Текст книги "«Я не попутчик…». Томас Манн и Советский Союз"
Автор книги: Томас Манн
Соавторы: Алексей Баскаков
Жанр:
Биографии и мемуары
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)
Резкий по тону комментарий Томаса Манна касался не только поведения демократий в Судетском кризисе. Он клеймил их моральную несостоятельность и в общеполитическом контексте. Европа, как он подчеркивал, отнюдь не желала свержения Гитлера – к великому разочарованию немецкой эмиграции. Она договорилась с нацистами для собственного удобства[133]133
Ibid. S. 832, 831 f.
[Закрыть]. Эти упреки Западу трагически перекликаются с публицистическими протестами Шмелева. Томасу Манну пришлось столкнуться с ними два раза: при чтении «Солнца мертвых», где Шмелев обвинял Европу в увлеченном созерцании большевицкого террора, и в связи с продажей большевиками награбленных русских ценностей. Доброжелательная снисходительность европейских элит к советскому режиму была одним из лейтмотивов публицистики Шмелева[134]134
См. Шмелев И. С. Душа Родины. Сборник статей от 1924–1950 гг. Париж: Русский научный институт, 1967. С. 142, 150, 158, 216, 235.
[Закрыть].
Вскоре еще один московский корреспондент братьев Манн, влиятельный функционер Михаил Кольцов, стал жертвой «чистки». В декабре 1938 года он был арестован по обвинению в шпионаже и в 1940 году расстрелян.
В начале 1939 года Томас Манн получил телеграмму от газеты «Правда» с просьбой написать о Ленине. 21 января отмечалась очередная годовщина со дня его смерти. Томас Манн любил высказываться по случаю юбилеев и памятных дат. Еще в 1924 году он посвятил Ленину краткую заметку, из которой трудно было заключить, критикует он «вождя» или, напротив, отмечает его заслуги. Просьбу газеты «Правда» он, однако, не выполнил.
Вермахт вступил в Чехословакию 15 марта 1939 года. 16 и 17 марта германский посол в Москве граф фон дер Шуленбург официально известил советское правительство о вхождении Чехии в состав Германской империи. 20 марта «Известия» опубликовали ноту советского наркома иностранных дел Максима Литвинова, в которой этот акт был объявлен незаконным. На нейтральном дипломатическом языке Литвинов назвал его нарушением международного права и системы безопасности в Европе. Томас Манн нашел эту ноту превосходной[135]135
Tb. 1937–1939. S. 377 (20.03.1939).
[Закрыть].
17 марта в интервью газете «Сент Луис диспетч» он высказался о возможности будущей связи или даже союза Германии и СССР. «Он ясно дал понять, – комментировал журналист, – что это ему бы не понравилось, но указал на внешнее сходство обеих систем, которое могло бы привести к такому событию»[136]136
Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 244.
[Закрыть]. 3 мая 1939 года это предположение писателя частично подтвердилось: Литвинов неожиданно передал свою должность наркома иностранных дел Вячеславу Молотову. Поскольку отставка наркома не завершилась традиционными для советской практики разоблачением и арестом, наблюдателям было ясно, что ее причины лежали за пределами внутрипартийных интриг. Литвинов был евреем по происхождению, и его отставка должна была стать дипломатичным сигналом Гитлеру. Томас Манн записал в тот же день в дневнике: «Снятие Литвинова как радиослух. Мрачные перспективы, возможное преемство большевицкого крыла в Германии с Гиммлером и альянс с Россией»[137]137
Tb. 1937–1939. S. 402.
[Закрыть].
С 9 по 11 мая 1939 года в Нью-Йорке состоялся Всемирный писательский конгресс с участием, помимо прочих, Эриха Марии Ремарка, Арнольда Цвейга, Альфреда Дёблина, Оскара Марии Графа и Клауса Манна. Томас Манн выступил на конгрессе с речью, в которой отрекся от заблуждения своей юности, каковое гласило, что культура аполитична. «Я признаю, – говорил он, – что культура в опасности, если у нее отсутствуют инстинкт и желание понять политику. <…> вся музыка Германии, все ее достижения в интеллектуальной области не смогли уберечь ее от самого низменного преклонения перед насилием и варварством, которые угрожают основам западной цивилизации»[138]138
Ibid. S. 897.
[Закрыть].
Под этой речью Томаса Манна компетентные лица в Москве, надо думать, подписались бы с радостью и без оговорок. Писатель выступал за активные действия интеллектуалов против национал-социализма и при этом подчеркивал, что, вопреки мнению многих американцев, именно он, а не большевизм, угрожает западной цивилизации. Комментарий самого Томаса Манна звучал так: «Моя речь на конгрессе – единственная серьезная»[139]139
Ibid. S. 404.
[Закрыть].
17 мая Томас Манн посетил советский павильон на недавно открытой Всемирной выставке в Нью-Йорке. Писателя курировал Константин Уманский, за неделю до этого назначенный полномочным представителем СССР в США. До 1936 года он заведовал отделом печати и информации народного комиссариата иностранных дел и знал тонкости работы с «буржуазными» интеллектуалами не понаслышке. В 1934 году он был доверенным переводчиком во время разговора Сталина с Гербертом Уэллсом. На следующий день у Томаса Манна взял интервью корреспондент агенства ТАСС. Сам он посвятил обоим этим событиям всего несколько скупых строк в дневнике. Полностью его высказывание о советской экспозиции, со ссылкой на ТАСС, было приведено в газете «Заря Востока» от 21 мая 1939 года:
Советский павильон производит прекрасное впечатление. Я считаю его одним из самых красивых зданий на выставке. Экспонаты, выставленные в павильоне, создали у меня полное впечатление о том, что такое сегодняшняя Россия. Меня особенно заинтересовал отдел печати, науки и литературы. Я всегда любил и восхищался [sic!] русской литературой. В годы юности на меня огромное впечатление произвели произведения классиков русской литературы: Пушкина, Гоголя, Тургенева, Толстого и Достоевского. Я отмечаю с большим удовлетворением, что советское правительство с большой любовью переиздает произведения русских классиков огромными тиражами. Я весьма рад и польщен тем, что вижу здесь и мои работы, прекрасно изданные в СССР[140]140
РГАЛИ. Ф. 1397. Оп. 1. Ед. хр. 644.
[Закрыть].
Время от времени Томас Манн оправдывал надежды, которые на него возлагали Советы. Его впечатления, переданные здесь бесцветным канцелярским языком, были исключительно ценны для имиджа Советского Союза. Знаменитый «буржуазный» писатель транслировал мысль, что большевицкое государство – в противоположность устоявшемуся в Америке стереотипу – не враждебно культуре. Около десяти дней назад он фактически заявил, что немецкая культура пала жертвой национал-социализма, который угрожает и самим основам западной цивилизации. Выдержки из его речи на писательском конгрессе были опубликованы 19 июня в московской «Литературной газете».
28 июня Тимофей Рокотов писал Генриху Манну: «Мы давно не имели от Вас никаких известий. Мы знаем о Вашей поездке в США и с большим удовлетворением читали отчет о Вашем мужественном выступлении в защиту мира и демократии»[141]141
РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 12. Ед. хр. 101.
[Закрыть]. По всей видимости, имела место ошибка в передаче данных, так как Генрих Манн не был в Америке в 1939 году. Комплимент заместителя редактора «Интернациональной литературы» мог относиться только к Томасу Манну. Досадное недоразумение было скоро замечено и устранено: в черновике письма Рокотова предложение о поездке в США вычеркнуто.
Следующая речь Томаса Манна неожиданно вызвала конфликт в рядах его коммунистических кураторов. Он выступил с ней 29 мая 1939 года в колледже Хобарта в городе Женева, штат Нью-Йорк. Коммунизм и его производные он толковал в том же русле, что и в своих недавних публицистических работах, прежде всего в докладе «О грядущей победе демократии». Соответственно, он снова призывал «буржуазный мир» не искать в национал-социализме защиту от большевизма. Оба этих строя, по его словам, – только враждующие братья. Затем писатель непосредственно цитировал из своего доклада: немецкий брат в общем всему научился у другого брата, но только не «моральному аспекту». Понятие социализма Томас Манн, как обычно, наполнял далеким от его теории и практики, идеализированным содержанием[142]142
Das Problem der Freiheit // GW. XI. S. 964 bis 968.
[Закрыть].
Обзор этой – в сущности, типичной – речи Томаса Манна появился в газете «Нью-Йорк тайме» и привлек к себе внимание верных, но недостаточно гибких коммунистических деятелей. Они не постигли хитросплетений манновской «диалектики» и, не посоветовавшись с высшим начальством, атаковали писателя. Агентство новостей Коминтерна в Цюрихе «Рунаг» распространило о нем крайне негативный комментарий. Соответствующее отношение было высказано и в социал-демократическом журнале «Нойер форвертс», с главным редактором которого Фридрихом Штампфером Томас Манн был знаком лично. Инвективу агентства «Рунаг» писатель отметил в дневнике 1 июля 1939 года. В ситуацию срочно вмешался Вальтер Ульбрихт, ответственный функционер германской компартии (КПГ), лучше разбиравшийся в приоритетах политики, нежели его не по чину ревностные товарищи. 2 июля он писал генеральному секретарю Коминтерна Георгию Димитрову:
Речь Томаса Манна в Нью-Йорке, в которой он в некоторых местах приравнивал фашизм к большевизму, вызвала споры, в которые, по моему мнению, следует вмешаться.
В «Рунаге» № 137 Томас Манн обозначен как реакционный невежда и купленный крупным капиталом элемент. По моему мнению, высказываться по такому вопросу – не дело «Рунага». Наличествующее высказывание я, однако, рассматриваю как провокацию.
В номере «Нойер форвертс», который я сегодня получил, Штампфер пишет об этом статью, в которой использует заметку «Рунага», чтобы изолировать КПГ и помешать нашим отношениям с интеллигенцией.
Предлагаю:
1) расследовать кто автор этой заметки в «Рунаге», каковы были мотивы опубликования этой заметки и кто допустил это опубликование.
2) Разрешить ЦК КПГ написать письмо Томасу Манну, в котором дезавуируются содержащиеся в «Рунаге» оскорбления. В этом письме следовало бы сослаться на общую цель борьбы против фашизма, на прогрессивную деятельность Томаса Манна и прогрессивных представителей немецкой интеллигенции. Следовало бы сказать, что, разумеется, перед лицом сложных вопросов антифашистской борьбы по некоторым проблемам есть различные мнения, по которым необходим деловой обмен мнениями. В этой связи следовало бы сказать, почему мы придерживаемся мнения, что определенные формулировки в его речи не поддерживают антифашистскую борьбу, а способны помешать единению антифашистских сил. Письмо должно быть выдержано в дружественном тоне и не углубляться в детали[143]143
РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 293. Д. 158. В оригинале на немецком языке. Стиль и пунктуация оригинала по возможности сохранены.
[Закрыть].
Это послание будущего главы ГДР снабжено грифом «секретно». Оно представляет собой не что иное, как резюме стратегии, согласно которой Советы с 1933 года последовательно работали с Томасом Манном. Его качество «прогрессивного» интеллектуала и антифашиста имело для них абсолютный приоритет. Поэтому с его идеологическими промахами полагалось всегда обращаться тактично и снисходительно. Нарушитель этого правила навлекал на себя подозрение в провокаторстве со всеми вытекающими последствиями. Социал-демократы рассматривались как враги и конкуренты. Депеша Ульбрихта достигла цели, ибо уже через две недели Томас Манн записал в дневнике: «Вчера забавное письмо от Эрики: московское возмущение цюрихскими нападками на меня»[144]144
Tb. 1937–1939. S. 435 (15.07.1939).
[Закрыть].
Очередной корреспондент братьев Манн Тимофей Рокотов через несколько лет ушел в небытие. В 1941 году он был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности и в 1945-м расстрелян.
В конце лета 1939 года Томас Манн снова отправился в Европу. О предстоявшем подписании советско-германского пакта он узнал 22 августа в Лондоне. На следующий день он записал: «Мои сомнения, что дойдет до войны, остаются в силе. <…> Но привести в замешательство моральные фронты удалось, совместные действия социализма и демократии как не только консервативного мира свободы предотвращены» [145]145
Ibid. S. 456.
[Закрыть]. Формулировка Клауса Манна обрисовывала проблему, которую пакт создал для немецкой эмиграции: ^Моральный шок альянса между Сталиным и Гитлером длительнее и глубже, чем казалось в первый момент… Политически – со стороны Сталина – возможно, очень умно. (Со стороны Гитлера: акт отчаяния, поданный как “триумф”.) Идеологически убийственно. На какой платформе нам теперь бороться?»[146]146
Mann К. Tagebücher 1938 bis 1939. S. 128 f.
[Закрыть]
1 сентября, в день начала Второй мировой войны, «Правда» опубликовала большую речь по вопросам внешней политики, с которой накануне выступил Молотов. В ней подчеркивалось, что договор между СССР и Германией положил конец вражде между ними и устранил угрозу войны. Томасу Манну заявление Молотова (под словом statement он, вероятно, имел в виду отрывок из данной речи) представилось «весьма убедительным»[147]147
Tb. 1937–1939. S. 463.
[Закрыть]. Между тем тон советской пропаганды изменился с молниеносной быстротой. О «фашистах» больше не говорилось ни слова. Информация о германских войсках и их продвижении подавалась в кратком виде и нейтральном ключе. Томас Манн записал 11 сентября: «В Германии состоялась радикальная революция, которая, при “национальном” аллюре, по всем устоявшимся понятиям о немецком народе полностью де-национализировала страну. Нацистский большевизм ничего общего не имеет с немецким народом. Новое варварство очень естественно нашло связь с казалось бы противоположной Россией»[148]148
Ibid. S. 469.
[Закрыть]. Мысль или хотя бы предположение, что советский большевизм имеет, может быть, еще меньше общего с русским народом, чем – якобы – его нацистский брат с немецким, были Томасу Манну совершенно чужды.
В состояние шока и депрессии немецкую эмиграцию повергло вступление Красной армии в Польшу 17 сентября 1939 года. Платформа борьбы с нацизмом, казалось, была окончательно выбита у нее из-под ног. Альянс двух «враждующих братьев» отрицательно повлиял и на сотрудничество Советского Союза с Томасом Манном: его качество «прогрессивного» интеллектуала и антифашиста перестало быть востребованным.
1939–1945
«Примирение демократии и социализма»? Вторая мировая война
Почти 25 лет русское изгнание мечтало о том, чтобы, случилось хоть что-нибудь, что уничтожило бы большевиков – например, славная кровавая война. И вот теперь этот трагический фарс. Мое глубокое желание, чтобы Россия, несмотря ни на что, разбила или лучше полностью уничтожила Германию, <…> означает ставить телегу впереди лошади, но лошадь настолько отвратительна, что я все-таки предпочту это.
В середине сентября 1939 года Томас Манн вернулся в США. Склонный к страхам и депрессии, он старался время от времени поддерживать «тонус» оптимистическими фразами в дневнике. О дальнейшем развитии событий в политике он ежедневно строил домыслы. Объяснение, казалось бы, абсурдного боевого братства Сталина и Гитлера он надеялся найти в философии и публицистике. 19 сентября он читал работу Николая Бердяева «Смысл и судьба русского коммунизма», через два дня книгу Вальтера Шубарта «Европа и душа Востока». 8 октября он пролистал биографию Сталина, написанную Борисом Сувариным.
Томас Манн читал подобную литературу, как правило, селективно и поверхностно, но названные книги и по определению не могли дать ответов на волновавший его вопрос. Из работы русского философа-эмигранта Бердяева он мог вынести только подтверждение теории, сторонником которой он сам в той или иной степени был с двадцатых годов: Бердяев выводил коммунизм в России из общего хода русской истории. В книге немецкого философа-эмигранта Шубарта рассматривалось «противоречие между западным и восточным человеком» на культурно-историческом и религиозном материале. Томас Манн отметил в ней только один мотив: «ненависть к немцам». Вероятно, он имел в виду название одной из глав: «Ненависть к немцам как культурный вопрос Европы». Сочинение французского коммуниста-антисталинца Суварина также не проливало свет на тайные причины советско-германского союза. К тому же Томас Манн читал его в переводе на английский язык, которым владел недостаточно[150]150
Berdiajew N. Sinn und Schicksal des russischen Kommunismus. Ein Beitrag zur Psychologie und Soziologie des russischen Kommunismus / Deutsch hrsg. von I. Schnor. Luzern: Vita nova 1937. Schubart W. Europa und die Seele des Ostens. Luzern: Vita nova, 1938. (Cm. S. 9, 229); Souvarine B. Stalin. A Critical Survey of Bolshevism. New York: Alliance Book Corporation, 1939.
[Закрыть].
Вальтер Шубарт, русофил, критически относившийся к Советскому Союзу, был арестован Советами в 1941 году в Риге и через год умер в советском лагере для военнопленных.
С началом войны советскому руководству пришлось сместить акценты в пропаганде. Необходимо было правдоподобно обосновать неожиданную для многих смену курса. Задача не была простой, но на вооружении Советов состояло исключительно гибкое марксистское учение, а также большое число их приверженцев на Западе, в частности в рядах так называемой Германо-Американской писательской ассоциации (German-American Writers Association). 15 октября 1939 года Томас Манн узнал о политически мотивированных спорах в этом объединении, которым руководил Оскар Мария Граф. «Американские коммунисты, – записал Томас Манн, – за подобие Мюнхенского мира на основе раздела Польши. Надо их избегать»[151]151
Tb. 1937–1939. S. 489.
[Закрыть].
Серьезный внутренний конфликт, вызванный этими коммунистами, не заставил себя ждать. 31 октября Молотов выступил с докладом на внеочередной сессии Верховного совета СССР. Одним из его главных тезисов была «империалистическая агрессивность» Англии и Франции в борьбе против Германии. Верные западные партийцы поняли директиву и принялись за агитационную работу. Их деятельность в рамках Германо-Американской писательской ассоциации вызвала ряд полемических выпадов против этого объединения, в частности заявление, что в его Нью-Йоркском отделе сидит агентура Сталина. Томас Манн был вынужден ответить: ему неизвестно, чтобы кто-либо из членов этого отдела высказывался в духе актуальной советской политики, то есть характеризовал СССР и Германию как миролюбивые державы, а Англию и Францию как виновников войны. Но если бы такая «провокационная манифестация» случилась, то он, Томас Манн, сложил бы с себя звание почетного президента и вышел бы из союза[152]152
Вг. 1937–1947. S. 122.
[Закрыть].
В ноябре 1939 года в бюллетене Лиги американских писателей {League of American Writers) вышла просоветская статья о положении во Франции. Томас Манн, бывший почетным президентом также и этой организации, написал письмо в ее президиум. В нем говорилось, что статья доказывает зависимость международного коммунизма от советской политики, она служит не целям «деловой информации, а является актом сталинистского военного саботажа, политическим боевым действием против демократий в пользу Гитлера и Сталина». В заключение он заявлял, что отказывается от звания почетного президента Лиги[153]153
Ibid. S. 125 bis 127.
[Закрыть]. Несмотря на корректный тон, письмо в целом было непривычно раздраженным. Писатель впервые в официальном документе ставил Гитлера и Сталина на одну ступень.
Сдержанная симпатия Томаса Манна к СССР опустилась до своей низшей точки в начале декабря 1939 года, когда Советы напали на Финляндию. Единственной нитью, еще связывавшей его с государством Ленина и Сталина, был журнал «Интернациональная литература», который ему регулярно присылали из Москвы. Последний месяц года писатель провел в подавленном настроении. Его краткие, поверхностно безучастные комментарии к ходу войны – в частности, к акциям Советского Союза – свидетельствуют о растерянности и замешательстве. 31 декабря 1939 года он записал: «Подробнее о новогоднем обращении Гитлера: тот говорил, что слом государственных суверенитетов необходим, а постоянной угрозе человечеству со стороны Англии должен быть положен конец. <…> “Новый мир, социалистический”. Убогий, убогий человек»[154]154
Tb. 1937–1939. S.517.
[Закрыть]. Популярный миф социализма вдохновлял представителей казалось бы самых разных мировоззрений: и Сталина, и Гитлера – и подобных Томасу Манну либеральных интеллектуалов. Писатель – судя по его реакции – был оскорблен, услышав из уст нацистского вождя выражение столь близкой ему идеи. Гитлер, предсказывающий образ «нового, социалистического» мира, представился ему «убогим» шарлатаном.
В 1940 году тональность манновских комментариев к советской политике не изменилась. Время от времени он измышлял умозрительные конструкции, в которых Советскому Союзу, как правило, отводилась негативная роль[155]155
Tb. 1940–1943. S. 38, 39, 46, 60.
[Закрыть]. В марте перед Красной армией капитулировала Финляндия. В апреле Вермахт занял Данию и Норвегию, в мае пришла очередь Нидерландов и Бельгии. 7 июня 1940 года – Вермахт в это время наступал на Париж – нью-йоркский немецкоязычный журнал «Ауфбау» опубликовал интервью с Томасом Манном. В его вводной части сотрудник журнала писал, что пакт между Гитлером и Сталиным по-прежнему беспокоит и возмущает писателя. По словам Томаса Манна, принципиальное различие между большевизмом и демократией трудно переоценить, однако же было бы неправильно вину за начало войны возлагать на одного Сталина. Гитлер уже давно готовился к ней. Сравнение морального уровня коммунизма и фашизма всегда будет не в пользу последнего. Но в вопросе отрицания свободы между ними нет никакого различия[156]156
Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 258.
[Закрыть]. Таким образом, Томас Манн с небольшими вариациями повторял главный тезис доклада «О грядущей победе демократии». Политическую личность Сталина он не критиковал.
14 июня 1940 года Вермахт вступил в Париж. 16 июня Томас Манн записал, что больше не верит в Америку: она «подорвана, парализована и перезрела, как и прочая так называемая цивилизация». Через девять дней, вскоре после Компьеньского перемирия, он мрачно повторил: «От Америки ждать нечего. <…> Куда обратиться?» 25 июня он отметил получение письма от философа Эрнста Блоха. Тот надеялся на Советский Союз и США и считал, что «гротескный “пакт о ненападении” явно слабеет»[157]157
Tb. 1940–1943. S. 98, 104, 106.
[Закрыть]. Иной раз Томас Манн все же спекулировал на тему возможного скорого конфликта между Гитлером и Сталиным. Но в июле 1940 года были достигнуты новые советско-германские договоренности, и писатель принял их к сведению, как и раньше, с мнимым безучастием[158]158
Ibid. S. 102, 114, 115; Thomas Mann – Agnes E. Meyer. Briefwechsel 1937–1955. Frankfurt am Main: S. Fischer, 1992 [дальше как ТМ-АЕМ]. S. 291.
[Закрыть]. Отсутствие новостей о брате Генрихе и сыне Голо, находившихся во Франции, все более угнетало его.
В начале лета 1940 года Эрика Манн обратилась в Федеральное бюро расследований США с инициативой разоблачения нацистов в эмигрантской среде. ФБР не проявило к ней интереса, но завело на дочь Томаса Манна личное дело. С него – если не считать более ранних рутинных донесений в связи с визами и паспортами – начинается наблюдение за семьей Маннов со стороны американской службы безопасности[159]159
Stephan A. Im Visier der FBI. Deutsche Exilschriftsteller in den Akten amerika-nischer Geheimdienste. Stuttgart/Weimar: J. B. Metzler, 1995. S. 175 f.
[Закрыть]. Соответствующие инстанции Советского Союза уже задолго до этого начали отслеживать деятельность Генриха и Томаса Маннов.
Генриху Манну, его жене Нелли и племяннику Голо удалось вырваться из воюющей Европы. 13 октября они на греческом корабле прибыли из Лиссабона в Нью-Йорк. Трудовой договор с киноконцерном братьев Уорнер позволил брату Томаса Манна поселиться в Калифорнии и обеспечил ему один год безбедной жизни.
В период эскалации военных действий между Великобританией и Третьим рейхом СССР редко упоминается в дневнике Томаса Манна. В целом его размышления оставались пессимистическими, в речах и докладах он стремился побудить «парализованную» Америку к более активной борьбе против Гитлера. Перевыборы Рузвельта несколько оживили его надежды[160]160
Tb. 1940–1943. S. 175.
[Закрыть]. Свои обширные контакты писатель использовал для помощи обездоленным немецким беженцам, которые видели в нем своего уполномоченного представителя перед властями США.
Дневниковая запись от 21 декабря 1940 года звучит символическим итогом уходящего года: «Устал и измучен, как слишком часто. Пасмурные мысли о ходе войны, который, вероятно, будет сломлен страхом перед социализмом, также и перед социалистической Англией, вообще перед победой “левых” идей»[161]161
Ibid. S. 196.
[Закрыть]. От образа «устрем-леннного в будущее», идеализированного социализма он по-прежнему не хотел и не мог отказаться.
Мысли изгнанников были на родине. В Чикаго, в последний день 1940 года Томас Манн записал: «Новогодний ужин у Меди [дочь писателя. – А. Б.], муж которой вернулся. Шампанское. <…> Речь Гитлера, что Германия в будущем году победит». Первое января 1941 года в Грассе было отмечено в дневнике Бунина: «“Встречали” Новый год: по кусочку колбаски, серо-сиреневой, мерзкой, блюдечко слюнявых грибков с луком, по два кусочка жареного, страшно жесткого мяса <…>, две бутылки красного вина и бутылка самого дешевого асти. Слушали московское радио – как всегда хвастовство всяческим счастьем и трудолюбием “Советского Союза” и танцулька без конца»[162]162
Ibid. S. 201; Устами Буниных. Дневники. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1982. Т. 3. С. 77.
[Закрыть].
Почти угасшее благожелательное отношение Томаса Манна к СССР обрело новое качество в конце июня 1941 года. Еще в середине мая он строил догадки о сроках «явно предстоящего полного союза Гитлера со Сталиным». Новость от 21 июня застала его врасплох. «Вечерняя сенсация, – записал он. – Гитлер объявил войну России. Ошеломляющий, с непредсказуемыми последствиями, но в основном, пожалуй, отрадный поворот»[163]163
Tb. 1940–1943. S. 266, 283 f.
[Закрыть]. Генрих Манн, посетивший брата на следующий день, был от этого поворота в полном восторге. Мир его представлений, потрясенный предыдущими событиями, вернулся на круги своя. Советский Союз снова стал бастионом антифашистской борьбы и надеждой немецкой эмиграции, «противоестественный» советско-германский пакт разорвался. Оптимизм Томаса Манна был более сдержанным. Он был почти уверен в скором поражении Советского Союза[164]164
Ibid. S. 284.
[Закрыть].
После двухлетнего перерыва он сделал первый шаг в сторону Москвы и 27 июня телеграфировал по адресу ТАСС: «…немецкий народ должен наконец понять, что никогда не достигнет мира, пока этот давным давно потерявший всякую договороспособность авантюрист остается его вождем и господином. Он враг человечества и больше никто. Это знает каждый, и его попытка разыграть из себя спасителя цивилизации от большевизма постыдно провалилась»[165]165
Ibid. S. 1057.
[Закрыть]. Двусмысленность последнего предложения Томас Манн, очевидно, не заметил. Но адресату в Москве эта формулировка едва ли показалась удачной.
Гитлер – как всегда, с пафосом – обещал уничтожить большевизм, что вызвало немалое волнение среди русской эмиграции. Мнения расходились между двумя крайностями: одна часть эмиграции надеялась, что Гитлер действительно освободит их Отечество от коммунистического режима, другая опасалась, что победа немцев принесет с собой еще худшую оккупацию, чем власть большевиков. Шмелев и Ремизов, с которым Томас Манн познакомился в 1922 году, жили в большой нужде в оккупированном Париже. Алданов в 1940 году эмигрировал в США. Бунин находился во время войны в Грассе на юге Франции. Он метко сформулировал настроение эмиграции в дневниковой записи от 22 июня 1941 года: «Да, теперь действительно так: или пан или пропал»[166]166
Устами Буниных. Т. 3. С. 97.
[Закрыть].
Быстрое продвижение Вермахта вглубь территории СССР поначалу подтверждало прогноз Томаса Манна. 3 июля 1941 года он писал своей приятельнице Агнес Майер: «Я никогда не сомневался в том, что Россия будет побеждена, если возникнет война между ней и Германией, – что когда-то должно было произойти. Сталин получает то, что заслужил постыдным пактом 39 года <…>»[167]167
ТМ-АЕМ. S. 294.
[Закрыть] К осени 1941 года германское наступление замедлилось, и тон Томаса Манна изменился. 30 октября он заявил в интервью провинциальной американской газете, что «очень доволен героическим сопротивлением русских против тоталитарных сил тирании и разрушения»[168]168
Frage und Antwort. Interviews mit Thomas Mann 1909–1955. S. 262 f.
[Закрыть].
В контексте интервью (если условиться, что журналист корректно передал слова писателя) мысль Томаса Манна ясна: он имеет в виду сопротивление Красной армии германскому Вермахту. Но в широком контексте его высказывание звучит крайне неоднозначно. Так, например, для русских эмигрантов-антикоммунистов словосочетание «тоталитарные силы тирании и разрушения, против которых борются русские» должно было значить не что иное, как советский режим. Подобные неувязки ускользали от внимания Томаса Манна, который любого противника нацистской Германии воспринимал как союзника и протагониста.
Как и прежде, многие критические высказывания Томаса Манна о Германии помимо его воли можно было бы отнести прежде всего к СССР. К примеру, в том же интервью он заявил: «Учения христианства суть фундамент нашей цивилизации <…>, и тоталитарный отказ от христианских принципов с убийственной силой показывает, каким бы стал этот мир, если бы наши животные страсти не были обузданы»[169]169
Ibid. S. 263.
[Закрыть]. Едва ли он имел в виду атеистическое государство большевиков с его беспощадным террором против церкви и верующих. Из контекста интервью следует, что этим он обличал гитлеровский рейх. Подобных, если не еще более страшных сторон советской действительности он не видел. Или предпочитал не видеть, так как Советский Союз воевал против общего врага. К Сталину, как сказано в том же интервью, писатель, впрочем, не испытывал симпатии.
Осенью 1941 года закончился срок действия трудового договора между Генрихом Манном и киноконцерном братьев Уорнер. Материальное положение Генриха Манна радикально ухудшилось. Через посредство Германо-Американской писательской ассоциации были возобновлены его связи с Советским Союзом. Из Москвы вскоре пришла просьба прислать статью или очерк, на которую Генрих Манн ответил 1 октября 1941 года письмом к Бехеру. Он напомнил своему куратору об издательском договоре и о денежной задолженности со стороны издательства и сообщил, что советское консульство в Нью-Йорке готово посредничать в данном вопросе. Активное сотрудничество Генриха Манна с Советским Союзом было восстановлено.
Томас Манн тоже был озабочен материальным положением брата. Он вспомнил о своем знакомстве с советским послом Уманским и попросил того о финансовой поддержке Генриха Манна. Письмо было датировано 25 октября и застало Уманского за сборами: его полномочия заканчивались 5 ноября, и он должен был вернуться в Москву. Поэтому Томас Манн не получил ответа из посольства СССР, и его первый с середины 1939 года контакт с советским учреждением по воле случая остался безрезультатным.
В письме от 30 декабря 1941 года Томас Манн рекомендовал брату только что вышедшую «исключительно интересную книгу»[170]170
НМ-ТМ. S. 335 f.
[Закрыть]. Это была «Миссия в Москву» Джозефа Э. Дэвиса, который с 1937 по 1938 год служил послом США в Советском Союзе. Книга представляла собой собрание официальных донесений, аналитических записок и дневниковых записей.
За время своей службы в Москве посол проявил себя как искренний почитатель Сталина. Кажется, что советский диктатор оказывал некое магическое воздействие на западных интеллектуалов и политиков. Восхищение «вождем народов» во многом определяет тенденцию книги Дэвиса, вызвавшей интерес Томаса Манна. В выражениях, местами напоминающих «Москву 1937» Фейхтвангера, посол демонстрировал понимание сталинской революционной политики и возносил ее успехи. Он признавал, что Советский Союз, как и Германия, был тоталитарным государством, но подчеркивал различия между коммунизмом и национал-социализмом. Принципы первого, по мнению посла, совместимы с христианством. Результат советского эксперимента, если его теоретически проецировать на христианскую систему ценностей, был бы величайшим достижением христианства. Принципы же национал-социализма с ним несовместимы.[171]171
Davies J.E. Als USA-Botschafter in Moskau. Authentische und vertrauli-che Berichte fiber die Sowjet-Union bis Oktober 1941. Aus dem Amerikanischen von Elisabeth Rotten. Zurich: Steinberg Verlag, 1943. S. 147, 155, 215, 275 f, 342, 377.
[Закрыть]
Эта конструкция, вероятно, понравилась Томасу Манну. Составивший ее посол Соединенных Штатов предстает как личность далекая от реальности и незнакомая ни с основами христианства, ни с азами коммунизма. Более того: очевидно, он считал правдой все, что ему демонстрировали во время его вояжей по Советской стране. Конечно, ему было известно о жестоких репрессиях, но сам факт, что за выставочным фасадом огромная страна вообще существовала в каком-то другом измерении, в его понятия не укладывался. Веривший в искренность дипломатических улыбок, он не догадывался, что видит только то, что ему полагается видеть. Неизвестный московский студент, который десять лет назад, рискуя жизнью, положил записку в карман Стефана Цвейга, ответил бы на рассуждения Дэвиса горькой усмешкой.
