Текст книги "Разорванный круг"

Автор книги: Том Эгеланн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Когда я сажусь на край кровати, она наклоняется и жадно целует меня. Я чувствую себя глупым. Беспомощным. Я знаю, что мне надо делать. Но не делаю этого. Сижу неподвижно и заставляю ее страдать.

Впрочем, не очень сильно. Она открывает ящичек столика и вынимает четыре коротких шелковых шнура.

Нервно фыркает:

– Хочешь привязать меня?

Она пьяна. Безусловно, пьяна.

– Что это такое? – бормочу я.

Я правильно расслышал ее слова. Но не могу поверить.

– Привяжи меня!

Я смотрю на шнуры.

– Шокирован? – спрашивает она.

– Вовсе нет!

Как будто я в жизни ничем другим не занимался, кроме как привязывал женщин к кровати и потом любил их до безумия.

– Ты шокирован! Я же вижу!

– Вовсе нет! Я читал об этом!

– Не хочешь? Откажись, если не хочешь!

Конечно хочу. Я только не могу понять как. Она показывает мне, что надо делать. Я привязываю кисти и лодыжки к каждой из четырех стоек кровати. Она тяжело дышит. У каждого из нас свои желания.

Я никогда раньше не занимался сексом таким образом. Я человек не обидчивый. Но я всегда прямо приступал к делу.

Не очень уверенно я ложусь рядом с ней. Она уже изнемогает, когда мои пальцы прикасаются к ней.

Но тут появляется проблема. Я ведь никогда раньше так не делал. На ней все еще надеты трусики. А расставленные ноги крепко привязаны. Если я развяжу шнуры, магия исчезнет. Я мучительно думаю, как же мне разделаться с трусиками. Наконец я сдаюсь. Попросту сдвигаю их набок. И проблема решена.

Потом, когда мы, прижавшись друг к другу, лежим под периной, она спрашивает:

– Послушай, можно, я поеду с тобой? В Норвегию?

Она неправильно истолковывает мое молчание.

– Я вовсе не хочу тебе навязываться. Извини.

– Нет-нет-нет. Мне очень приятно слышать твои слова.

– У меня осталось несколько недель отпуска, – объясняет она. – Я подумала, это было бы здорово. Увидеть Норвегию. Вместе с тобой.

– Я еду домой завтра.

– Не важно. Если только ты хочешь.

– Конечно хочу.

В три часа ночи она меня будит.

– Ты хорошо его спрятал? – спрашивает она. Я не понимаю, о чем она говорит.

– Ларец! – объясняет она. – Я подумала кое о чем. О твоих словах. Надеюсь, он в надежном месте?

Я так устал, что в глазах у меня двоится. Две очаровательные сестрички Дианы.

– Хорошо, хорошо, – бормочу я.

– Ты не поверишь, насколько здорово они умеют все выяснять. Когда захотят. Против тебя задействован не кто попало.

– Почему ты это говоришь?

– Потому что хочу, чтобы ты знал: я на твоей стороне. Хотя работаю в СИС и все такое. Я думаю, что ты мне не доверяешь полностью. Но что бы ни случилось, я всегда буду на твоей стороне.

– Конечно, я тебе доверяю.

– Надеюсь. Но ты все равно не доверяй. Может быть, у меня в сумке есть микрофон. Или что-нибудь в этом роде. Поэтому никогда не рассказывай мне, где ты спрятал ларец. Хорошо?

– Он – мой друг. Ты его не знаешь. И я доверяю тебе, – шепчу я и отворачиваюсь. Она прислоняется ко мне. Ее груди прижимаются к чувствительной коже на спине. И вот так я засыпаю.

17.

Этого портье я еще не видел. Мужчина. Высокий блондин, похожий на арийского бога войны. Но когда открывает рот, раздается гнусавый голос со странными издевательскими интонациями. Кокетливо взглянув на меня, он сообщает, что я пользуюсь большой популярностью. Потом протягивает два сообщения. Телефакс и записку от королевы ночи Линды. Записка короткая и почти без орфографических ошибок. Звонила Джоселина де Витт.

Телефакс – письмо, написанное от руки на бланке Инспекции по охране памятников:

Бьорн! Пытался до тебя дозвониться. Какого ч… ты пропал?

Не могу поймать Грету. Sorry. Может быть, у нее есть родственники и она к ним уехала? Звякни мне, хорошо?

К.

В номере – все как было. Почти. Перед уходом я сунул зубочистку под крышку чемодана под кроватью. Так, на всякий случай. Для того, чтобы убедить самого себя в том, что я параноик и идиот. Сейчас зубочистка лежит на ковре.

В д у ше я смываю с себя запах Дианы.

Переодевшись, я решаю, прежде чем собирать вещи, позвонить Джоселине де Витт. Не потому, что я хочу с ней поговорить. А потому, что я вежливый молодой человек. И еще потому, что я – вынужден признать – любопытный.

Отвечает домоправительница. Хотя она закрыла трубку рукой, я слышу, как она рассказывает, что звонит джентльмен по поводу мистера Чарльза.

Джоселина де Витт снимает трубку другого аппарата. Я называю себя. Бьорн Белтэ. Археолог из Норвегии.

– Археолог? – восклицает она. – Понимаю. Это многое объясняет.

Голос у нее приятный и мягкий. Мне кажется, что он доносится из прошлого века.

– Что именно?

– Для Чарльза археология была самой жизнью. Хотя она стала и его… Это было давно. Двадцать лет назад.

Я почему-то сдерживаю себя.

– Не так уж и много де Виттов в Лондоне, – говорю я.

– Мой муж происходил из французского рода. Во время революции они сбежали в Англию. А в связи с чем вам был нужен Чарльз?

Я признался, что позвонил наудачу единственному человеку по фамилии де Витт, который был в телефонном справочнике Лондона.

– Конечно, мне стало ужасно интересно, – продолжает она. – Я стала гадать, что вам надо и кто вы. Вы меня извините, но Чарльз умер много лет тому назад. А чем могу помочь вам я?

Сейчас половина девятого. Через полтора часа за мной придут.

18.

Джоселина де Витт напоминает лебедя с длинной шеей и грациозными жестами. Интонации голоса усыпляющие, в них слышится звон хрусталя, шум охоты на лис, приближение вечера в прохладной тени беседки. Во взгляде ощущается одновременно веселая и сдержанная уверенность в себе. Все в ее облике свидетельствует о том, что ей никогда не приходилось подниматься в восемь утра, чтобы подложить кокс в печь. От этого особенно странно звучат сочные словечки, которые она периодически вставляет в свою утонченную речь.

Она управляет своей цветной толстушкой-домоправительницей быстрыми движениями пальцев. По-видимому, они создали свой особый условный язык. Именно так бывает с хозяевами и слугами, если они прожили вместе так долго, что стали единым целым. Домоправительница понимает, какой жест означает «Выматывайся из комнаты и закрой за собой дверь», какой: «Принеси банановый ликер» и какой: «Почему ты не угощаешь норвежца сигарой?».

Я никогда раньше здесь не бывал. Даже улица совсем другая, чем та, куда я приходил в гости к Чарльзу де Витту. Или к его призраку.

Мы входим в комнату с тяжелыми люстрами, арочными окнами, гобеленами и толстыми коврами, мебелью в стиле барокко, громадным камином и – бог ты мой! – еще и печкой в углу.

Миссис де Витт берет меня за руку и подводит к камину, который, по причине мании величия, вздумал изображать из себя слона.

– Вот он! – восклицает она. – Мой дорогой Чарльз и все остальные. Фото семьдесят третьего года.

Она повесила сильно увеличенную фотографию в рамке под стеклом на почетное место над камином. Краски выцвели. У мужчин длинные волосы, футболки самых невероятных цветов. Кажется, что эти люди смотрят на тебя из застывшего мгновения в прошлом.

Они собрались группой у раскопа. Кто-то опирается на лопату. Кто-то обвязал голову платком, чтобы не напекло.

Справа за Гретой стоит папа.

Грету трудно узнать. Она молода и привлекательна. Игрива. Глаза блестят. Она держит руки на животе. На отвале, возвышаясь над всеми остальными, царит Чарльз де Витт, скрестивший руки на груди. У него вид надсмотрщика на плантации, которому принадлежит вся эта проклятущая бригада. Значит, это все-таки он. Пожилой джентльмен обманул не меня. Он обманул свою жену.

Не знаю, какой секрет он скрывает. И зачем он притворился умершим. Или каким образом он ухитрился прожить, спрятавшись, все эти годы. Не будучи разоблаченным. В центре Лондона.

Мне страшно рассказывать ей правду.

Она ему надоела? Он сожительствовал с другой женщиной? Или встретил какого-то очаровательного мальчишку, перед которым не устоял? Может быть, обнаружил в Оксфорде в 1973 году вместе с папой и Ллилевортом нечто такое, что заставило его покинуть прежнюю жизнь?

Миссис де Витт приглашает меня в гостиную в стиле Людовика XVI. Мы садимся. Положив ногу на ногу. Тут, словно джинн из бутылки, возникает домоправительница с хрустальным графином.

– Чуть-чуть бананового ликера? – предлагает миссис де Витт.

Я вежливо киваю в знак согласия. Миссис де Витт отлично выдрессировала домоправительницу, и та никогда не смотрит прямо в лицо. Она разливает ликер по рюмкам, не поднимая глаз. Ликер наполняет рот сладостью.

– Чертовски хорошо! – причмокивает миссис де Витт. Вряд ли это ее первая рюмка за утро. – Так что же вы хотели у меня узнать? – спрашивает она и доверительно наклоняется ко мне.

– Я уже говорил, что я – археолог…

– А зачем вам Чарльз?

– Я сделал находку, которая требует некоторых изысканий. И в этой связи появилось имя вашего… покойного мужа.

Банановый ликер напоминает по вкусу сироп. Я сижу и чмокаю.

– Каким образом? – спрашивает она.

Мне в голову приходит, что я не представляю, как ей что бы то ни было объяснить. И меньше всего хочется сообщать о том, что ее муж благоденствует и по сей день. Я пытаюсь направить разговор в другую сторону:

– Вы говорили, что семья де Виттов бежала из Франции во время революции?

– Чарльз очень гордился своими предками. Замороженные французские лягушки! Они с криком о помощи ускользнули от гильотины. Семья выскочек, скажете вы! Но они же общались с королем и аристократами, в особенности женщины. Шлюхи высшего класса! И они драпанули через Канал. Прадед Чарльза основал адвокатскую контору «Барроу, Пратт & де Витт Лимитед». Дед и отец по очереди наследовали контору. Ожидалось, что Чарльз примет дела вслед за отцом. Чарльз был… хорошо воспитанным, как вы понимаете. Он начал учиться на юриста. Но набросился на археологию. Обратил его в другую веру профессор Майкл Мак-Маллин. Для семьи Чарльза это было скандалом. Окаянной революцией! Отец с ним не разговаривал много лет.

И только тогда, когда Чарльз стал профессором, отец пришел к нему. И поздравил. Но так никогда и не простил.

– И ваш муж умер в…

– Тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, – говорит она.

Ответ заставил меня похолодеть. Перед глазами возник выступ скалы. Трос. Узел.

Она не замечает моего волнения.

– Но скажите мне, пожалуйста, молодой человек, что вас интересует? – спрашивает она.

– Что вы знаете об обстоятельствах смерти вашего мужа? – запинаясь, говорю я.

– Они искали что-то вроде клада. Психи! Он все скрывал. Обычно он рассказывал о своей работе гораздо больше, чем мне хотелось бы слышать. О-о, как он мог надоедать мне своей болтовней! Вся эта академическая словесная моча! Но на этот раз я узнала от него только то, что они искали ларец. Чертов доисторический ларец!

О небо…

– Нашли? – спрашиваю я.

– Да кому это интересно? После смерти Чарльза я уехала к сестре в Йоркшир. И прожила у нее около года. Чтобы прийти в себя после шока. Вы когда-нибудь теряли дорогого человека?

– Отца.

– Тогда вы понимаете, о чем я говорю. Тяжелое время. Нужен покой. Время и тишина для воспоминаний. Надо думать. Правильно относиться к горю. Может быть, попытаться вступить в контакт с умершим через медиума. Сами знаете. Скажите мне: Чарльз оставил какие-то бумаги, которые привели вас ко мне?

– Только визитную карточку. Отчего он умер?

– От инфекции. На левой руке была рана. Строго говоря, царапина.

– От которой он скончался?

– Рана воспалилась. В любом другом месте его бы спасли.

– А он где находился?

– Далеко от людей! До того как его доставили в больницу, у него началась гангрена.

– Где?

– На руке, я же говорю! Руку ампутировали! Всю руку! Но эти безмозглые павианы – прошу прощения! – не привыкли иметь дело со сложными случаями. Он умер через два дня после ампутации.

– Но где?

– В джунглях проклятых!

Я сижу молча несколько секунд, потом переспрашиваю:

– В джунглях?

– Я так и сказала, разве нет?

– Вы имеете в виду – в Африке?

Она закатывает глаза:

– Я гарантирую, что не имею в виду Оксфордскую площадь!

– А это произошло, случайно, не в Судане?

– Зачем вы спрашиваете, если вы и так все знаете?

– Как прошли раскопки?

Она откидывает голову назад:

– Без понятия! Честно говоря, я никогда об этом не задумывалась. А если точнее, плевать я на это хотела! Перед смертью он написал мне письмо. Прощальное письмо, как потом выяснилось.

Она щелкает пальцами. Домоправительница, стоявшая до этого в углу подобно неподвижной толстенной статуе Будды, пробуждается к жизни, открывает шкатулку и подносит хозяйке коробочку. Внутри коробочки лежат пять листков, исписанных от руки и связанных черной шелковой лентой. Миссис де Витт развязывает узелок и протягивает хрупкие листки мне.

Я медлю.

– Читайте! – командует она.

У Нила в Южном Судане

Понедельник, 14 августа 1978 г.

Моя дорогая Джоси!

Какое невезение! По дороге от лагеря, где стоят наши палатки, к месту раскопок я был неосторожен (пожалуйста, не надо комментариев!), споткнулся о корень и упал с крутого склона из камней и глины. Не пугайся, дорогая. Падение было неопасным. Но я зашиб немного коленку, а острый камень поцарапал руку. Выступила кровь, но наш бой перевязал рану и помог мне добраться до лагеря. Тут оказалось, что мы не можем найти нашу аптечку. До чего характерно! Мак-Маллин приказал мне побыть сегодня в палатке, чтобы царапина заросла. Рана не очень глубокая, и я думаю, что необходимость зашивать ее не появится.

Но в этом происшествии есть кое-что хорошее: я сижу в палатке и скучаю, так что у меня – наконец-то! – появилась возможность написать тебе несколько строк. Да-дa-да, я прекрасно знаю, что следовало написать давно, но Мак-Маллин – не тот человек, который считает свободное время и отдых благом для человечества…

Здесь гораздо жарче, чем я предполагал. Если честно, то жара невыносима. Но хуже всего влажность, которая приклеивается к человеку, как расплавленная краска. А еще есть насекомые, да-да! (Но так как ты очень сердечно относишься к насекомым, я не буду говорить, какие они большие – огромные!!!! – здоровенные!!!!!!!!! – или же где мы их находим: в постели! В обуви! В одежде!)

Мы уже очень далеко (или глубоко, хи-хи-хи) продвинулись с нашими раскопками. Не буду утомлять тебя профессиональными разговорами, я знаю, что тебе это кажется совершенно неинтересным, но дело обстоит так: мы ищем следы, оставшиеся от персидского похода. Не знаю, сколько раз я говорил Мак-Маллину, что ларец никогда не был у персов. Что иоанниты, скорее всего, спрятали его у октагона в своем монастыре в Норвегии. Но никто меня не захотел выслушать. Один только Биргер. Мир праху его…

Упс, принесли обед! Позже продолжу, мой пупсик!

Ночью

Сейчас половина второго (ночи!!!), не могу уснуть, снаружи темнота, чужие звуки и резкие запахи.

Африканская ночь имеет в себе что-то такое, чего я никогда не встречал на родине. Кажется, что она шепчет тебе, будто что-то рождается. Я говорю не о животных и насекомых, а о чем-то, что несравненно больше по размеру. Прости меня за сантименты.

По-моему, у меня жар.

Меня знобит, хотя сейчас здесь в палатке как минимум 35 градусов. А влаги – как в проклятой теплице.

Рана на руке ужасно болит. Черт, черт, черт… Попробую заснуть. Мне тебя не хватает, дружок! Чмок, чмок!

Вторник

Произошло то, чего я боялся. У меня поднялась температура. Как ты думаешь, в эту чертову царапину попала инфекция?

Не переживай, Джоси! Мак-Маллин решил отправить меня в деревню, где есть больница. На это потребуется один день передвижения пешком и еще один день на джипе. Надо честно признать: я чертовски боюсь!

Вечером во вторник

Целый день я лежал на носилках, как ломоть датской ветчины. Восемь человек попеременно несли меня. Все аборигены. Они болтали и смеялись друг над другом. А я ничего не понимаю в их разговорах. К счастью, Мак-Маллин послал также двух англичан, Джакоба и Кеннеди. Они составляют мне компанию. Но на этой жаре нет никаких сил для разговоров! Жара и влажность – невыносимые. Джунгли – густые, полные испарений. Многие мили отделяют меня от ближайшего моря, но у меня морская болезнь.

Вечером в среду

Я должен тебе кое-что рассказать, Джоси. Моя рана стала испускать запах. Сначала я думал, что это от пота. Но потом остальные тоже начали замечать это, а когда сняли повязку, пошла такая вонь, как будто от ядовитого облака. Не знаю, этот запах идет от бактериальной инфекции или в ране развилась гангрена. Я боюсь самого худшего. Если говорить правду, то я чувствую себя ужасно плохо. Днем меня стало тошнить. Но мы, к счастью, добрались до автомобилей. Ранее мы предполагали разбить на ночь лагерь. Но мои спутники решили, что надо немедленно отправляться в путь. Хотя ехать по этим дорогам среди черной ночи – все равно что ехать по преисподней. Я могу только уважать их самопожертвование.

Заканчиваю, сейчас поедем!

Вечером в четверг

Какая ночь! Расскажу тебе, когда вернусь домой.

Когда наконец прибыли утром в больницу, там поднялся переполох. Мне кажется, что у них никогда еще не было белого пациента. Это хорошо – они будут ухаживать за мной, как за богом, который вдруг спустился к ним с небес.

Сейчас ожидаем врача. Он в деревне в нескольких милях отсюда. О боже, я взвинчен, Джоси! Вонь – ужасная. Видимо, это гангрена. Но мы, к счастью, приехали рано.

Чувствую себя совсем плохо.

Вечером в пятницу

О, Джоси, Джоси, Джоси!!! Должен сообщить тебе ужасную вещь! Будь храброй девочкой, обещаешь?

Мне отрезали руку, Джоси!

Слышишь? Они ампутировали мою руку! О боже! Когда я смотрю влево, я вижу обрубок с кровавым бинтом! Действительно это была гангрена, как я и боялся! О, Джоси!!

К счастью, боли не такие сильные, как можно было ожидать, но меня все время тошнит! Меня напичкали морфием!

Мне очень неприятно, что я вынужден сообщить тебе это вот таким образом!

Домой к тебе вернется инвалид! Мне надо было послушаться тебя и остаться дома!

Больше не в состоянии писать!

Ночью

Тоскую по тебе! Не могу уснуть.

Очень больно.

Холодная как лед.

Суббота

Дорогая самая дорогая Джоси сегодня – (неразборчиво)

и я – (неразборчиво) – перед священником

Но – (неразборчиво) – Моя Дж(оселина)

– я люблю тебя! – прости – (неразборчиво)

Ночью

Сейчас (неразборчиво) —

Джоси любимая от жара я стал (неразборчиво)

так устал!!!!!

Напишу тебе поз…

Это прекрасный образец поэтического творчества. Чарльз де Витт, вероятно, злобно ухмылялся, когда изображал себя самого на смертном одре. Первая страница написана четкими буквами с правым наклоном, которые глубоко вдавлены в бумагу. Постепенно он меняет почерк, который становится все менее уверенным и плохо читаемым. Под конец буквы едва заметны.

Я откладываю листочки в сторону.

– Он умер в ночь на воскресенье, – произносит миссис де Витт.

Я не знаю, что на это ответить.

– Настоящее прощальное письмо, да? – вздыхает она.

– Наверное, очень тяжело читать такое письмо!

– В каком-то смысле. И в то же время я чувствовала, что я при этом присутствую. Я знаю, как это происходило. Что он думал и чувствовал. Если вам понятно, что я хочу сказать. Мак-Маллин сам привез письмо из Африки и передал его мне.

Она делает глоток ликера. Я встаю и подхожу к фотографии у камина. Миссис де Витт семенит за мной.

– Вам знакома эта женщина? – Я указываю на Грету.

Миссис де Витт фыркает:

– Эта шлюха? Норвежская поблядушка?

Тут она вспоминает, что и я тоже норвежец. И что теоретически женщина на фото может быть моей матерью. Возможно, выяснить это я и приехал.

– А вы ее знаете? – робко спрашивает она.

– В известных пределах – да, – вру я. – Она преподавала в университете.

– Она забеременела, – сообщает миссис де Витт.

Я стою с открытым ртом.

– Забеременела? – запинаясь, повторяю я. И спрашиваю себя: от папы? Или от де Витта? Он сам рассказал, что они были любовниками. Но я не смею задать этот вопрос.

– Все делали вид, что не замечали этого, – фыркает она.

Я показываю на Чарльза де Витта.

– А это, – спрашиваю я негромко, чтобы скрыть волнение, – это ваш покойный муж?

– Боже милосердный, нет! – смеется она. – Хотя я нисколько не возражала бы против такого мужа!

Смутившись, она показывает на невзрачного смуглого мужчину, который сидит на корточках с левой стороны фотографии. Вид у него как у обиженного испанского торговца на рыночной площади.

– Вот он, мой Чарльз! Да помилует его Бог!

– Но, – спрашиваю я, ничего не понимая, и тыкаю ногтем в мужчину, который царит над всеми на фотографии, – это кто?

– Это, – она смеется, – руководитель раскопок. Очень известный археолог и ученый. Добрый друг моего Чарльза. Разве я не упоминала его? Майкл Мак-Маллин!

19.

Грузовик для перевозки мебели, огромный, как бензовоз, занял весь тротуар вдоль Шеффилд-террас, так что пешеходам приходится идти почти по середине проезжей части. Я прошу таксиста подождать. Полный необъяснимого ужаса перед Судным днем, я подбегаю к одному из грузчиков с тупым взглядом и мощными, как бревно, руками. Я спрашиваю его, где хозяин. Он меня не понимает и зовет другого амбала, который у них, по-видимому, бригадир. Я повторяю вопрос. Оба смотрят на меня и бесстыдно смеются над моим акцентом. Для них я всего лишь бледнолицый испуганный клоун-попрыгунчик, который дрыгает ножками перед их глазами.

– Хозяин? – повторяет наконец бригадир. – Понятия не имею.

– А кто здесь раньше жил? – повышаю голос, чтобы перекричать проезжающий мотоцикл. Они пожимают плечами. – Это важно, – настаиваю я, – я иностранный хирург. Речь идет о трансплантации сердца, очень срочно, жизнь ребенка!

Они неуверенно переглядываются. Потом бригадир входит в кабину грузовика и вызывает диспетчерскую. Когда он возвращается, вид у него растерянный.

– Ты, наверное, ошибся, приятель, эта квартира сдается внаем, – объясняет он. – Мы не знаем имени хозяина, да и не имеем права сообщать, кто наши клиенты, так ведь, господин из полиции? – Его внимание переключается на пять фунтов, которые я сую ему в карман. Он наклоняется ко мне: – И кроме того, тебе нужно говорить с теми людьми, понимаешь, которым принадлежит эта квартира. Это ведь не первая попавшаяся квартира, понимаешь?

Возможно, это просто-напросто совпадение. Совпадения бывают очень смешные. Иногда события происходят подряд, как будто между ними есть какая-то связь.

Чарльз де Витт, однокашник и коллега папы по Оксфорду в 1973 году, испустил дух в суданских джунглях августовской ночью 1978 года. Это случилось через месяц с небольшим после того, как мой отец погиб в результате несчастного случая, который полиция даже не захотела расследовать в связи с особыми обстоятельствами.

В связи с особыми обстоятельствами.

От такой формулировки у меня бегают мурашки по спине. Как будто что-то они знают. Но не всё.

Лондонское географическое общество, как всегда в субботу, закрыто. Но я продолжаю звонить до тех пор, пока из переговорного устройства мне не отвечает брюзгливый голос. Я спрашиваю Майкла Мак-Маллина.

– У нас закрыто, – отвечает охранник.

Я повышаю голос и снова требую Майкла Мак-Маллина. Вопрос важный.

– Приходите в понедельник! – огрызается охранник. Я прошу связаться с Мак-Маллином и сообщить ему, что мистер Белтэ из Норвегии ищет его по чрезвычайно важному делу.

– Что за колокольчик из ниоткуда? [49]49
  В словах «Белтэ из Норвегии» охранник слышит созвучные английские слова «колокольчик» и «ниоткуда».


[Закрыть] – хрипит голос.

– Я мистер Белтэ из Норвегии! – кричу я так громко, что пешеходы испуганно смотрят на меня и ускоряют шаг. – Передайте ему, что сумасшедший альбинос хочет с ним поговорить!

Жужжание в переговорном устройстве прекращается. Я звоню еще много раз, но охранник не отвечает. Я вижу его за стеклом у экранов наблюдения. Испуганный и довольный собой, он сидит там, в безопасности, за толстенными стенами у многометрового кабеля телекамер. Я изображаю губами слова: «Немедленно позвони Мак-Маллину, сукин сын!» Может быть, он не понимает меня. Я показываю ему средний палец и бегу к такси.

Такси уехало. Шофер даже не захотел взять причитающиеся ему деньги.

20.

– О боже! Это ты? Уже?

Даже через переговорное устройство в СИС я узнаю голос своей старой подружки – седовласой бабушки с вязанием в руках. Я изображаю перед камерой самую зубастую из всех своих улыбок и машу ей.

Забавная штука язык. Именно язык отличает нас от животных. «Уже». Такое невинное слово. Но оно что-то означает. Оно выдает, что бабушка знала о моем приходе. Потому что кто-то ей сказал, что я сюда направляюсь.

– Боже милосердный! Здесь еще никого нет. И никто не предупредил, что мне…

Разговаривая, она открывает замок, и, пока он жужжит, я вхожу, а она все еще стоит у письменного стола, держа палец на кнопке, и что-то рассказывает мне по телефону. На руке плащ. Не могу решить, пришла она только что или собирается уходить. При виде меня у нее на лице появляется тупое, перепуганное выражение. Мне ее жалко. Она не знает, что ей со мной делать.

– Вы сегодня работаете? В субботу? – спрашиваю я.

– Вовсе нет. То есть, я имею в виду, обычно нет. Но сегодня… Ух, не знаю… Так что вы хотите?

– Хочу поговорить с Мак-Маллином.

Напряженность спадает с лица. Она наклоняет голову:

– Ой, как смешно. Он уже едет. Он надеялся, что вы здесь будете. У вас ведь была договоренность? О встрече? И вы поедете в аэропорт. Он просил, чтобы, если вы… – Она спохватывается и бросает плащ на спинку стула. – Ну хорошо, он скоро приедет. Может быть, нам пока подняться в его приемную?

Она идет вслед за мной по мраморной лестнице, потом по коридору с колоннами. Акустика еще более подчеркивает, что во всем здании, кроме нас, никого нет. Мы проходим по мозаичным плиткам мимо Вселенной мистера Энтони Лукаса Уинтропа-младшего и поворачиваем еще раз за угол. И вот мы стоим перед двустворчатыми церковными вратами, которые ведут к кабинету Майкла Мак-Маллина. Маленькие, гладко отполированные латунные буковки, образующие это имя, привинчены к темной деревянной панели. Когда вся власть в твоих руках, ты можешь позволить себе быть скромным.

Приемная перед кабинетом Майкла Мак-Маллина размером с конференц-зал. Поблескивает паркетный пол. Письменный стол секретаря стоит рядом с эксклюзивными французскими креслами и диванами, где посетители могут сидеть в ожидании, пока его превосходительству не будет угодно пригласить их в святая святых. Книжные полки ломятся от библиографических редкостей. Два окна обращены на улицу, видно, что стены толстые. Огромный ксерокс и такой же компьютер деликатно запрятаны подальше от глаз. Дверь в кабинет, где царит Мак-Маллин, имеет один обыкновенный замок и два с секретом. На подоконнике металлическое покрытие. На стене мигает красная лампочка сигнализации. В любой день Майкл Мак-Маллин может испытывать счастье и чувствовать полную безопасность, словно маленькая свинья-копилка в самом безопасном денежном хранилище мира.

– Ну вот, посидите здесь и подождите! – говорит бабушка. Она переводит дыхание. Потом выходит из приемной и закрывает дверь.

Я сажусь на подоконник. Поглядывая на улицу, размышляю, что мне надо сказать Мак-Маллину.

Вскоре из-за угла выскакивает «БМВ-745» бежевого цвета. Переходившая через дорогу женщина резко отпрыгивает к тротуару. Поэтому я и обращаю внимание на машину. Я ненавижу автомобильных хулиганов.

Под окном машина резко останавливается. Взвизгивают тормоза. Из машины выходят четверо мужчин. Шофера я раньше не видел. За ним идет Мак-Маллин (он же де Витт). И мой старый добрый друг Грэм Ллилеворт.

Но только последний пассажир пугает меня по-настоящему. Мы уже встречались с ним раньше. Это Кинг-Конг.

Я задумываюсь, зачем они прихватили с собой пальцедробителя, если хотели только поговорить со мной.

Когда я приоткрываю дверь приемной, то слышу жужжание электрического замка. Пришедшие идут по первому этажу.

Голос бабушки:

– Он наверху!

Я разуваюсь и бегу по коридору с колоннами, держа в каждой руке по ботинку. Увидев четверых на лестнице, прижимаюсь к колонне. Если они сейчас обернутся, то увидят меня. Но они не оборачиваются.

Жду, когда они завернут за угол, бегу к лестнице и мчусь по ступенькам. В самом низу обуваюсь.

Бабушка поворачивается.

– Как… Это вы? – изумленно спрашивает она и ищет кого-то взглядом. – Здесь?

– Воистину это я, – отвечаю я.

Из приемной Мак-Маллина раздается вопль.

– Но… – начинает она и делает шаг в мою сторону, когда я прохожу. Как будто у нее черный пояс джиу-джитсу и она намеревается самолично уложить меня на пол.

– Задержать его! – кричит голос.

Бабушка семенит за мной до самых дверей, в испуге вереща.

Я выбегаю на улицу и растворяюсь в толпе.

21.

Чемодан Дианы стоит в прихожей и подготовлен к отъезду. По выражению ее лица можно понять, что она сидела на нем и ждала все последние пять часов.

– Наконец-то! – выкрикивает она. – И где же тебя…

Я ее обрываю:

– Я думаю, они их убили!

Рот у Дианы остается открытым.

– Надо ехать! – напираю я.

– Кто, – заикаясь, лепечет она, – убил кого?

– Я говорю о моем отце. И де Витте.

– И кого же они убили?

– Это их убили.

– Теперь я ничего не понимаю! Почему их убили?

– Они что-то знали.

– О боже! О ларце?

– Не знаю. Но они умерли почти одновременно. В результате несчастных случаев.

– Вот как?

– Между этими событиями должна быть связь.

– Не думаю…

– Диана! Ты ничего в этом не понимаешь. Бежим! Вещи собрала? Сейчас поедем!

– К чему такая дикая спешка?

– За мной гонятся!

– Подожди немного.

– У нас нет времени!

– Кто за тобой гонится?

– Мак-Маллин! Ллилеворт! Кинг-Конг! ЦРУ! Дарт Вейдер!

– Э-э…

– Идем!

–  Гонятся за тобой?

– Я спасся в последний момент! Они не успели меня схватить!

Она огорченно наблюдает за мной:

–  Бьарн…Тебе не кажется, что ты слегка преувеличиваешь?

– Диана!

– Хорошо-хорошо, мы едем! Твой багаж внизу?

– Ему придется остаться в гостинице.

– Но…

– Деньги и паспорт при мне.

–  Бьарн,я боюсь! Что случилось?

– Потом расскажу. Идем! Надо спешить, если мы хотим успеть на самолет.

– Но разве не надо сначала…

– Сначала что?

– Я должна позвонить отцу.

– Вот как?

– Понимаешь, он…

– Позвони из аэропорта! Позвони из Норвегии!

– Это займет одну минуту. Полминуты!

– Тогда звони! Быстро!

Диана берет трубку. Я смотрю на нее. Она смотрит на меня. И кладет трубку.

– Не страшно, – решает она. – Позвоню из Норвегии.

В это время раздается телефонный звонок. Она растерянно берет трубку. Несколько раз произносит «да», нетерпеливо, возмущенно.

– Что ты хочешь сказать? – спрашивает она.

И слушает.

– А на каком основании? – огрызается она.

Кивает мне и поднимает к небу глаза.

– Ну что же тут объяснять? – кричит она в трубку. Потом кидает ее на рычаг. – Работа! Можно подумать, что наступит конец света, если я уйду в отпуск.

Я подношу чемодан к лифту. Диана запирает дверь, но тут же вспоминает, что ей надо в туалет. О женщины! Она отпирает дверь. Проходит целая вечность. Я удерживаю лифт, загородив чемоданом датчик закрывания дверей. Наконец мы внутри, звенит звонок, двери захлопываются. Диана нажимает на кнопку с контуром автомобиля. Лифт тихо жужжит. В животе обрывается.