Текст книги "Знамение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Тимур Ильясов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Потом была беготня, звонки и призывы о помощи. Дверь пришлось выламывать соседским парням. А бабку через час увезли на скорой в больницу. С кровоизлиянием в мозг, как она и предположила.

А двумя днями позже, она, не надеясь на других родственников, а тем более на мужа, чей телефон перестал принимать звонки, примчалась проведать ту в больницу. Невзирая на опасность передвижения в зараженном «ковидом» городе. Несмотря на то, что ненавидела старуху всем сердцем. Несмотря на то, что доктора по телефону отговаривали ее от посещения, учитывая сложную ситуацию в городе и больнице. Просто она не могла поступить по другому. Ее воспитали таким образом, что нужно уважать старших. А после замужества чтить и заботиться о свекрови. И она пошла, словно заведенная кукла, выполняя сценарий, придуманный другими. Сварив суп и пельмени, распределив еду по банкам. Прихватив дочь, которую не с кем было оставить дома.

Она добралась до больницы. Прошла через карантинные кордоны. Через жесткий контроль при входе в отделение. Облачилась в халат и надела маску.

И впервые за два дня увидела старуху. В палате на три кровати. У стеночки. Лежащей на спине. Ровно и аккуратно. Укрытая ровно до середины груди больничным одеялом. Будто мертвая в гробу. С закрытыми глазами. С серым лицом с глубоко впавшими скулами. С сухими губами.

Но стоило женщине подойти ближе, то старуха немедленно открыла глаза, словно чутко ждала ее появления.

От неожиданности женщина отпрянула, словно испугалась ожившего покойника. А потом, взяв себя в руки, подошла вплотную к кровати….

Сорок один камень

– Пришла…, ‑ тихо прошептала старуха сухим скрипучим голосом, словно кто‑то провел гвоздем по заржавелому железному забору, – думала сдохну…? а вот на тебе…! Выкуси…! Не дождешься…!

Услышав подобное приветствие, женщина закусила губу, стараясь удержаться от того, чтобы не кинуть бабке сумку с едой в лицо и не выбежать прочь из палаты.

Напротив, взяв себя в руки, она вежливо спросила.

– Как вы себя чувствуете, бабушка?

– А тебе есть дело, что ли? – огрызнулась старуха, злобно улыбнувшись и обнажив ряд неровных почерневших зубов.

Женщина не ожидала встретить бабку в подобном здравии, с четкой речью и ясным сознанием, помня из рассказов знакомых, что пережившие кровоизлияние в мозг зачастую умирают, а если и выживают, то очень медленно восстанавливаются, зачастую учась заново говорить и двигаться. Также и лечащий врач, с которым она успела поговорить перед тем как пройти в палату, упомянул, что пациентка на его удивление сохранила ясность сознания, несмотря на обширное кровоизлияние и преклонный возраст.

«Точно ведьма» – подумала про себя женщина, осторожно, с опаской смотря в лицо свекрови.

– Я волновалась за вас…, вот еды вам принесла из дома, – пыталась оправдаться она, проклиная в мыслях себя за то, что снова позволяет старухе манипулировать собой, используя ее чувство вины и долга перед по сути чужим ей человеком.

Старуха улыбнулась еще шире и сдавленно закряхтела в недобром смехе.

– Волновалась она! Аж на третий день пришла… Сначала довела меня до могилы, а потом, посмотрите‑ка на нее, начала волноваться?!!

– Как я довела вас? Что же я сделала?

– Она спрашивает – «что она сделала?», вы только посмотрите…, да потому что ты – сука! Гнилая сука! Я все про тебя, сука, знаю… ты ведь пришла в мой дом чтобы обокрасть меня и свести в могилу, а потом дать под зад моему сыну и жить с награбленным, трахаясь с уличными мужиками! Потому что ты еще и шлюха! Шлюха‑а‑а… Шлюха‑а‑а‑а…, ‑ свирепо хрипела бабка, разбрызгивая капли слюны по подбородку, исказив лицо в гримасе ненависти, сузив глаза до двух полыхающих злостью узких полосок.

Женщина смотрела на свекровь, окаменев. Поначалу растерявшись от подобной неоправданной агрессии. А после решив, что, если бабка сейчас подохнет от повторного кровоизлияния, тратя силы на проклятия, то пусть так и будет. Ибо поделом ей.

Но та внезапно, словно кукла с закончившимся заводом, закрыла веки и замолчала.

В тишине прошло несколько минут. Неловких. Томительных. Мучительных. В течение которых женщина начала опасаться, что бабка могла либо действительно испустить дух, либо просто заснуть.

Прождав в тишине еще некоторое время, она положила на тумбочку пакеты с едой, осмотрелась по сторонам на две оказавшимися пустыми больничные кровати и на пыльные окна, занавешенные наполовину казенными шторами в мелкую клетку.

Бабка же продолжала лежать неподвижно, с закрытыми глазами, будто холодная мраморная статуя.

И тут, когда женщина решила, что прождала достаточно долго, и начала движение в сторону выхода из палаты, то бабка тут же открыла глаза и рявкнула.

– Стой, дура! Куда пошла?!!

– Вам, бабушка, нужен отдых. Еда тут на тумбочке. А я пойду. Меня дочь на проходной ждет. Ее внутрь не пустили. Волнуюсь…, ‑ в оправдание пробормотала женщина.

– Заткнись! – отрезала бабка, – и слушай…

Тонкое больничное одеяло на старухе зашевелилось и из под него показалась рука, смуглая до черноты, морщинистая, с изуродованными артритом пальцами, оканчивающимися длинными, давно не стриженными ногтями. В руке у бабки показался небольшой мешочек. Хорошо знакомый снохе мешочек, в котором старуха хранила свои камни для гадания. Сорок один камень в форме небольших фасолин мутно‑сероватого оттенка. С желтоватыми прожилками. Такие старые, что казалось они были родом из средневековья. Кое‑где потрескавшиеся и сколотые. Но в остальном гладкие, отполированные десятками, а может сотнями лет использования. Они чуть слышно брякнули в мешочке, словно проворчали, что их покой снова посмели потревожить.

Женщина помнила, как старуха частенько после ужина удалялась в свою комнату, плотно закрыв за собой дверь, и долго не выходила, не беспокоя сноху поручениями, давая ей возможность немного отдохнуть от бытовых обязанностей. Как‑то, когда бабка с сыном ушли в гости, то она, снедаемая любопытством, пробралась в старухину комнату, и после недолгих поисков, между подушками на кровати, наткнулась на этот мешочек, развязала узелок и высыпала на руку россыпь камней, догадавшись, что бабка использует их для старого народного гадания на сорок одном камне. Покрутила их в руках, подивившись странному ощущению на коже, когда прикасалась к этим камням, а потом сунула на место.

– Слушай меня! Внимательно слушай! – продолжала шептать старуха, выпустив мешочек из рук и костлявыми пальцами больно схватив женщину за локоть, заставив ту низко наклониться над ней, приблизив свои ссохшиеся губы женщине к уху, – мне на тебя, сука, все равно, что ты сдохнешь или нет. Мне до этого нет дела. И знаю я, что и сынок мой – пропащий. Да, пропащий. Признаю… признаю… Но девочку маленькую жалко… Мою крохотулечку… Кровиночку… Жеребеночка моего… – тут, к удивлению снохи, голос бабки дрогнул, и ей показалось, что старуха, никогда не позволявшая себе показывать кому‑либо свою слабость, была готова заплакать…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Бабушка, я слушаю, говорите, – ответила женщина, по заученной привычке проглотив оскорбления в свой адрес, и чувствуя, что старуха готова ей сказать что‑то действительно важное.

– Гадала я на камнях моих, в тот вечер, когда ударило меня давлением. Открывала я будущее, смотрела, когда умру и что будет с сыном моим после смерти. Хотела еще тебя проверить, сука, будешь ли ты верна моему сыну или сбежишь от него со всем нажитым. Но открылось мне другое. Страшное! Слушай меня внимательно и запоминай! Камни ложь не говорят. И сказали мне камни, что скоро будет на земле большая порча. Даже больше то, что сейчас творится. Темнота опустится. Солнце почернеет. И люди все будут сильно болеть. И никто не сможет вылечиться. И станут от этой хвори люди зверями, питающимися плотью, страшными дьявольскими демонами… И не останется больше ничего на Земле, только смерть и страдания. И будут бродить стаи этих зверей в поисках оставшихся людей, чтобы насыщаться ими…

Услышав подобные откровения старухи, сноха невольно отпрянула, решив, что бабка все же не в себе, раз говорит подобную нелепицу.

– Поди, сука, сюда, и слушай меня, – вновь схватила старуха ее за локоть на удивление сильными твердыми пальцами, опять притянула к себе, и зловещим шепотом продолжала, – я отсюда уже не выйду, конец тут мне, и сыну моему конец, я знаю… Пусть… Но ты спаси внучку! Только спаси мою внучку. Заклинаю тебя! Умоляю! Только на тебя надежда… Пожалуйста, последняя просьба моя к тебе… Не откажи! Знаю, что суровой к тебе была… Но как по‑другому?!! Ну прости меня! Хочешь на колени встану перед тобой!?? Хочешь?!! – жалобно запричитала старуха, дёрнувшись под одеялом в безуспешной попытке сползти с кровати, – а не послушаешь меня и погубишь девочку, – голос старухи снова стал твердым и угрожающим, – то знай, что с того света тебя достану и отомщу, сука ты окаянная…

На этот раз сноха резко отбросила руку старухи и подальше отошла в сторону от кровати. Старуха же попыталась дернуться за ней, но не смогла сдвинуться с места, продолжая бормотать сухими губами, сверля сноху злобным безумным взглядом.

Постояв в нерешительности на месте несколько секунд, женщина, не сказав старухе больше ни слова и не прислушиваясь к ее бредням, решительно подошла к тумбочке, достала из сумки банки с едой, вывалила содержимое в пару казенных, оставленных кем‑то на тумбочке тарелок, а после бросилась с пустой сумкой к выходу из палаты. Пробежала через длинный коридор к выходу из отделения, рванула на себя дверь, обнаружив дочь послушно ожидающую ее на выходе, схватила ту за руку и направилась к лестничному пролету по направлению вниз.

Когда они выбрались из здания больницы, то женщина заметила, как к ней приближается молодая девушка в маске и с микрофоном в руке, а позади нее показался долговязый парень с видеокамерой на плече.

– Здравствуйте. Вы не будете против ответить на несколько вопросов для зрителей КТК? – спрашивает та у нее.

– Нет! Нет!!! – испуганно отстраняется от журналиста женщина, резко дергая девочку за руку, – не волочись! Быстрее! – командует она дочери. Обернувшись назад, она замечает, что девочка держит повязку в руках. Женщина замирает. Ее глаза над маской расширяются. – Не снимай это!!! Не снимай!!! Одень обратно!!! – кричит она, выхватывает маску из рук дочери и крепко завязывает ее на лице девочки…

Когда через два квартала, они добежали до автобусной остановки, то женщина вдруг почувствовала острое першение в горле. Остановилась отдышаться, а потом согнулась пополам в скрутившем ее кашле…

Шедевр

Тридцатое мая 2020 года. Суббота.

Мелкими глотками я пью терпкое, пахнущее запекшейся кровью и ржавым железом красное вино. Из высокого стеклянного бокала, принесенного из дома. Каждый его глоток будто начинает всасываться в плоть еще в полости рта, распускаясь на языке цветком из лесных трав и диких ягод. Чтобы потом юркнуть по пищеводу к желудку. И там, маленькой тепловой бомбой, взорваться и раствориться по всему телу.

В ногах болтаются три винные бутылки. Одна из них чернеет печальной пустотой. Две остальные – непочатые и полны обещаниями, что вечер только начинается. Чуть слышно играет музыка. Вечереет. Отсветившее свое за день солнце торопится завалиться за горизонт ярко‑синего моря, словно уставший работник спешит упасть на мягкую подушку.

Все еще по‑весеннему прохладно. Но воздух уже начинает дышать отголосками грядущей в июне жары. Жары, надвигающейся на город, словно ревущий, пышущий огнем локомотив. Через день наступает лето. Время детских каникул. Отпуска. Пляжа. Загорелой кожи. Песка в сандалиях. И нормальной жизни с присущей ей суетой и простыми радостями.

Когда… мир снова встанет на привычные рельсы. Когда закончится истерика по поводу «ковида». Когда на полную откроются города и регионы. Когда заработают аэропорты. Полетят самолеты. И покатят поезда.

Но откроются ли?

Заработают ли?

Полетят ли?

Покатят ли?

Может, стоит говорить не «когда»? А «если»…

Если нормальная жизнь вернется…

Если у нее будет шанс вернуться…

Если!!!

Потому что настоящая проблема не в «ковиде». А в том, что нас ждет после него. В том, что сейчас, в эту самую минуту, в этот самый миг, в то время как в мой желудок попадает очередной глоток красного вина, где‑то в трех больничных отделениях в разных точках мира, куда положили космонавтов с того проклятого полета, зреет, мутирует и готовится напасть на человечество зло.

Настоящее, лютое, неразбавленное и безжалостное зло. Которое сотрет с лица планеты человеческую цивилизацию. Заставит людей превратиться в диких зверей. Матерей заставит нападать на собственных детей. Мужей растерзать любимых жен. Дедов пожрать ненаглядных внуков.

Может именно сейчас, в крови этих космонавтов, на молекулярном уровне, происходит этот жуткий необратимый процесс. Тихо, незаметно, невидимо человеческому глазу природа создает свое самое жестокое оружие массового поражения.

Ваяет свое лучшее произведение искусства.

Свой шедевр.

Свою Джоконду.

Своего Давида.

Клеточка за клеточкой. Ниточка за ниточкой. Словно адская швея, она распутывает и разглаживает замысловатые клубки структур двух вирусов: местного, земного «ковида» и совершенно нового, незнакомого «чужака» и «пришельца», завезенного из космоса. Она готовит в теле «чужака» место для сркрещения. Потом протягивает ниточку внутрь от одного к другому, заставляя два вируса слиться воедино, крепко обняться, словно давно не видевшие друг‑друга любовники, сплестись в один целый замысловатый узор из молекул кислот, белков и мембран. Создавая совершенно новый тип вируса, неведомый человеческому иммунитету, разрушительный и коварный по своей силе. Вирус намного страшнее оспы, чумы и холеры, покосившие когда‑то целые города и народы. Вирус, не просто убивающий жертву, а заставляющий его в муках переродиться в кровожадное чудовище…

Из своего сна я помню, что к этому дню, к тридцатому мая 2020 года, у первых зараженных космонавтов пройдут первые симптомы болезни, схожие с признаками пневмонии. И на смену им придут сыпь, диарея и рвота. А ко второму июня они впадут в кому. Чтобы потом, четырнадцатого июня, словно под оглушительный рев победных фанфар, громыхнуть финальной сценой чудовищного превращения человека в зверя, в итоговое звено дарвиновской эволюции. Когда они проснутся из комы и начнут нападать…

До этого дня оставалось две недели. Четырнадцать дней…

И словно ничего подобного не происходит, я, как ни в чем не бывало, сижу с двумя коллегами‑друзьями, парнем и девушкой примерно одного со мной возраста, на заднем сиденье автомобиля, припаркованного возле моего жилого комплекса. Кафе и рестораны в городе хоть и недавно открылись, но пока работали только до семи вечера и с дикими ограничениями. Поэтому вот так, по студенчески, мы иногда за время карантина проводили наши выходные вечера. В машине. С пивом. Вином. Пиццей. И разговорами допоздна. До часу. До двух. Что, впрочем, к нашему удивлению, никак не влияло на душевность посиделок, количество высказанных откровений и литров выпитого алкоголя.

Сплетни о работе журчали и переливались бойкими ручейками. Мне было хорошо и пьяно. Я увлеченно спорю и выражаю свою точку зрения на очередную актуальную тему. Смеюсь во все горло над удачной шуткой. До слез. До боли в животе.

И на какое‑то время я забываю обо всем… О том, что нас ждет. О том, что где‑то далеко, в трех больничных отделениях лежат три космонавта, будто три троянских коня, завезенных на Землю врагами, в крови которых готовится смертельный бульон для нового вируса, тикает дьявольский механизм, отсчитывая минуты до взрыва. К чему я готовился целый год. Оборудовал железную дверь, укрепил окна и по горло запасся едой, водой, медикаментами и снаряжением.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

А эти двое, улыбающиеся, смеющиеся, подвыпившие ребята, мои хорошие друзья, даже и не догадывались обо всем этом. И я им за этот год ничего не рассказал. Не предупредил. Побоялся, что не поймут. Что сочтут дураком. Поднимут на смех. А может быть не сказал, потому что не хотел раскрывать им информацию о своем подготовленном укрытии. Вот так… Стыдно… Малодушно… Трусовато… Зато честно… Честно перед самим собой…

Хотя с другой стороны я все же написал те безумные сообщения с предсказаниями по адресам министерств обороны, космических агентств и новостных агентств мира. И мне никто не ответил. Еще я выкладывал свою историю, как есть, без прикрас на сайте самиздата litnet.com. Опять же, судя по комментариям, мне никто не поверил, приняв историю за художественный вымысел.

Я сделал, что мог. Я – простой человек. Маленький гражданин. Что еще я могу? Разве только, что первым запланированным рейсом купил билет до нашего города для своей матери. Ну еще убедил супругу, которая, как мне кажется, до сих пор сомневается в моих предсказаниях, попросить ее родителей закупить еды впрок. Это все…

И тут поток моих мыслей прервался. Приятель, дождавшись пока предыдущая тема разговора будет исчерпана, вдруг невзначай спросил. Отвлеченным, расслабленно пьяным голосом.

– Слышали новости! Сегодня где‑то прочитал… Вроде в стране ожидается вторая вспышка вируса…

Автомобиль

– Ну вас, Денис! Хватит уже с нас вирусов…, ‑ капризно выкрикнула девушка, пьяно ударив ладонью по велюру автокресла, – вечно вы что‑то придумываете…, или вычитываете где‑то, сами не знаете откуда… Распространяете конспирологию и неподтвержденные фейки. Из ваших ютубов и телеграммов… Знаю я вас…

С этими словами она выпрямила спину и вытянула шею, задрав подбородок и голову вверх. Ее губа немного затряслась в показном возмущении, а указательный палец на правой руке закачался в воздухе, словно указка строгой учительницы младших классов. Мне была хорошо знакома ее подобная реакция. Я видел ее много раз на работе. Реакцию чуть вздорной и своенравной женщины – карьеристки, достаточно зрелой и достигшей определенных профессиональных высот, управляющей десятками сотрудников, научившейся каждый день преодолевать предубеждения мужчин к женщине‑руководителю, умеющей четко и громко заявлять о своем мнении. Впрочем, иногда, слишком громко…

Подобное развитие разговора моментально разогнало хмель в моей голове. Заставив нервно замереть в напряжении. Ведь я совсем забыл, что, если верить моему сну годичной давности, записанному на скомканном клочке бумаги, именно сегодня, тридцатого мая 2020 года, должны были выйти новости об ухудшении состояния космонавтов.

Я закрыл глаза и выудил из чердаков памяти воспоминания о пережитом кошмаре. Девушка‑репортер. Долговязый мужчина – доктор в белом халате. Он нервничает и опасливо поглядывает в объектив камеры. И обрывистыми казенными фразами докладывает о состоянии больного космонавта. Что у пациента пропали первоначальные симптомы и появились новые. Сыпь, диарея и рвота. Потом говорит, что пробы анализов были отправлены в столицу. Репортер спрашивает оправданы ли слухи о том, что космонавт мог заразиться новым видом вируса в космосе. Врач же высокомерно отмахивается от подобных домыслов. А потом он начинает кашлять…

Я украдкой взглянул на часы. Вечерние новости уже давно прошли, но их можно было посмотреть в записи на сайте телекомпании или на канале в Ютубе. Я мог бы выйти из автомобиля под предлогом похода в туалет и тайком посмотреть выпуск со смартфона. Но что‑то подсказывает мне, что этого можно и не делать. Что новости сами придут ко мне.

– Это не фейки! Какие еще фейки??! – обиженно выпалил Денис, – я читал где‑то на сайте новостей…

От возмущения необоснованным обвинением он весь встрепенулся своим грузным телом на переднем водительском сиденье, так что даже качнул корпус автомобиля, в котором мы сидели. Повернул крупную, круглую, коротко стриженную голову назад, в нашу сторону, показав нам свое лицо, такое же крупное и круглое, которое могло бы показаться простым и грубым, если бы не пара зеленых, редкого малахитового оттенка глаз, которыми он пользовался, заигрывая с молодыми девчонками из офиса.

– Не обижайтесь. Но я скажу правду, что думаю, – продолжила девушка, удерживая образ школьной учительницы, отчитывающей нашкодившего хулигана, старательно собрав лицо в серьезную мину, именно такую, с какой она отчитывала своих подчиненных на работе, – так будет правильно. Сейчас много чего пишут и много врут. Я в начале все читала и верила. Даже по ночам нормально спать перестала. Просыпалась посреди ночи и уже не спала. Ужас, как устала от всего этого. От всех новостей про смерти, заговоры и версии. Еще о том, что карантин не снимут еще год, пока не выпустят вакцину. Устала!!! И приняла решение, что ничему такому верить не буду, – с этими словами она рассекла воздух взмахом руки, задев подвешенный пакетик с автомобильным ароматом, – а буду верить только официальным данным. И вам того же советую! Пусть они, может быть, и врут. Но врут точно меньше, чем всякие ваши непонятные телеграммы или Ютуб каналы, которые ведут все, кому не лень… Или еще эти ватсапп рассылки! Еще та гадость!!! Как вы только им, Денис, верите! Это же неправильно!!! Что вы, Тимур, подленько так сидите и молчите?!! Вот всегда вы так! Скажите, что думаете! – в приказном тоне обратилась она ко мне.

Я же сидел без движения, задержав дыхание, ощущая как алкогольные пары окончательно покидают голову, освобождая место опротивевшей, надоевшей за прошедший год, неприятной, липкой, слово холодная слизь, тревоге.

– Я что говорил, что это из ватсапа или телеграмма? Я же говорю, что читал в новостях! Сейчас найду и прочитаю… Вы опять, не дослушав, сразу наезжаете…., ‑ обиженно ворчал Денис. Впрочем, было видно, что он не берет обиду близко к сердцу и слегка ухмыляется, давно привыкнув к подобным выпадам подруги.

Пока он рылся в своем смартфоне в поиске информации, я все продолжал молча сидеть, застыв на месте с полным бокалом вина в руке.

– Тимур! Что с вами? Вам плохо? – обратилась ко мне девушка, заметив перемену в моем настроении.

Она аккуратно взяла меня за руку и вгляделась в мое лицо, которое, вероятно, черт знает что выражало.

– Тимууууууур! Может вам воды? – испуганно засуетилась она, принявшись искать в ногах потерявшуюся бутылку минералки.

– Нет. Все нормально…, ‑ пробормотал я, осознавая, что просто так она от меня не отстанет. Что мне придется объясниться с ними. Именно сейчас.

– Вот! Смотрите! Нашел! – гаркнул Денис, победно вытянув с переднего водительского сиденья свою увесистую волосатую руку, в которой держал смартфон с подсвеченным в темноте экраном. Прямо под наши глаза.

– Хорошо. Что там? – злорадным, недоверчивым тоном, спросила девушка, приняв смартфон в свои руки, – только пусть это будет не очередная чушь про китайские вирусные лаборатории, вышки 5G или чипирование Билла Гейтса…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Читайте! Читайте! – с самодовольной усмешкой ответил тот.

Как я и ожидал, она прочитала новостную статью про состояние здоровья нашего космонавта. Журналист цитировал слова доктора, видимо именно того, которого я видел в своем пророческом сне. Статья упоминала смену симптомов заболевания и направленные в столицу образцы крови. А в конце был добавлен вывод, что это может быть признаком «второй волны» эпидемии. С новыми, более серьезными проявлениями…

Какая чушь!

И тут меня прорвало. Я что‑то громко и резко выкрикнул, заставив девушку заткнутся. И начал говорить. Говорить долго. Быстро. Без остановки. Путаясь и исправляясь. Обо всем, что я знал. Обо всем, что мне пришлось пережить за последний год.

По мере того, как слова выходили из моего рта, их глаза расширялись, а рты приоткрывались от удивления и недоумения.

Когда поток моих слов иссяк, я почувствовал себя неимоверно уставшим и словно сдувшимся, как проколотая покрышка на колесе, будто все сказанные слова занимали в моем теле свое определенное место, а теперь я внутри стал совершенно пустой и потерявший форму.

Я изможденно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

В салоне же автомобиля воцарилась тишина. Они молчали. И даже с закрытыми глазами я знал, что они продолжали таращиться на меня своими округлившимися глазами. Словно на какого‑то сумасшедшего. Словно на чудика. На фрика…

Не в силах больше терпеть эту их тишину, я открыл глаза, толкнул наружу дверь машины и вышел на улицу. А потом пошел по направлению к дому…

Сожалея о содеянном…

Сигарета

Ему хотелось курить. Очень сильно. До ломоты в костях. До хруста в ногтях. Есть расхожее выражение, про заядлых курильщиков, что они готовы убить за сигарету. Образно выражаясь. В переносном смысле. Но ему сейчас казалось, что никакого образного и переносного смысла нет. Он бы действительно сейчас убил бы за сигарету.

Ео мысли одержимо крутились вокруг картины, где он зажимает между губами тонкую белую палочку с желтым основанием. Чиркает зажигалкой. Подносит огонь к кончику сигареты. Глубоко вдыхает и втягивает в легкие слегка обжигающий, торкающий ударом дыма по легким терпкий аромат. Под легкое потрескивание сгораемой бумаги и скрученных табачных листьев. С наслаждением закрывает глаза и выдыхает дым из легких обратно. Ровной плотной струей, которая витиевато клубится, образуя причудливые кольца и вихри. И медленно растворяется в воздухе.

А потом, через секунд пять или шесть после первой затяжки, особенного после долгого воздержания, в голову попадает никотин. И словно буддистский монах шарахает деревянным молотом в огромный бронзовый гонг. Голова гудит, становится мягкой, словно желе. Мысли растекаются. Растворяются. Теряются. Разбегаются. И волна расслабления расходиться по телу.

Впрочем этот эффект длиться совсем недолго. Может минуту. Или максимум – две. Потом, организм, насытившись никотином, принимает очередные дозы, как должное, чтобы запустить где‑то в груди маленькую коварную воронку, которая будет раскручиваться, быстрее и быстрее, чтобы через некоторое время после того, как первая выкуренная сигарета отправится в урну, превратиться в смерч, зияющую голодной и прожорливой пустотой дыру, требующую новых жертв. И тогда будет выкурена вторая сигарета. А потом третья. И четвертая… И так далее больше и больше…

Он знал как это работает, выучив все стороны и грани своей никотиновой зависимости за сорок лет курения. Когда бросал и начинал заново. Бросал снова и начинал вновь, словно катался на американских горках вверх и вниз. Однажды бросал даже на месяц. Но потом, как всегда, срывался…

И докурился…

До рака легких…

Вот так…, невинная школьная привычка, однажды подхваченная на заднем дворе школы, прилипла к нему на всю жизнь. И устроила ему подобный коварный сюрприз. За год до того, как ему должен был бы стукнуть полтинник. До которого он, возможно, не доживет…

Вот так…Если бы он знал, заходя сорок лет на этот «киносеанс», что задержится в кинозале на долгих сорок лет… Он бы ни за что не купил билет. Но сейчас жалеть об этом было уже поздно…

И смешно… И грустно… И обидно…

А жить ему хотелось. Жить… Вдыхать и выдыхать воздух… Смотреть на деревья в окне… На лица медсестер… Трогать указательным пальцем фарфоровый стакан, нащупывая скол на его краю. Прикасаться пальцами на ногах к прохладной никелированной ножке больничной кровати. Жить… Просто жить…

Казалось бы ради чего? Скажи кому – посмеются… Жена бросила его лет десять назад, когда он начал пить и лишился работы. Взрослые дети уехали в Москву и Питер, и перестали выходить с отцом на связь. Квартиру же свою он сдал в аренду гастарбайтерам, чтобы были деньги на выпивку. А сам переселился сначала к приятелю, а потом, как стало тепло, и вовсе стал шататься по бомжевским подвалам, тусуясь среди таких же бродяг, как и он, опустившись на самое городское дно, оказавшись среди тех, кто сдался тягаться с жизнью, и искал утешения на дне бутылки.

Не жизнь, а сплошное мучение… Драма… Его личная драма. Драма маленького человека, потерявшего жизненные ориентиры…

Глупая и пошлая драма…. Для него, когда‑то молодого подающего надежды инженера. Красивого парня с тугими кудрями, на которого засматривались девушки на потоке в университете. Где теперь эти кудри…? Где тот красавчик? Где те томно вздыхающие поклонницы? Все ушло. Растворилось. Унеслось с ветром девяностых, когда большая страна с кроваво‑красным флагом на флагштоке, где он провел свое детство, юность и раннюю молодость, рухнула, словно колосс на глиняных ногах, погребя под своими завалами миллионы судеб. В том числе и его, лишив карьеры блестящего гидротехнического инженера.

Некоторое время он зарабатывал на подработках, в небольших фирмах, сомнительных и мутных проектах. Даже иногда добивался некоторых успехов и денег. Но все же не смог стабильно удержаться на переменчивых волнах нового времени, найти свое место под новым солнцем, требующим новых навыков и соблюдения правил, которые ему были чужды.

Он в итоге опустился. Спился. Потерялся…. И как бы и жить больше ему было не зачем. Но все равно жить хотелось. Все равно как… Без работы. Без близких… Одному…. На улице… В подворотне… Пить водку со случайными собутыльниками. Жрать просроченную еду из местного магазина…. Утолять жажду из дождевой лужи… Все равно… Просто жить…

Он понял эту простую и одновременно сложную истину только тогда, как после долгих мучений с непрекращающимся сухим кашлем, болью в груди и одышкой, он случайно попал в государственную поликлинику, где он все еще состоял на учете. И где его, грязного и плохо пахнущего, все же приняли. Проверили сначала на флюорографии. А потом, после дополнительных анализов, выдали диагноз. Рак легких. Рак, мать его, легких!!! И все из‑за гребаных сигарет!!!

Вот так… Рак легких… Два слова и девять букв. Буквы, которые могли сложиться в любую другую комбинацию слов. Но которые сложились вдруг именно так. Словно он вытянул некую черную пиратскую метку. И теперь ему нужно было собрать свои пожитки и двинуться прочь с вечеринки, слыша как за спиной остальной народ продолжает веселиться и танцевать…

Сначала он все отрицал, продолжая курить и бухать, отмахнувшись от предложения сердобольного врача положить его по бесплатной квоте в больницу на удаление метастаз и на химиотерапию. А когда приперло, закашлялось кровью и замутило до тошноты, то пошел. Как миленький, прибежал в поликлинику, взял у врачихи заветную бумажку и лег в больницу. Прямо в то время, когда в стране и в городе началась заварушка с коронавирусом.