивный источник: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 1569. Л. 204.


[Закрыть].

В конце июня 1952 года Томас Манн навсегда покинул США и обосновался в Швейцарии. 7 августа суд Второй инстанции в Берлине огласил приговор, который легитимировал бездоговорное издание его книг в ГДР. За издательством С. Фишера сохранялось право на лицензионный сбор в размере 23 926,50 марок ГДР, а за писателем – на гонорары в размере 60079,86 марок ГДР. В приговоре суда указывалось, что и та, и другая сумма в будущем значительно увеличатся[366]366
  Tb. 1951–1952. S. 837 bis 842.


[Закрыть]. Воспользоваться этими денежными средствами можно было только на территории Восточной Германии.

29 сентября неизменный издатель Томаса Манна Готтфрид Берман Фишер приехал к нему в Цюрих. Они обсудили проект, который должен был наконец – хотя бы на время – поставить точку в этом утомительном вопросе. Благодаря соглашению между двумя германскими государствами Берман Фишер мог теперь заказывать печатание книг в типографиях ГДР и оплачивать их работу восточными марками с восточногерманских счетов своих авторов, живущих на Западе. Эквивалент затраченных таким образом сумм возмещался авторам на их банковские счета в ФРГ в западных марках[367]367
  Ibid. S. 704.


[Закрыть]. Скрепя сердце Томас Манн все же согласился. Его по-прежнему беспокоило, что более дешевые издания из ГДР повредят сбыту его книг в Западной Германии[368]368
  Ibid. S. 705.


[Закрыть].

Благодаря этому конфликт разрядился, но не пришел к завершению. Сотрудничество Томаса Манна с «Ауфбау» и после этого не раз становилось источником правовых и финансовых проблем. Из-за них между писателем и Берманом Фишером летом 1954 года и возник очередной разлад, отраженный в их переписке[369]369
  См. Mann Th. Briefwechsel mit seinem Verleger Bermann Fischer 1932–1955. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1975. S. 625 bis 639.


[Закрыть].

Конфликт не ускользнул от внимания кураторов Томаса Манна по обе стороны Атлантики. К его советскому личному делу было подшито сообщение ТАСС с датой 9 ноября 1952, грифом «секретно» и ссылкой на некое интервью. Отвечая на вопрос, Томас Манн заявил, сообщало ТАСС, что «хотя его книги издаются там [в ГДР. – А. Б.] и без согласования с ним, однако он получает доход с изданий в законном порядке». Кроме того, он заявил, «что его произведения, помимо стран немецкого языка, пользуются якобы [так в оригинале. – А. Б] особым признанием в США»[370]370
  РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 205. Д. 117. Л. 40-о.


[Закрыть]. Государственный департамент в Вашингтоне тоже следил за ходом конфликта. В его архиве сохранился подробный экспертный отчет юрисконсульта фишеровского издательства и прочие документы, проливающие свет на издание книг Томаса Манна в ГДР[371]371
  Stephan A. Im Visier der FBI. S. 126 f.


[Закрыть].

12 ноября 1952 года, через три дня после выхода цитированного сообщения ТАСС, Бехер писал в частном письме: «Генрих Манн, равно как и Арнольд Цвейг (и отчасти Томас Манн), совершили грандиозный путь и стали, если можно так выразиться, нашими. Но и мы прошли свой путь – прежде всего в том, что касается наших методов интеллектуальной полемики и убеждения»[372]372
  Becher. Briefe. S. 441.


[Закрыть].

1952–1955
«Приверженность Западу» – и Сталинская премия

Я понимаю так: если добиваться мира, то мира, который противоположен насилию, а не войне только. Настоящая разрядка – не в том только, что не стреляют пушки, а в том, что сердца не озлоблены и горло не сжато ни у кого. Настоящая разрядка только тогда будет иметь место, когда нигде в мире не будет насилия, особенно массового.

А. Солженицын. Пресс-конференция о сборнике «Из-под глыб», 16 ноября 1974¹

Томас Манн представил свое возвращение в Европу как очередной продолжительный вояж; о том, что он в действительности собирался остаться там навсегда, сначала не говорилось. В неведении газеты гадали о его планах на будущее. Один факт был, во всяком случае, налицо: он уехал из Соединенных Штатов, бывших тогда оплотом антикоммунизма. Высокое начальство в Москве, наверное, предпочло бы, чтобы он по-прежнему жил за океаном, но факт свершился, и теперь следовало извлечь из него максимально возможную пользу.

18 ноября 1952 года Томас Манн открыл секрет. На пресс-конференции в Вене он объявил, что намеревается провести остаток жизни в Старом Свете. Волнение вызвал (иначе и быть не могло) его ответ на вопрос, какой системе – «восточной» или «западной» – он отдает предпочтение. По смыслу он повторил то, что в августе говорил на эту тему корреспонденту газеты «Штадер тагесблатт»: «…интеллектуал не может сказать безоговорочное “да” [373]373
  Солженицын А. Публицистика. Общественные заявления, интервью, пресс-конференции. Вермонт-Париж: YMCA-Press, 1989. С. ИЗ.


[Закрыть] Востоку или Западу»[374]374
  Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 328 f.


[Закрыть]. В Вене он высказал эту точку зрения уже не в интервью провинциальной газете, а на большой международной пресс-конференции. По его словам, ответить на вопрос, какая демократия лучше – «народная» или демократия западного типа, он так просто и однозначно не может, ибо это материал на целую книгу, а то и на две.

Ответ Томаса Манна, как часто в подобных случаях, был уклончивым – а в сущности, бессодержательным. Ангажированным участникам конференции – таких, надо полагать, было большинство – было бы по вкусу конкретное высказывание в пользу одной из двух систем, а еще лучше – против одной из них. «Ассошейтед пресс» сообщало об этой реплике писателя в нейтрально-деловом тоне. Газета «Нойе Винер тагесцайтунг» объявила его сторонником тирании и диктатуры, который тщетно пытается возбудить впечатление, будто он парит над схваткой. Не осталась неотмеченной и якобы неловкая пауза, которую он сделал перед ответом на вопрос[375]375
  Tb. 1951–1952. S. 731 f.


[Закрыть]. Выходящая в ГДР советская газета «Теглихе рундшау» вообще не упомянула вопрос в конкретной форме «Восток или Запад». Вместо этого она делала акцент на вкладе Томаса Манна в защиту мира и взаимопонимание между двумя системами[376]376
  Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 335 f.


[Закрыть].

Коммунистическая и прокоммунистическая пресса особенно оживилась после выступления Томаса Манна с докладом «Художник и общество» в Венском Концертхаузе 19 и 27 ноября. Статья в газете «Абенд» 20 ноября была выдержана в восторженных тонах в честь «величайшего немецкого писателя современности»[377]377
  Tb. 1951–1952. S. 737 f.


[Закрыть]. «Фольксштимме» уделила больше места политике.

Томас Манн не коммунист, – писал ее корреспондент: Он не скрывает, что смотрит на социалистические страны с некоторыми оговорками. Но единственные, кто от всего сердца соглашаются с Томасом Манном, когда он говорит о великих традициях буржуазной культуры, которые он хочет сохранить, – это коммунисты. Единственные, кто от всего сердца с ним и за него, когда он старается сделать людей лучше, добрее и миролюбивее, – это коммунисты[378]378
  Цит. по: Ibid. S. 738 f.


[Закрыть].

Сотрудники газеты Коммунистической партии Австрии продемонстрировали этим свою высокую политическую квалификацию. Цитированный фрагмент перекликался с риторически эффектной фразой из ответа Томаса Манна Паулю Ольбергу в сентябре 1949 года: он, Томас Манн, не попутчик, но кажется, что толковые коммунисты в попутчиках у него. «Фольксштимме» умело воспользовалась его собственной мыслью, чтобы изобразить коммунистов его единственными союзниками и сподвижниками.

Томас Манн подвел итоги мероприятия: «Коммунистическая пресса слишком любезна». Кроме этого он отметил «враждебное игнорирование визита американцами» и попытку представителей коммунистической молодежи сблизиться с ним. Зафиксировано было и приглашение на праздничный концерт советских артистов, которое он из-за проблем со здоровьем вынужден был с сожалением отклонить[379]379
  Ibid. S. 303 f.


[Закрыть].

Несмотря на весь свой опыт в полемике, он, очевидно, и не подозревал, что его невнятный ответ на вопрос о двух видах демократии может быть истолкован как симпатия к тоталитарным режимам. Когда через две недели он увидел относительно нейтральное сообщение «Ассошейтед пресс» о пресс-конференции в Вене, он ужаснулся. Он был гражданином США и даже в Европе «по привычке» опасался репрессий. Эрика Манн взялась за перо и набросала для отца соответствующее опровержение, которое, однако, тоже было сформулировано уклончиво и неоднозначно. Как за два года до этого в случае со Стокгольмским воззванием, Томас Манн в сотрудничестве с дочерью пытался опровергнуть факт, которому имелось немало свидетелей. Читателей нью-йоркского «Ауфбау» он пытался убедить, что информация «Ассошейтед пресс» не соответствует действительности[380]380
  Thomas Manns Bekenntnis zur westlichen Welt // Essays. S. 236.


[Закрыть].

Главным адресатом публикации, были, конечно, компетентные ведомства США. Важнее и труднее всего было уверить их в том, что, уклонившись от прямого ответа на вопрос о двух системах, он отнюдь не сомневался в достоинствах западной демократии. О преимуществе одного строя перед другим, т. е. по сути вопроса, в статье поначалу не было сказано ни слова. Томас Манн напоминал, что всей своей деятельностью он неустанно стремился внести вклад в великое культурное наследие Запада. Террор, насилие, ложь и бесправие ему отвратительны, писал он, не обозначая, впрочем, эти явления как атрибут коммунистической диктатуры. В заключение он все же обратился к вопросу политической системы. «Я живу на Западе, – подчеркнул он, – никак не по ошибке, совсем не случайно. Я живу здесь как верный сын Европы, потому что мне здесь довольно-таки нравится, и я, несмотря ни на что, наверное, смею надеяться, что здесь завершу свой жизненный путь. Если бы я знал “систему”, которую предпочел бы нашей печально склонившейся и очень угрожаемой демократии, – я бы прямо сегодня поехал и предоставил себя в ее распоряжение»[381]381
  Ibid. S. 237 f.


[Закрыть].

Вероятно, Томас Манн рассматривал свою статью, в особенности заключительный пассаж, как еще один «решительный отказ от коммунизма». Достиг ли этот посыл адресата в Вашингтоне? «Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности» всегда обращалась с Томасом Манном щадяще. Он сам признавал это в наброске частного письма от 16 мая 1952 года[382]382
  Tb. 1951–1952. S. 847.


[Закрыть]. Его очередной умеренный «манифест» в пользу западного мира, написанный «для алиби», едва ли произвел глубокое впечатление на компетентных чиновников. В том, что касалось политической благонадежности, он не содержал ничего нового: никакого четкого «нет» коммунизму и разбавленное оговорками и недомолвками «да» западному миру. Кроме репрессий со стороны властей, Томас Манн опасался и нападок американских мейнстримных газет. 9 декабря 1952 года он записал: «Эрика предлагает позондировать почву <…>, не могу ли я получить швейцарское гражданство, пока меня чего доброго не лишили американского из-за травли»[383]383
  Ibid. S. 310.


[Закрыть].

Советская сторона, судя по всему, не восприняла отрицательно статью Томаса Манна в «Ауфбау». Почтительно-деликатные публикации в «Теглихе рундшау», «Абенд» и «Фольксштимме» вышли еще до нее, но они были частью полемики вокруг пресс-конференции в Вене. Они позволяют предположить, что манновская «приверженность Западу» нисколько не обидела коммунистов. Для обиды у них, впрочем, и так не было оснований, ибо Томас Манн не сделал им ни одного прямого упрека. Все остальное было второстепенным.

К новому президенту США Дуайту Эйзенхауэру Томас Манн питал не больше симпатии, чем к его предшественнику Трумэну. В день его инаугурации, 21 января 1953 года, он записал: «Происходящее – не то чтобы “захват власти” [намек на 1933 год в Германии. – А.Б.], но нечто ему очень близкое. Инаугурационные празднества закончились. Изысканная болтовня, что касается насущного, да и та – ложь. О внутренней политике ни слова»[384]384
  Tb. 1953–1955. S. 15.


[Закрыть].

5 марта 1953 года умер Сталин. Еще до официального известия о его смерти Эйзенхауэр сделал заявление, в котором, в частности, говорилось: «Невзирая на имена правителей, мы, американцы, по-прежнему молимся о том, чтобы Всевышний не оставлял Своим вниманием народы этой гигантской страны и дал им по мудрости Своей возможность жить в человечестве, в котором мужчины, женщины и дети будут пребывать в мире и дружбе»[385]385
  Цит. по: Ibid. S. 403.


[Закрыть]. Заявление Эйзенхауэра ни в одном пункте не было сформулировано как политический «месседж» преемникам Сталина. Скорее, оно было духовно окрашенным выражением надежды на мир. Томас Манн не верил в искренность президента. «Эйзенхауэр, – записал он в тот же день в дневнике, – елейно-миссионерским тоном [обратился] к «русскому народу <…>»[386]386
  Ibid. S.31.


[Закрыть].

В такой же тональности выдержаны и прочие комментарии писателя к действиям новой администрации. Акцент в них немного смещается в пользу лояльности Западу, причем Запад, как и прежде, не ассоциируется с мейнстримом американской политики. Смена власти в СССР вызывает у Томаса Манна надежду на разрядку напряженности[387]387
  Ibid. S. 45.


[Закрыть].

15 марта у него брали интервью два сотрудника франкфуртской студенческой газеты «Дискус». В ходе разговора выяснилось его отношение к первоочередной и принципиальной в контексте новейшей германской истории теме – массовому оттоку граждан ГДР в Западный Берлин. Оно было своеобразным: «Томас Манн морщит лоб и поднимает левую бровь еще выше, – писал интервьюер. – Он говорит о политике как о “безрассудстве”. “Бесконечно многие из тех, кто покидает свою родину с величайшими иллюзиями, познают горькое разочарование”». Более он ничего не сказал на эту тему, разве только интервьюер сократил его реплику. Оба сотрудника газеты тут же заверили его, что не собирались задавать узко политические вопросы, так как знали, «какие недоразумения часто из-за них возникают». Писатель ответил, что он был бы рад вообще игнорировать политику, но ее проблемы не дают ему покоя[388]388
  Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 346.


[Закрыть]. Затем разговор перешел на литературные темы.

Один момент остается неясным: был ли его ответ сокращен или же он действительно недооценивал явление, которое затем многие годы влияло на отношения между двумя германскими государствами? Или, может быть, он умышленно повернул разговор на человеческий фактор («величайшие иллюзии»), чтобы не углубляться в политическую составляющую вопроса? Запись в его дневнике о Берлинском восстании 17 июня 1953 года, которое усилило бегство граждан ГДР на Запад, по тональности напоминает его реакцию на события в Чехословакии в 1948 году. Запись гласит: «Мятеж рабочих в Восточном Берлине, конечно, спровоцированный, хотя и не без спонтанности, щадяще подавлен русскими [т. е. советскими. – А.Б.] войсками. Танки и выстрелы в воздух»[389]389
  Tb. 1953–1955. S.73.


[Закрыть]. Через неделю, 26 июня, он еще раз письменно высказался о «безрассудстве»: «Лицемерные траурные митинги в аденауэровской Германии по мученикам в русском секторе. 24 часа в сутки там людей заманивали и будоражили. Все это до крайности безрассудно»[390]390
  Ibid. S. 76.


[Закрыть].

Восстание в ГДР в июне 1953 года было первым в Восточной Европе массовым народным протестом против коммунистической диктатуры, причем его движущей силой были рабочие. Резонно задать вопрос: Томас Манн не знал правду или не хотел ее знать?

В конце апреля 1953 года Томас Манн приехал в Рим, чтобы официально поблагодарить Национальную академию деи Линчеи за премию Фельтринелли, присужденную ему год назад. Речь шла о престижной награде от старейшей в Италии академической институции. Во время встреч и почетных мероприятий разговоры о политике и идеологии были неизбежны. Его издатели Джулио Эйнауди и Альберто Мондадори устроили в его честь прием, на который были приглашены многие литераторы и политики, состоявшие в Итальянской компартии. В примечаниях к дневнику Томаса Манна приводятся три газетные публикации, освещающие этот прием с разных точек зрения. Консервативная «Франкфуртер нойе прессе» указывала на присутствие большого числа коммунистов и предполагала, что Томаса Манна таким образом хотели выставить как представителя «прогрессивных левых». Однако режиссеров этого проекта, по мнению журналиста, постигла неудача: Томас Манн четко заявил, что не смог бы жить по ту сторону железного занавеса. Он слишком индивидуалист, чтобы симпатизировать коммунизму. С представителями ТАСС он, как не без удовольствия отметила «Франкфуртер нойе прессе», обменялся лишь несколькими вежливыми фразами. По сообщению «Франкфуртер рундшау», Томас Манн сказал, что обладает всеми недостатками антикоммуниста. От приглашений со стороны культурных организаций, за которыми стоят коммунисты, он, по его словам, отказался[391]391
  Ibid. S. 430.


[Закрыть].

Коммунистический журнал «Вие нуове» обрисовал прием в честь писателя в совсем другом свете. Его корреспондент коснулся темы европейско-американских культурных связей, а также гуманизма Томаса Манна и дословно привел его короткий, но сердечный диалог с представителем ТАСС. Реакцию Манна на неудобные вопросы он не упомянул, но процитировал его ответ Ольбергу и «Путевой очерк», опубликованные четыре года назад. Эпизод, когда Томас Манн парировал чей-то политический выпад, журналист подал как провокацию в отношении писателя: «Также и в салоне отеля “Эксчельсиор” кто-то призвал Томаса Манна дистанцироваться от его “коммунизма”. Томас Манн ответил, что нетрудно установить, что он никогда не был коммунистом. Он был явно раздражен»[392]392
  Цит. по: Ibid. S. 818.


[Закрыть].

К приемам и встречам со знаменитостями он был привычен. Но аудиенция у папы Пия XII, состоявшаяся 29 апреля 1953 года, его глубоко взволновала. Под ее впечатлением он записал в дневнике: «Родственное отношение к католической церкви и к коммунизму. Против них обоих – ни слова! Пусть другие усердствуют и боятся теократии и цензуры»[393]393
  Ibid. S. 54.


[Закрыть].

Вернувшись из Рима, он снова заверил публику в своей приверженности Западу и не преминул все же сказать несколько слов против коммунизма. В статье, датированной 10 мая 1953 и вышедшей в сентябре во французском журнале «Компрандр», он писал:

Из-за своих корней и формирования меня как личности я не гожусь в приверженцы коммунизма. Я знаю ужасы этой церкви, хотя страх перед ее мировым господством не мешает мне видеть ее правоту – пусть и в высшей степени относительную – перед лицом недугов нашего позднекапиталистического мира, который вместо того, чтобы из своей угрожаемой ситуации черпать импульсы для внутреннего обновления, технически чудовищно вооруженный, вынашивает безнадежные планы уничтожения. <…> Мое чувство принадлежности к Западу, сознание моей неспособности жить под идейным прессом восточной ортодоксии и ее тактических капризов не позволяют мне говорить о нейтральности[394]394
  [Riickkehr nach Europa] // Essays. S. 245.


[Закрыть].

Этим пассажем, особенно его последним предложением, Томас Манн еще раз отвечал критикам своей пресс-конференции в Вене. Он явно не хотел, чтобы ему ставили в упрек мнимую нейтральность, за которой прячется симпатия к диктатуре. Одновременно он критиковал «позднекапиталистический мир» и признавал за коммунизмом определенную правоту перед лицом недугов этого мира. Советской стороне был давно знаком этот «диалектический» прием, когда последующая фраза ослабляла смысловой эффект предыдущей. Бехер и другие специалисты были достаточно опытны, чтобы выделить в рассуждениях Томаса Манна «рациональное зерно», отмести все ненужное и не отталкивать писателя критикой, которой он и так постоянно подвергался на Западе. Ни из Москвы, ни из Восточного Берлина, как и раньше, не последовало никакой отрицательной реакции на его «слова против коммунизма».

В начале статьи для «Компрандр» Томас Манн вынес строгий приговор политическому климату в США: «надзор за убеждениями, недоверие, воспитание доносительства, отказ в выдаче паспорта уважаемым, но неугодным ученым, <…> жестокое изгнание инакомыслящих в экономическую пустыню – все это, увы, встречается на каждом шагу». Свобода в Америке, писал он далее, находится в опасности, а страх коммунизма побуждает иные умы оправдывать фашизм. И эту критику он тут же ослабил, заверив, что демократические основы американской жизни, несмотря ни на что, здоровы и прочны. Сильное движение против «страха и мессианской спеси» уже чувствуется[395]395
  Ibid. S. 241 f.


[Закрыть].