Текст книги "«Я не попутчик…». Томас Манн и Советский Союз"

Автор книги: Томас Манн

Соавторы: Алексей Баскаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Томас Манн и на следующий день не скупился на похвалы опусу дипломата. «Превосходная книга, – писал он Эриху фон Калеру, – в основном только его рапорты в Вашингтон и немного дневник. Но какая ясность и прозорливость! Никакой другой дипломат так не докладывал домой о России»[172]172
  Br. 1937–1947. S. 229 f.


[Закрыть].

Джозеф Э. Дэвис покидал Москву в июне 1938 года с чистой совестью и обширной коллекцией русского искусства в багаже, которую он, по его словам, «смог собрать и приобрести» с помощью советского правительства[173]173
  DaviesJ.E. Als USA-Botschafter in Moskau. S. 334.


[Закрыть]. Дарственная надпись в экземпляре его книги, которую он в 1943 году вручил Сталину, была образцом высочайшего почтения[174]174
  См.: Максименков Л. Очерки номенклатурной истории советской литературы. С. 73. URL: http://ricolor.org/history/rsv/good/lit/


[Закрыть]. В июне 1945 года Дэвис был награжден орденом Ленина. Он был едиственным иностранным дипломатом в истории СССР, удостоенным этой награды.

Константин Уманский покинул Вашингтон в ноябре 1941 года. Новым послом в США был назначен бывший нарком иностранных дел Максим Литвинов, чья дипломатическая нота так впечатлила Томаса Манна два с половиной года назад. 2 января он написал Литвинову и напомнил ему о своем письме к Уманскому, которое осталось без ответа. Одновременно влиятельная подруга писателя, меценатка Агнес Майер взялась лично познакомить его с новым советским послом[175]175
  Die Briefe Thomas Manns. Regesten und Register. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1976. Bd. 2. S. 590; TM-AEM. S. 352, 436.


[Закрыть]. Знакомство состоялось позже, но вопрос о финансовой поддержке Генриха Манна был решен без проволочек. В апреле 1942 года Литвинов сообщил о переводе брату Томаса Манна трех тысяч рублей. Эквивалент этой суммы составлял около 566 долларов. Денежные средства для немецкого писателя-эмигранта были оперативно изысканы в тяжелейшее для СССР время. Эта акция лишний раз демонстрирует, как высоко братья Манн котировались в глазах советского руководства.

В высказываниях о политике и идеологии СССР Томас Манн продолжал линию своих публицистических выступлений конца тридцатых годов. Через Немецкую службу Би-Би-Си он ежемесячно обращался к слушателям в Германии. В ноябрьском радиообращении 1941 года он назвал гитлеровский режим «несравненно более отталкивающей разновидностью большевизма». Апрельское радиообращение 1942 года было посвящено теме социальной революции. «То, что было в Германии в 1933 году, – говорил он своим соотечественникам, – меньше всего заслуживает названия революции. Настоящая революция была в России, и вера в нее вдохновляет Россию на вызывающую восхищение всего мира борьбу против нацистского вторжения»[176]176
  Deutsche Horer! Funfundfunfzig Radiosendungen nach Deutschland // GW. XI. S. 1020, 1037.


[Закрыть].

Томас Манн глубоко заблуждался. На сопротивление Вермахту советских людей вдохновляла отнюдь не вера в революцию. Двадцать четыре года жизни под властью, которую она установила, поначалу породили надежду, что даже нацистское вторжение будет меньшим злом. С 1941 по 1945 год 5 миллионов 754 тысячи советских солдат и командиров попало в плен к врагу, две трети из них – уже в 1941 году. Около одного миллиона советских военнопленных были готовы – вместе с иностранными захватчиками — воевать против коммунистического режима[177]177
  Tolstoy N. Die Verratenen von Jalta / Ubers. Deutsch von Elke Jessett. Miin-chen: Wilhelm Heyne, 1981. S. 44, 46, 52.


[Закрыть]. Однако иллюзии быстро рассеялись. Нацисты оказались не освободителями, а завоевателями. Их трудовые лагеря и лагеря для военнопленных были ничуть не лучше, чем сталинский Гулаг[178]178
  Ibid. S. 49.


[Закрыть]. Параллельно советский режим – гибкий, как всегда, когда дело шло о выживании – умело подправил свою внутреннюю политику. Коммунистическая пропаганда была слегка ослаблена, мастера культуры вдруг перестали воспевать пламенных революционеров и вспомнили героев прошлого, считавшихся «реакционными»: государственных мужей, полководцев, святых. Уменьшились гонения на церковь и верующих. На сопротивление Вермахту советских людей вдохновляли негативный опыт германской оккупации и надежда на демонтаж коммунизма, искусно вызванная властями[179]179
  Cp. Courtois S. Das Schwarzbuch des Kommunismus. Unterdriickung, Verbrechen und Terror. München/Zurich: Piper, 2004. S. 238–239.


[Закрыть]. Томас Манн говорил немецким слушателям то, что в данной обстановке считал необходимым. Но интересовало ли его истинное положение вещей?

Из ненависти к режиму Гитлера он иногда запальчиво объявлял себя – но только в дневнике – сторонником Советского Союза и коммунизма. Подобным образом он уже и раньше снимал нервное напряжение. Сразу после Первой мировой войны он писал, что готов почти любить коммунизм, поскольку тот враждебен победившей Германию Антанте. Теперь коммунизм был враждебен Гитлеру, и Томас Манн в марте 1942 зафиксировал в дневнике: «Новый британский член кабинета Криппс и выступления в прессе прорицают господство России [т. е. СССР. – А. Б.] в Европе. Как бы меня это устроило!» Через несколько месяцев он высказал ту же мысль еще яснее: «“Мировой революции” я не боюсь. Коммунизму я был бы лоялен и послушно, почти с радостью подчинился бы его диктатуре, если бы она была альтернативой против нацизма»[180]180
  Tb. 1940–1943. S. 401,448.


[Закрыть].

Примерно с конца 1941 года Томас Манн старается избегать публичных заявлений о коммунизме или большевизме, которые могли бы не понравиться или показаться двусмысленными советской стороне. В отличие от телеграммы по случаю германского вторжения, его заявление для ТАСС от 12 июня 1942 года уже не содержало «конфузных» формулировок. Напротив: он не только идеологически нейтрально воздавал должное мужеству Красной армии, но и восторгался «беспримерным хозяйственным и культурным подъемом», который СССР пережил в предвоенные годы. Одно из величайших преступлений Германии, писал он дальше, – в том, что она «прервала это гордое и исполненное надежды развитие». Та же мысль почти дословно повторялась в его поздравлении Красной армии 5 февраля 1943 года[181]181
  Ibid. S. 1072, 1082.


[Закрыть]. Было ли это только риторической фразой или Томас Манн «почти с радостью» подключился к лейтмотиву советской пропаганды, выяснить трудно. Во всяком случае, он по-прежнему верил, что в войне с Вермахтом солдаты Красной армии осознанно защищают коммунизм, и поэтому без колебаний зачислял коммунизм в союзники.

В конце июля 1943 года Томас Манн отправил по адресу ТАСС еще одно заявление. Оно касалось манифеста недавно основанного в СССР комитета «Свободная Германия», который состоял из германских военннопленных и эмигрантов под эгидой советских властей. Его главной задачей была объявлена «антифашистская работа» с солдатами и офицерами Вермахта. Томас Манн заявлял о своем согласии с манифестом, не связывая себя впрямую с комитетом и его руководством[182]182
  Ibid. S. 1093.


[Закрыть]. Его заявление было опубликовано 6 августа в газете комитета, которая тоже называлась «Свободная Германия».

В действительности Томас Манн колебался. 9 августа 1943 года он сообщил Агнес Майер, что заблокировал приветствие этому комитету в американской прессе, подготовленное группой немецких писателей. По его словам, он усомнился в «стихийности митинга военнопленных» и счел его политическим ходом Советов. Состав комитета ему не нравится, и, кроме того, ему неприятно, что в приветствии проводится четкая разграничительная линия между немецким народом и национал-социализмом. Этот последний вопрос он считает слишком сложным, чтобы его можно было включать в заявление для прессы. Позицию иных немецких лево-социалистов, что с Германией после поражения «ничего не должно случиться», он не разделяет[183]183
  ТМ-АЕМ. S. 503 f.


[Закрыть]. Таким образом, темой было будущее Германии, включая ее наказание победителями. Проект «сильной демократии», за которым стоял Советский Союз, представлялся писателю непонятным и подозрительным. При этом его сомнения были более политического, чем идеологического свойства: он отвергал не коммунистическое ведение проблемы как таковое, а перспективу слишком мягкого наказания для нацистского рейха после победы над ним.

После перелома в войне, который обозначился во второй половине 1943 года, споры о будущем Германии усилились. Для союзных держав вопрос, в конечном счете, заключался в том, кто будет доминировать в послевоенной Европе. Этим создавалась база для новой – холодной – войны. 22 августа Томас Манн зафиксировал разговор со своим товарищем по эмиграции Бруно Франком о «плохом отношении к России, отзыве Литвинова и Майского [посол СССР в Великобритании. – А.Б.], впечатлении, что дело идет уже не столько об этой войне, сколько о подготовке следующей. Аморально, – добавлял он, – если бы Германия, благодаря своему положению между Востоком и Западом, дешево отделалась»[184]184
  Tb. 1940–1943. S. 615 f, 616.


[Закрыть].

4 сентября он снова размышлял о будущем Германии. Запад и Советский Союз имеют насчет его родины различные планы. От Москвы, писал он, приходят «более обнадеживающие предложения и обещания. Капиталистическая демократия с сильной, верной республике армией! А кто будет ею руководить? Демократические генералы? – Америка же говорит только Unconditional surrender [безоговорочная капитуляция. – А.Б.] и имеет в виду оккупацию, опеку, деиндустриализацию, постоянное разоружение и, вероятно, раздел. Договориться будет сложно, и неизвестно, чего стоит желать»[185]185
  Ibid. S. 621.


[Закрыть]. Иными словами, советский план выглядел невыполнимым и идеологически подозрительно бескорыстным. Именно это – подобно якобы спонтанному митингу «Свободной Германии» – вызвало недоверие Томаса Манна.

В августе 1943 года он подготовил доклад для Библиотеки Конгресса в Вашингтоне. Основные идеи доклада продолжали линию его более ранней публицистики. В нем говорилось об истоках фашизма, о поддержке его международными финансовыми и промышленными кругами, видевшими в нем, по мнению Томаса Манна, надежную защиту от большевизма. Горькая ирония была в том, что и большевизм, и Советское государство – как, в частности, указывал Шмелев – также с самого начала поддерживались западным бизнесом. Поэтому соответствующие пассажи манновского доклада, как это часто бывало в прошлом, объективно подходили и к Советскому Союзу. Рассуждение писателя о том, что гитлеровская НСДАП «пришла к абсолютной власти только через интригу и террор, через государственный переворот», и вовсе должно было бы относиться к партии Ленина и ее стратегии.

Войну союзников против Гитлера Томас Манн, опять же с опорой на более ранние статьи, назвал «средством примирения между социализмом и демократией, на которое уповает мир». Сближение Советского Союза и держав Запада уже давно виделось ему символом будущего, лучшего мира. Будущего Германии он коснулся только в общем, не вдаваясь в детали ни советского, ни американского планов[186]186
  Schicksal und Aufgabe // GW. XII. 920 f, 924, 928, 931 f.


[Закрыть].

В докладе Томаса Манна была одна формулировка, которой советская сторона воспользовалась с особым удовлетворением, «…меня, – писал он, – трудно заподозрить в приверженности коммунизму. Тем не менее, в ужасе буржуазного мира перед словом коммунизм, том ужасе, которым так долго питался фашизм, я не могу не видеть что-то суеверное и ребяческое, основную глупость нашей эпохи».

В следующем абзаце писатель вежливо дистанцировался от официальной идеологии Советского Союза и ссылался на народные религиозные движения позднего средневековья. По его мнению, уже и в них были коммунистические черты: землю, воду, воздух объявляли общим достоянием, а господам полагалось тоже зарабатывать на хлеб насущный. Эта ссылка, как полагал Томас Манн, демонстрирует, что коммунистические идеи старше, чем учение Маркса, и коренятся в исконном человеческом стремлении к справедливости[187]187
  Ibid. S. 934 f.


[Закрыть]. В этом разделе доклада проявляется частое у Томаса Манна смешение понятий: без «предисловий» он вымышляет некий идеализированный «коммунизм» и с его помощью приукрашивает реальный коммунизм в Советском Союзе.

Публичные высказывания Томаса Манна об СССР и коммунизме почти всегда включали в себя пространные оговорки и примечания, с которыми советская сторона вынуждена была так или иначе считаться. Но в данном случае соблазн игнорировать их и воспользоваться манновской цитатой был явно слишком велик: знаменитый «буржуазный» писатель назвал ужас перед словом «коммунизм» величайшей глупостью эпохи. С первого послевоенного времени этот отрывок регулярно цитировался в советской оккупационной зоне Германии, затем ГДР, в левой публицистике других стран – и далее, вплоть до наших дней. В цитатах манновские слова искажались и приводились вне контекста, но ангажированных авторов филологическая корректность не беспокоила. 18 августа 1964 года вдова писателя даже направила в этой связи официальный протест в Академию наук ГДР.

Кроме того, иной грубый перегиб, как, например, название агитационной статьи «Антибольшевизм – величайшая глупость нашей эпохи»[188]188
  Die Einheit. 1946. Hf. 2. Berlin: Dietz Nachf. S. 105.


[Закрыть], все же не принципиально менял смысл манновского высказывания и посыл его доклада в целом. Величайшей глупостью эпохи писатель однозначно назвал ужас перед словом коммунизм. Расширение социальных прав он обозначил как коммунистическую черту, без которой трудно представить себе будущее. Религиозные секты позднего средневековья с их тоталитарным уравнительством он преподнес как признак исконного человеческого стремления к справедливости, которое также ассоциировал с коммунизмом. Таким образом, доклад в сочетании с громким именем его автора предоставил Советам высокоценный материал для настоящей и будущей пропаганды.

Критика неожиданно пришла из собственных рядов. Агнес Майер, которую Томас Манн попросил перевести доклад на английский, нашла его политическую терминологию неясной и слишком теоретической. В деликатной форме она указала ему на сомнительность его метода. Еще более неприятной была для писателя оценка его картины будущего. С безукоризненной логикой Агнес Майер заметила: «Вы указываете на то, что нам не следует бояться коммунизма, потому что развитие идет в этом направлении: очень сомнительное высказывание, доказательства которого Вы не приводите. На такой же нереалистической основе Анна Линдберг как модель будущего рассматривала фашизм»[189]189
  ТМ-АЕМ. S. 516 bis 518.


[Закрыть]. Томас Манн предпочел отговориться шуткой. Он не любил критику, а Агнес Майер именовал в дневнике «глупо-тиранической бабой»[190]190
  Ibid. S. 519; Tb. 1940–1943. S. 433.


[Закрыть].

Разговоры о будущем Германии развернулись в США в широкую общественную дискуссию. 30 ноября 1943 года, во время Тегеранской конференции, газета «Цинциннати пост» поместила интервью с Томасом Манном. «Германия, – заявил писатель, – не повернется от фашизма к коммунизму». Тоталитарной она не будет ни в коем случае. «Но, – продолжал он, – она будет скорее социалистической демократией, чем капиталистической демократией. Она будет лучшей демократией, чем Веймарская республика, потому что будет иметь моральную и физическую силу, чтобы энергично защищаться от от своих врагов».

Корреспондент газеты резюмировал: «Томас Манн думает, что вся Европа будет двигаться в левом направлении. Он думает, что Советская Россия станет демократичнее, а Англия и Соединенные Штаты в длительной перспективе развернутся влево. И это, как полагает д-р Манн, <…> хорошо, а не плохо»[191]191
  Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 265 f.


[Закрыть].

В дневниковой записи Томаса Манна от 4 сентября словосочетание «капиталистическая демократия» забавным образом относилась к плану Советов. Американский план предполагал оккупацию и длительную опеку. Писатель надеялся на какой-то средний путь между двумя этими крайностями, причем советский план казался ему слишком мягким и подозрительно бескорыстным. В будущей Германии ему виделся символ сближения между СССР и Западом. В целом же его интервью, определенно, было более выгодно Советам, хотя его и критиковали просоветски настроенные эмигранты, например, Бертольт Брехт[192]192
  См.: Lehnert Н. Bert Brecht und Thomas Mann im Streit fiber Deutschland // Hermann Kurzke (Hrsg.). Stationen der Thomas-Mann-Forschung. Wurzburg: Konigshausen + Neumann, 1985.


[Закрыть]. Словосочетание «социалистическая демократия», которое Томас Манн употребил в положительном смысле, прочно входило в советский идейный арсенал. Направление, которое он предсказал для послевоенной Европы, ассоциировалось в широких кругах США с Советским Союзом.

В 1944 году Томас Манн размышляет об СССР и его идеологии в основном в связи с будущим Германии. Он по-прежнему надеется на примирение демократии и социализма в виде мирного альянса Москвы и западных держав. Ситуация на фронтах все чаще опровергала эту идеалистическую картину. Чем дальше на Запад продвигалась Красная армия, тем сильнее становилось беспокойство – в том числе Томаса Манна – насчет истинных намерений Сталина. Подобно многим либеральным интеллектуалам, писатель симпатизировал коммунистическим идеям, но их воплощение предпочел бы наблюдать с безопасной дистанции. К этому беспокойству примешивались опасения, что Советы вывернут наизнанку немецкий патриотизм и поставят его себе на службу.

Запись в дневнике от 20 января 1944 свидетельствует об уверенности Томаса Манна в будущем «национал-демократическом рейхе» в связке с Советским Союзом; «…а нам здесь, – скептически добавлял он, – будет нечего “воспитывать”»[193]193
  Tb. 1944–1946. S. 12.


[Закрыть]. Неясно, имел ли он в виду американцев (отождествляя себя с ними) или немецкую эмиграцию в США. 27 июля он отметил, что подозревает наличие некоей договоренности между СССР и Германией, так как на Востоке Вермахт воюет якобы без такого фанатического упорства, как на Западе. До этих пор он, Томас Манн, сомневался в правдоподобии умеренного советского плана по будущему Германии. Но немцы, по его мнению, были бы готовы броситься в объятия Советов, поскольку это их единственный выход. Однако их едва ли кто-то будет спрашивать[194]194
  Ibid. S. 82.


[Закрыть].

Трудно понять, какова была позиция Томаса Манна в принципиальном вопросе о «революционности» прихода к власти национал-социалистов. В 1933 году он полагал, что «эта революция» слишком исполнена ненависти и кровожадности и – читай – поэтому как бы не заслуживает такого имени. В 1939 году он писал, что «в Германии состоялась радикальная революция», которая денационализировала страну. В 1942 году он говорил радиослушателям, что приход Гитлера к власти «меньше всего заслуживает названия революции» и ставил в пример то, что состоялось в 1917 году в России. 17 июля 1944 года он записал в дневнике: «Нельзя забывать и замалчивать, что национал-социализм был исполненной энтузиазма, пламенной революцией, немецким народным движением с поразительной душевной затратой веры и восторга»[195]195
  Ibid. S. 74.


[Закрыть].

Его подозрение, что между Гитлером и Сталиным существует тайная договореность, не подтвердилось. 21 августа 1944 года он отметил, что на Востоке Вермахт сопротивляется лучше, а на Западе поддается, чтобы ни в коем случае «не допустить Советы в качестве завоевателей или хотя бы оккупантов». 30 октября он записал, что отношения между СССР и Западом на глазах ухудшаются, и высказал новое подозрение: «Сталин, кажется, ведет дело к революции в Германии, с последующим союзом…»[196]196
  Ibid. S.91, 119.


[Закрыть]

Статус и реноме Томаса Манна сделали его одной из центральных фигур в глазах различных групп немецкой эмиграции и – помимо его воли – участником сложной геополитической игры. Его запись в дневнике 2 ноября 1943 года подводит черту под многочисленными просьбами и инициативами эмигрантов: «В продолжение вечера много о моей роли вождя в Германии, от которой сохрани меня боже». В июне 1944 года он получил американское гражданство.

Государственный департамент США и службы безопасности регулярно получали информацию о деятельности Томаса Манна. ФБР было известно, что прокоммунистическое временное правительство в изгнании, находившееся в Москве, собиралось предложить ему пост министра образования[197]197
  Stephan A. Im Visier der FBI. S. 117.


[Закрыть]. Американцы, со своей стороны, также намеревались использовать его для своих целей. 8 декабря 1944 года два сотрудника военной разведки ОСС нанесли ему визит. В дневнике Томаса Манна он не упоминается ни единым словом. В непринужденной обстановке, за кофе, они задали писателю восемнадцать вопросов о политике, в частности о том, как он представляет себе будущее Германии.

Касательно вопроса номер 16 служащий ОСС написал в отчете для своего начальства:

О советской политике в отношении Германии г-н Манн сказал следующее: «Сталин не стремится коммунизировать Германию». В Европе Сталин желает иметь дружественные правительства, которые не обязательно должны быть коммунистическими. «Сталин боится коммунистической Германии из-за конкуренции, – сказал он со смехом. – Немцы строили бы коммунизм основательнее, чем Россия». / «Россия работает в двух направлениях: если бы между Востоком и Западом дошло до разрыва, то Россия стала бы использовать сильную Германию против Запада; но если бы Англия, Соединенные Штаты и Россия оставались в союзе, то ситуация выглядела бы иначе и Сталин не стал бы работать с Германией». Г-н Манн повторил это высказывание, чтобы быть уверенным, что я его понял.

По вопросу номер 7 в отчете сотрудника ОСС сказано: «Что касается новой Германии, то он высказался за «демократическую социалистическую республику». Веймарской республике, по его мнению, не доставало «энергии и готовности защищать себя». «Давать свободу врагам свободы значит неправильно ее понимать». Новой республике будут нужны «авторитет и достоинство»[198]198
  Ibid. S. 557 bis 563.


[Закрыть].

Ответ на вопрос номер 7 в основном повторял заявление писателя газете «Цинциннати пост», сделанное в ноябре 1943 года. Трудно предположить, чтобы сотрудник ОСС понял словосочетание «демократическая социалистическая республика» в том же смысле, в каком Томас Манн его употребил. Недоверие же к советскому плану устройства Германии писатель, возможно, преодолел – если исходить из того, что он не лукавил перед сотрудником разведки. Его обоснование мнимого сталинского запроса на дружественные, но необязательно коммунистические правительства звучит скорее уклончиво, нежели искренне.

В резюме беседы, составленном на основе отчета обоих сотрудников ОСС, особо были отражены только четыре пункта. Ни один из них не касался соображений Томаса Манна о Сталине, Советском Союзе и коммунизме. Резюме было отправлено в Вашингтон начальнику ОСС Уильяму Доновану[199]199
  Ibid. S. 120.


[Закрыть].

Советы уже давно внимательно и тактично курировали Томаса Манна. Они снисходительно относились к его политическим «промахам», так как он был для них исключительно ценен в качестве симпатизанта со связями в высших кругах американского общества. Американская сторона, судя по всему, занесла его в некий резервный список на случай надобности в будущей большой игре за Германию и Европу. За его контактами с партиями и группировками внутри эмиграции она наблюдала весьма интенсивно. Как эксперт в вопросах политики он интересовал ее очень мало. В меморандуме компетентного отдела ОСС, изготовленном двумя годами раньше, в августе 1942 года, было с солдатской прямотой указано: «В отношении политики он – дитя»[200]200
  Ibid.


[Закрыть]. Такое же впечатление знаменитый писатель производил и на свою приятельницу Агнес Майер. В апреле 1942 года она писала ему: «Касательно всех жизненных вопросов Вы, дорогой друг, – простите – дитя»[201]201
  ТМ-АЕМ. S. 268 f.


[Закрыть]. Из письма видно, что под жизненными вопросами она подразумевала прежде всего политику.

Томас Манн следил за продвижением союзных войск и регистрировал в дневнике взятие каждого крупного германского города. Приближался конец войны, а его мечта о союзе демократии и социализма была далека от реальности. Смерть почитаемого им Рузвельта 12 апреля 1945 года усилила его пессимистические предчувствия. «Америка больше не будет той, в которую мы приехали, – записал он 16 апреля. – Не будет официальной приветливости». За несколько дней до капитуляции Третьего рейха он беспокоился о предстоящем конфликте между союзниками из-за восстановления Германии. Он почти не сомневался, что уже близка новая война на уничтожение[202]202
  Tb. 1944–1946. S. 189, 196, 197.


[Закрыть].

8 мая Вермахт сложил оружие. «Необычный и утомительный день, – значится в дневнике Томаса Манна. – Вечером французское] шампанское в честь празднования VE-day»[203]203
  Ibid. S. 201.


[Закрыть].

Чтобы осознать масштаб нацистских преступлений и однозначно поставить вопрос о моральной ответственности за них, немцам потребовалось несколько десятилетий. Томасу Манну суждено было стать одним из тех, кто стоял у истоков этого долгого процесса. Но ему, по крайней мере, посчастливилось дожить до освобождения своей страны от гитлеровской диктатуры. Иной была ситуация русских эмигрантов. Их страна по-прежнему находилась под властью сталинской диктатуры, международный престиж которой к тому же невероятно вырос из-за победы над Гитлером. Русская эмиграция была расколота, как и в начале войны. Одна ее часть повернулась лицом к СССР. Некоторые известные ее представители, как, например, Николай Бердяев, агитировали за «возвращение» (сам он, впрочем, остался в Париже). Другая часть – к примеру, писатель Борис Зайцев – отказывалась признать в Советском Союзе «Россию» и присоединиться к победному восторгу. Прочие, которых было большинство, держались от политики в стороне и боролись за выживание.

На этом фоне личность Ивана Шмелева как писателя можно назвать символической. В 1947 году советское радио распространило на него публичный донос. Во время немецкой оккупации он работал в парижской русскоязычной газете, и советский источник назвал его коллаборционистом и фашистом. В послевоенной Франции это было тяжкое обвинение. Шмелев ответил обвинителям:

Фашистом я никогда не был и сочувствия фашизму не проявлял никогда. <…> Для сотен тысяч русских людей, пригнанных немцами в Европу, не было русской газеты. <…> Я решил – печататься для них. Говорить то, что я говорил всегда, – о России, о ее величии, о ее материальном и душевно-духовном богатстве. Немцы – и не они одни – искажали подлинный лик России. Писали, что Россия – «историческое недоразумение», ни истории, ни культуры, великая степь – и в ней дикари. Немцы показывали этих «дикарей», возя русских пленных и пригнанных, стойком на камионах, по Берлину, одев в отрепья… – «смотрите дикарей! Мы несем им культуру!..» Это было. Было и многое другое, куда страшней. О сем дошло и до русского Парижа. Оставить без ответа эту ложь?[204]204
  Шмелев И. С. Душа Родины. С. 321.


[Закрыть]

Символическое значение личности Шмелева состоит в том, что в оккупированном Париже он, сообразно своим возможностям, работал против нацистской идеологии и при этом ни на йоту не отступил от антисоветских убеждений. Он защищал образ своей, исторической России от обоих «враждующих братьев». Его пример наглядно показывал многим колеблющимся эмигрантам, что ненависть к Гитлеру совсем не обязательно означала симпатию к Сталину.

По Ялтинским соглашениям советские военнопленные и перемещенные лица, находившиеся под контролем западных союзников, подлежали передаче советским властям. Не желавших возвращаться британская и американская администрации выдавали принудительно. Джордж Кеннан, один из архитекторов холодной войны, служивший тогда советником посольства США в Москве, позже заявлял, что ни у него, ни у его коллег не было никаких иллюзий насчет дальнейшей судьбы этих людей. Намерения западных правительств внушали ему «стыд и ужас»[205]205
  Tolstoy N. Die Verratenen von Jalta. S. 116 f.


[Закрыть]. Насильственные выдачи продолжались вплоть до 1947 года.

Шмелев умер в 1950 году в православном монастыре в Бюсси-ан-От, в 150 километрах от Парижа. В СССР большинство его произведений было запрещено до конца восьмидесятых годов.