Текст книги "Знамение. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Тимур Ильясов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Час Икс

Он проснулся словно по хлопку. С трудом разлепил глаза. Но поспешил снова их закрыть, ослепленный ярким светом. Голова загудела так, что он чуть снова не провалился в черноту бессознания.

Некоторое время он лежал без движения, сохраняя веки плотно сомкнутыми, прислушиваясь к своему телу, пытаясь определить где он находился.

На короткое мгновение он подумал, что умер, очутившись в неком загробном мире. Но тут же отбросил подобные мысли. Слишком реальной была острая неутихающая боль в голове.

В помещении, где он находился, было тихо. Только где‑то, совсем близко, что‑то негромко жужжало и щелкало.

Он пошевелил пальцами ног. Потом попытался приподнять руку. Но не смог. Они оказались чем‑то туго связаны. Еще он почувствовал неприятное жжение на внутренних сгибах рук. Он пошевелил плечами, пытаясь избавить от этого ощущения, но от этого жжение только усилилось.

Еще ему было жарко. Очень жарко. И он был весь мокрый от собственного пота. А то, на чем он лежал, как он предположил – на матрасе с простынью, были также насквозь мокрыми.

Он попробовал открыть глаза снова. Совсем чуть‑чуть. Чтобы попытаться узнать больше о том, где находился. Но стоило ему это сделать, как на него накатила очередная волна острой головной боли. Как будто в его черепную коробку залили раскаленный металл, который принялся разрывать и выворачивать внутренности наружу.

Еще он ощутил мерзкую, звенящую ломоту в теле, как бывает при сильной простуде. Он попытался подтянуть к животу ноги, но обнаружил, что и они были крепко связаны, не давая ему двинуться с места.

В его сознании проскользнула мысль, что его могли отравить. И даже похитить. Но, рассудив, он также отбросил подобные догадки, решив, что, вероятнее всего, он находился в больнице. А если так, то где‑то рядом должны были быть врачи и медицинские сестры. И значит можно было позвать их на помощь.

Некоторое время он собирался с силами. Раздумывал о нужных в подобных ситуациях словах. Потом открыл рот и пошевелил пересохшими губами, словно рыба пойманная в сеть и вытащенная на берег. Он немного набрал в легкие воздух и выпустил его обратно в попытке выкрикнуть слово «сестра». Но в результате у него получился лишь чуть слышный хриплый стон.

Он решил попробовать снова. Набрал через нос воздуха чуть больше. Но тут его дыхание сперло, в легких защемило и зажало, не давая вдохнуть полной грудью, и его скрутил кашель. Мучительный, разжигающий нестерпимую боль. Будто выламывающий ребра.

Когда приступ кашля, наконец, закончился, он решил лежать без движения, не пытаясь заговорить, боясь спровоцировать очередную волну спазмов. Понемногу, события прошедших дней начали проявляться в его сознании. Он не был уверен в том, какой был сегодня день, но последнее, что он помнил, вроде происходило пятнадцатого мая. В тот день, когда он и еще двое космонавтов, завершили миссию на международной космической станции. А после приземлились в степях южного Казахстана. Недалеко от космодрома Байконур.

Он прокрутил шестеренки памяти немного дальше, и в его сознании всплыли картинки событий, произошедших на станции. Выход за пределы корабля. Равнодушная чернота космоса. Проплывающая под ногами Земля. Прокол скафандра. Заканчивающийся кислород в баллонах. Шлюз. Борьба с люком. И красивое лицо американской женщины с именем Джессика.

Теперь он вспомнил все. Кто он и что он. Где он был и что он делал. И от осознания себя, прошедших событий и достижений, он, превозмогая боль, улыбнулся. Почувствовав за себя гордость. Что все‑таки сделал то, к чему стремился. Что он покорил этот гребаный космос, оказавшийся совсем другим, чем он ожидал. Хотя теперь он твердо понял, что ненавидит его. Этот космос. И что никогда больше туда не вернется. Наверх. В пугающую пустоту. Даже если такая возможность когда‑либо подвернется снова. Но несмотря на разочарование и на то, что он почти погиб там, на станции, он все же был благодарен. Судьбе. Проведению. Богу. За то, что смог выжить и закрыть тему с космосом. Тему, которая заняла добрую половину его жизни.

Он попытался восстановить в памяти, что было после. Но дальнейшие воспоминания теряли фокус и рассеивались. Они вроде успешно приземлились. Их встретили, как нужно. Необычным ему показалось количество врачей на земле. Их было точно больше, чем обычно. И еще, они были в странных костюмах. Будто в скафандрах, почти как у них самих – космонавтов.

Врачи возились с ними, как с прокаженными. Поместили в чумные боксы. Как он понял из разговоров с центром, все потому что были подозрения, что на станцию с Земли занесли коронавирус и весь экипаж был заражен. Да! Теперь он вспомнил! Американец из его экипажа заболел, вроде, первый. Не вышел с ним в космос, как планировалось. А потом начала кашлять Джессика… За собой же он не замечал каких‑либо симптомов.

Что было дальше, он помнил лишь отрывочно. Их вроде долго куда‑то везли. Потом перетащили на самолет. И там! Да! Там! В самолете! Он теперь вспомнил! В самолете ему стало хуже. А дальше – темнота…

– Вот б…, ‑ с трудом шевеля губами, шепотом, грязно выругался он, осознав, что именно они, трое космонавтов из экспедиции отправленной на МКС 8 апреля, умудрились заразиться знаменитым коронавирусом и занести его на станцию.

Симптомы сходились. Жар, головная боль, ломота в теле, кашель и затрудненность дыхания. Все, как тысячу раз, как он помнил, говорили по новостям.

На всякий случай он сглотнул слюну в пересохшем горле. Чтобы убедиться, что не был подключен к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Нет. Горло было свободно. Значит его дела были не так уж плохи.

Прошло еще некоторое время, пока он лежал без движения, ожидая, когда боль в голове и теле немного отступит. Потом он предпринял еще одну попытку открыть глаза. Осторожно. На этот раз у него получилось. И увиденное оправдало его ожидания.

Он находился в больничной палате. На кровати. Его руки и ноги были зафиксированы резиновыми бинтами. Вероятно, чтобы не дать ему смахнуть установленные на обеих руках капельницы и другие приспособления для поддержания жизнедеятельности.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Справа от него он заметил громоздкий аппарат, окутанный сетью проводов и трубок. Именно этот аппарат издавал жужжащие и щелкающие звуки, которые он отметил сразу после пробуждения. Некоторые трубки тянулись к его правой руке, заканчивая путь где‑то под слоем медицинского пластыря, закрепленного к вене.

Слева же стояла обыкновенная ржавая стойка для капельницы, к которой была привязана гроздь бутылей, от которых к его левой руке змеями тянулись еще пара трубок.

Место, где была расположена его кровать, было огорожено стенами из плотной, почти непроницаемой пленки. От самого потолка до пола. Посреди одной из этих «стен» угадывалась своеобразная «дверь», надежно закрытая на «молнию».

Сквозь пленку он смог разглядеть движение теней. Видимо врачей, работающих на той стороне от «стены». Они были совсем близко. Но у него уже не было сил пытаться докричаться до них.

Потом его взгляд упал на потолок. Высокий. Безупречно белоснежный. И на люминесцентную лампу, подвешенную ровно над его головой. И тут он обратил внимание, что по лампе ползет мошка. Крохотная мошка. Она неуверенно продвигалась сначала вперед, а потом назад, словно раздумывая о дальнейших действиях.

Он продолжал внимательно рассматривать ее. Головку с двумя выпученными красноватыми глазами. Передние ножки, короткие и мохнатые, которыми она деловито потирала перед собой. Остальные две пары ножек, подлиннее, которыми она цеплялась за поверхность лампы. И на полупрозрачные крылышки с затейливым узором.

И тут, он поймал себя на мысли о том, что так быть не должно. Да, у него было отличное, почти стопроцентное зрение. Но даже с таким зрением, он не мог разглядеть эту крохотную мошку в мельчайших деталях с расстояния трех с лишним метров. Разглядывать ее словно в микроскопе.

Это открытие, которому он не мог найти логичного объяснения, обескуражило и взволновало его. Но от такого волнения его скрутила очередная волна спазмов. И он был вынужден снова закрыть глаза. Стоило ему это сделать, как он ощутил, как проваливается в сон.

Засыпая, он подумал, что обязательно разберется с этой загадкой. Первым делом, сразу, как проснется…

Но он не знал, что эта самая мысль была последней в его жизни…

Человеческой жизни…

Доктор

Его ноги подкашивались от усталости. В глазах рябило. А руки мелко дрожали. Он был рад, что двенадцатичасовая смена, наконец, закончилась. Что он снял опротивевший душный герметичный защитный костюм. И стянул с лица защитную маску‑респиратор, которая была нелепейшим образом натянута поверх его оптических очков.

После недолгого перерыва, часов шесть назад, он, возвращаясь в «грязную зону», неудачно подогнал маску на лице. А потом до конца смены не имел возможности ее поправить. Так что теперь, его переносицу украшал пурпурный нарыв, а также две длинные красные полосы на скулах, повторяющие форму маски.

– Японский городовой! На кого же ты похож! – устало усмехнулся он, остановившись и взглянув на свое лицо в широкое зеркало, встроенное в стену больничного коридора. Коридора, отделявшего «грязную» и «чистую» зону бывшего кардиологического отделения главной городской клинической больницы, наспех переоборудованного в отделение для лечения пациентов с подозрением на Covid‑19, и с уже подтвержденным диагнозом.

– Морда… страшная…., надо было послушать Галю…, ‑ пробормотал себе под нос он, продолжая рассматривать свое осунувшееся, серое, с тяжелыми мешками под глазами лицо, вспомнив, что жена предлагала ему пристраивать под края маски какие‑то скользкие наклейки, которые она называла «патчи», и которые должны были защитить его лицо от раздражения. Он высокомерно отмахнулся от ее женских штучек. Очевидно, что зря…

Он с нежностью вспомнил о жене. Ее красивое, чуть пополневшее к сорокапятилетнему возрасту, лицо. Ее высокую сочную фигуру. Ее мягкие нежные руки. И самое главное – глаза! Большие, по‑восточному раскосые (спасибо татарке – матери). Светло‑карие, когда она была в духе и темнеющие в смоль, когда она злилась.

Как же ему хотелось убежать отсюда домой. К ней. Обнять ее, долго целовать в губы, щеки, уши, волосы, вдыхать знакомый аромат духов, а потом заняться сексом. Жадно. Где придется. Закончить один раз, покурить, а потом заняться снова, пока не кончатся силы.

Он работал одну двенадцатичасовую смену через двое суток отдыха. Но не мог попасть домой к жене, возвращаясь после каждой смены в оборудованный неподалеку от клиники отель для «ковидных» врачей. И так уже чуть больше месяца. Так что для него, все это время, начиная с момента когда его отделение по приказу правительства было переоборудовано в ковидно‑инфекционное, а им запретили контактировать с родными, превратилось в одну долгую, мучительную, бесконечную смену.

Он хотел было поднести руку к лицу, но тут же одернул ее, повинуясь вновь обретенному рефлексу не прикасаться к лицу руками. Даже несмотря на то, что не прошло и пяти минут, как он прошел через полную санитарную обработку в так называемом «шлюзе», при выходе из «грязной» зоны. Где снял всю экипировку, отдал ее в обработку, принял душ и надел чистую одежду.

– У рыбки‑гуппи больше мозгов, чем у вас, шеф…, ‑ вдруг кто‑то весело, со смехом, произнес прямо за его спиной.

Он обернулся и заметил, что мимо него, по направлению к «шлюзу», проплыла одна из медицинских сестер. Танюша. Чуть полноватая, миловидная девушка лет двадцати пяти, только что с медуниверситета, устроившаяся к ним ординатором за несколько месяцев до того, как начался весь этот сумасшедший дом.

Его лицо расплылось в довольной улыбке. Он нисколько не обиделся на подобную шутку от подчиненной, так как всегда старался сохранять в их преимущественно женском коллективе дружелюбную и свободную атмосферу, которая при этом не сказывалась негативно на рабочей дисциплине. За эту его способность быть одновременно и требовательным руководителем и понимающим человеком, его все в клинике любили и уважали. По крайней мере, так ему казалось. И эта его особенность была особенно важна именно сейчас, когда два десятка врачей, медбратьев и медсестер в его подчинении перестали быть просто медиками. А превратились в настоящих солдат на передовой. Когда нервы были на пределе. Когда на их глазах гибли люди. И еще, когда не было возможности вернуться домой и обнять родных, чтобы вспомнить, что существует нормальная жизнь.

– Ох как ты права, Танюша…, ‑ ответил он вслед удаляющейся девушке, вспоминая как сегодня, при заступлении на смену он забыл закрепить скотчем правый рукав на защитном костюме. А девушка вовремя заметила его оплошность, за считанные секунды перед тем, как он бы прошел в «грязную» зону.

– Отдыхайте, шеф…, ‑ мягким голосом сказала она ему перед тем, как скрыться за дверью «шлюза», на секунду обернувшись в его сторону, ловко перенеся через проем свое изящное тело.

Он знал, что он ей нравился. И что она с ним флиртовала. С самого первого дня, как появилась в его отделении. Впрочем, и она ему нравилась. Очень нравилась. Потому что была удивительным образом похожа на его Галю в те года, когда они только познакомились. Про себя он недоумевал о том, как он, взрослый, несвежий и уставший мужчина, мог привлечь внимание такой молодой, красивой и цветущей девушки, как она. Даже иногда позволял себе побаловаться фантазиями о том, что этим можно было воспользоваться. Но после всегда отбрасывал подобные мысли. Из уважения к любимой женщине. К своей профессии. И к самой девушке…

Пусть флиртует, немного радости в это суровое время для них всех было жизненной необходимостью, подумал он, и направился по коридору дальше, в сторону своего кабинета, через два лестничных пролета, которые дались ему так тяжело, словно он был семидесятилетним стариком.

Добравшись до места, он поспешил захлопнуть за собой дверь кабинета, щелкнул рычажком, заблокировав замок, прошел за стол, заваленный бумагами, и с выдохом облегчения упал в старое, просевшее кресло.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Его глаза закрылись сами по себе, под тяжестью век. Но это не принесло ему отдыха, так как по внутренней стороне век сначала поплыли красные круги, а потом, словно на экране телевизора, заплясали картинки‑воспоминания о прошедшей смене. Вереницы карет скорой помощи. Замурованные в скафандры врачи. Носилки, анализы, капельницы, томографы. Искаженные от боли и жара лица пациентов. Крики и мольбы о помощи. Смерть, пляшущая свой коварный и зловещий танец. В каждом кашле. В каждой бусинке пота. В каждой капле крови. В каждой слезе. И в каждом взгляде.

Кромешный ад. Ад!!! Его персональный, личный ад!!!

Ну или чистилище. Испытание, которое он должен выдержать. Чтобы доказать кому‑то, что он достоин звания врача. Что, может быть, он всю жизнь шел к этому моменту. Что был рожден для него. Чтобы сейчас день за днем стоять на передовой в то время, как кругом падают гранаты и свистят пули…

На самом деле – нет. Дело было не в этом. Не в этих красивых словах о призвании и долге. На самом деле, все было для того, чтобы вымолить прощение…

Это осознание тонкой мучительной иглой словно проткнуло его тело насквозь. От самой макушки до пят. Да…, вымолить прощение… Потому, что виноват. За то, что не уберег. За то, что отпустил и позволил случится тому, что случилось…

В его памяти, очень ярко и четко, вспыхнул образ сына. Веселое веснушчатое лицо. Непослушные светлые кудри. Упрямый подбородок. Глаза, то светло‑карие, то черные, прямо как у матери. Единственный их с супругой сын. Мальчик, который слишком быстро вырос и уехал от них. Их душа! Их свет! Их радость! Которого они отправили прямо в лапы чертовой смерти… Пять лет назад. Когда он погиб в глупейшей автомобильной аварии, после того, как уехал учиться на кардиолога, как отец, в Германию. На историческую родину, с надеждой остаться там работать.

От этих воспоминаний, с трудом пережитая скорбь, вроде наглухо запертая в подземелье памяти, снова чуть не выплеснулась наружу токсичным водопадом на его израненную душу. Как будто и не прошло пяти лет с того черного дня. Как будто и не было уже пролито море слез, выкурены тысячи сигарет и отмучены сотни бессонных ночей.

Он с силой обхватил руками голову, чтобы не поддастся желанию разбить голову в кровь об стол или расцарапать ногтями руки. А потом, он рывком открыл тумбочку и нащупал в ней стеклянный прохладный бок, достал початую бутылку водки, припасенный там же стакан и плеснул на донышко пахучую жидкость. Одним глотком жадно выпил налитое, ощущая как спасительный жар медленно растекается от желудка по всему по телу, разжимая в груди некую тугую пружину.

Уставившись невидящим взглядом на рекламный постер средства от гипертонии, он вдруг подумал, что будет продолжать делать свою работу. Несмотря ни на что. Делать хорошо. Спасать пациентов. Каждую смену. Без жалоб и нытья. И может быть, когда он спасет сотого человека. Тысячного. Десятитысячного. То тогда ему будет даровано прощение. И он, наконец, перестанет видеть в глазах каждого молодого парня, попадающего к нему в отделение, своего сына.

Дождавшись пока секундная стрелка на часах пройдет еще один круг, он отправил бутылку и стакан обратно в темноту тумбочки. Потом, глубоко вздохнув, включил компьютер и принялся заполнять формуляры данных о пациентах, поступивших за смену, состоянии аппаратуры и имеющихся неисправностях, для того, чтобы окончатлельно сдать смену и вернуться в отель.

Заполняя фамилии и имена поступивших, он остановился на одной записи. На фамилии и имени их самого знаменитого пациента. Космонавте. По какой‑то бюрократической ошибке или иному недоразумению госпитализированном не в столичном военном госпитале или в клинике администрации президента, а в их отделении для «простых». Может быть «наверху» почему‑то подумали, что их «ковидное» отделение лучше справлялось со своими задачами. Как бы то ни было, он был тут. Занимал одно из самых хорошо оборудованных коек. Был причиной того, что возле отделения каждый день крутились репортеры. И еще, его состояние вызывало у него тревогу. И не потому, что он требовал дополнительной терапии, как тяжелый «ковидный» больной. А по другой причине…

Немного покружив курсором мыши по полю ввода дополнительных комментариев о состоянии пациента, он принялся печатать, неумело перебирая одними и теме же пальцами по расхлябанной клавиатуре, оставляя послание врачу, заступающему на смену:

«ВНИМАНИЕ: Бакир Токтаров. Тридцать пять лет. Поступил 17 мая 2020 года с симптомами двухсторонней пневмонии. Подтвержден диагноз Covid‑19. Впоследствии к стандартным симптомам добавились нетипичная обширная сыпь по всему телу, а также неудержимые диарея и рвота. Требуется отправить дополнительные пробы для дерматологических и аллергических анализов в республиканскую клинику. Также рекомендую связаться с врачами из США и Китая, куда были отправлены два других космонавта. Необходимо объединить работу по клиническому анализу для выяснения полной картины заболевания.»

Закончив с набором текста, он перечитал написанное, хмурясь, несколько раз прокручивая факты, связанные с этим знаменитым пациентом, которые каким‑то неуловимым образом выбивалась из общей картины и тревожили его. Потом он несколько раз кивнул сам себе, решив, что сделал свой долг как нужно, отметив странности в симптомах и дав нужные указания.

Через пять минут, когда он, выходя из здания клиники, нарвался на очередного репортера, то решил не капризничать и отдать этому дню свою последнюю жертву, согласившись дать интервью.

– Пожалуйста, сообщите зрителям канала КТК, имеются ли изменения в состоянии пациента? И был ли поставлен окончательный диагноз? – задала вопрос девушка‑журналист, тыкая ему в лицо микрофоном, пока оператор наводил на него камеру.

– Ммм…, состояние пациента вызывает у нас тревогу. Были выявлены новые симптомы, которые требуют дополнительного изучения и анализов…, ‑ ответил он, при этом ощущая, как из глубины легких на него накатывает кашель…

Дура

Она почти бежала вниз по лестнице, не держась за поручни, крепко сжимая влажную и липкую руку пятилетней дочери, которая не поспевая за матерью, волочилась за ней, путаясь ногами и перескакивая через ступеньки. Платок на голове женщины сбился. Волосы растрепались. А разношенные сандалии на ее ногах трещали, грозясь в любую секунду разойтись по швам.

Когда на ее пути попадались врачи в белых халатах, пациенты в пижамах, приходящие посетители, все с завязанными на лицах масками, то она пугливо шарахалась от них, словно от прокаженных, будто в каждом встречном она видела непосредственную угрозу их жизням.

Она сквозь зубы проклинала саму себя, что решила прийти в больницу в такое время. Что решила навестить престарелую свекровь, после того, как ту, пару дней назад, увезли в кардиологическое отделение центральной городской больницы с разбившим старуху гипертоническим кровоизлиянием в мозг.

– Дура! Дура! Поперлась! И дочь взяла! Дура! В городе кругом вирус! А я пошла!!! С едой, банками и склянками, как проклятая! Думала, что голодать будет бабка на казенных харчах, и никто из ее гнилых родственников ее не навестит. Только я! Дура!! Дура!!! Из‑за кого, спрашивается, метнулась?!! Из‑за полоумной выжившей из ума ведьмы, которая отравляла мне жизнь десять лет? Пропади она пропадом! Она и ее бездельник сын!!! О, боже!!! Дура! Дура!! Дура!!! О ребенке даже не подумала!!! Надо было хотя бы девочку у соседей оставить!!! Нет же! Поперлась! Через половину города! На автобусе!!! Когда все вокруг заразные! Дура! Дура!! Дура!!!

Каждый раз, когда она произносила очередные слова ругательств, в намокшую от ее разгоряченного дыхания маску, то пустые банки и бутылки в сумке на ее плече, в которых она привезла для свекрови домашнюю пищу, звонко стукались друг о друга и ударялись женщине в бок. Но она этого не замечала. Все, о чем она думала, это о том, что им нужно как можно быстрее выбраться из здания больницы, добраться через охваченный эпидемией коронавируса город до дома, закрыть за собой дверь, а потом сесть и подумать что делать дальше.

– Что она мне наговорила, злобная старуха, а?!! Ну ведь умом тронулась же! И так была конченная сука, а теперь, когда кровь извилины залило, то совсем сбрендила!!! О боже, сохрани нас господь!!! Что же это, а?!! – продолжала злобно бормотать она, резко дернув дочь за руку, заметив, что та в очередной раз замешкалась на повороте.

Когда очередной встречный случайно перегородил ей дорогу, то женщина истошно, истерично вскрикнула, словно выплеснув через край переполненной бурлящей кастрюли варево из злости, обиды и страха, едва умещающегося в ее уставшем от тяжелого быта и истерзанном неудачным браком теле.

Когда ошарашенный мужчина, с круглыми от удивления глазами поверх маски, обошел ее мимо, то она остановилась, чтобы перевести дыхание, и, вдруг, ощутила, как слезы, без какого‑либо предупреждения, непроизвольно брызнули из ее глаз.

Она прислонилась к стене, аккуратно сняла маску и ей же торопливо принялась вытирать глаза, стыдясь показать окружающим свою слабость.

– Мама…, почему ты плачешь? – тоненьким голоском спросила девочка, недоуменно смотря на мать снизу вверх.

– Ничего! Маску крепко держи! – рявкнула та на дочь в ответ, вытирая остатки влаги на лице и приспосабливая маску на место.

А потом, ощутив укол вины перед дочерью, что отыгрывает на ней свои взрослые проблемы, то опустилась к ней и крепко обняла, ощутив грудью ее крохотное тщедушное тельце.

– Мы сейчас побыстрее пойдем домой, хорошо детка! Ты главное держи маску на месте и не мешкай, хорошо? – смягчив тон сказала она девочке в ее маленькое полупрозрачное ушко, украшенное серебряным гвоздиком, – твоя мама обо всем позаботиться, она справиться, не нужен нам никто. Ни твой отец, ни твоя бабка…

– А с бабушкой все будет хорошо? – спросила девочка.

– Да что с ней случиться, с твоей бабкой! Она нас всех переживет, – с горечью ответила мать, вспоминая о том, что ей пришлось пережить.

Пережить два дня назад…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Старуха

В один из будних дней, когда она возвращалась вечером со службы. Уставшая. С красными от утомления глазами. Вынужденная, по приказу работодателя. выходить на работу в офис в период карантина. После долгих часов обработки цифр на бухгалтерских документах. С сумкой, полной продуктов, в одной руке. Держа пятилетнюю дочь во второй, забрав ее из местного муниципального детского сада. Преодолев долгий путь из центра города, сначала через десять станций на метро, потом через двенадцать остановок в переполненном и душном автобусе, рискуя подхватить знаменитую заразу. В их отдаленный неблагополучный пригород, тесно застроенный полулегальными частными домами приехавших из провинций бедолаг. Таких же, как она, ее муж и свекровь, живущих в домах, наспех построенных из подручных, бог знает каким образом доставшихся материалов.

Ее супруг уже как неделю не появлялся дома, после того как его выгнали за пьянство с последнего места работы охранником в магазине. С работы, за которую он не держался. И которую он даже с радостью потерял, освободив время для друзей‑бездельников, к которым немедленно присоединился, уехав на чью‑то дачу, якобы, чтобы помочь строить баню. А на самом деле, чтобы целыми днями и ночами пить с ними водку и играть в карты. Ещё проигрывать деньги на спортивных ставках, которые умудрялся на кабальных условиях получать займами в мутных ростовщических конторах. Оставив ее одну обслуживать его почти не ходячую восьмидесятилетнюю мать, смотреть за дочерью и домом и успевать ходить на работу. При этом, принося в дом единственный небольшой источник дохода, за исключением мизерной пенсии старухи, которая та до копейки отдавала сыну, чтобы он их тут же спускал на выпивку и ставки.

Бабка же, с первого дня, как они с ее сыном поженились и как он привел ее в их неказистый, трехкомнатный, отапливаемый углем дом, невзлюбила ее, при любом удобном случае унижала и заставляла работать по дому без права на отдых. Даже когда она, после трех выкидышей, родила дочь, пережив пять лет безуспешных попыток зачать. Но и тогда она не получила похвалы от свекрови, обвинившей ее в том, что ее чресла способны только давать гниль или выплевывать девок, тогда как она надеялась получить внука.

Наверное, как она думала, бабка вела себя таким образом из ревности к единственному сыну. Или из простой природной вредности. А может потому, что и над бабкой в свое время измывалась ее свекровь. И теперь та брала назад то, что отдала, когда была молодой.

Такова была ее жизнь. Трудная. Лишенная радости. Полная агрессии и несправедливости. Жизнь, заставляющая ее, все еще молодую тридцатилетнюю девушку, выглядеть на все сорок. Но другой жизни она не знала. Так как и сама была из похожей семьи, из которой сбежала, как только встретила первого предложившего жениться парня.

Женщина прошла знакомым путем от главной дороги к своему дому. Вдоль покосившегося забора, освободив руку и выудив из сумки нужные ключи от калитки и дома. И с удивлением обнаружила, что калитка была настежь открыта.

Пройдя во двор, она взглянула в сторону крыльца, где по обыкновению, каждый теплый день устраивалась бабка, на своем привезенным из деревни старом рассохшемся деревянным стуле, ожидая ее прихода с работы, готовая выдать снохе новую порцию поручений и унижений.

Но на крыльце никого не было.

Женщина пересекла двор и поднялась на крыльцо, на котором стоял пстой бабкин стул. Она подошла к двери и дернула за ручку. Дверь была закрыта. Попытки открыть дверь ключом также не увенчались успехом. Дверь была закрыта не на замок, а на щеколду с внутренней стороны.

– Бабуля!!! – выкрикнула она, пытаясь привлечь внимание старухи.

Никто не ответил.

Оставив девочку на крыльце, она подошла к ближайшему окну и всмотрелась внутрь дома. Не обнаружив движения, она обошла дом и всмотрелась в другое окно.

– Бабуля, открывайте! Мы пришли! Вы закрыли дверь изнутри. Откройте! – продолжала выкрикивать она, ощущая как нарастает тревога и предчувствие того, что с бабкой случилась беда.

И тут, она заметила внутри движение.

– Бабушка! Я тут! – радостно завопила она, увидев старуху в темноте коридора между комнатами.

Та вела себя странно. Бабка стояла посреди коридора и бормотала бессвязные фразы. Будто оглохшая и ослепшая. Безуспешно пытаясь пойти по направлению к голосу снохи. Словно обезглавленная курица, она тыкалась сначала в одну сторону, уткнувшись в стену, а потом в другую, уперевшись в шкаф. Выражение ее лица было необычно беспомощным, слабым и просящим. Словно лицо ребенка, вымаливающего прощение у строгого родителя. У нее. У снохи. У самого бесправного члена их семьи.

– Я тут! Я тут! Бабушка! Я тут! – кричала женщина, размахивая руками, но бабка продолжала топтаться на месте, растерянно озираясь по сторонам.

И тут она поняла, что с бабкой случился либо инсульт, либо кровоизлияние в мозг. Она помнила, что старуха, сколько она ее знает, страдала от высокого давления, и каждый день принимала таблетки от гипертонии. Это у них было семейное. И от чего, как правило, умирала вся их родня, в основном в промежутке между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами жизни. Так что было даже удивительно, что бабка протянула до восьмидесяти.

– Дверь откройте! Дверь!!! – не оставляла попытки докричаться до свекрови она, дергая руками решетки, установленные на окне, а также и на всех остальных окнах дома, не позволяя забраться через них внутрь.

Что она чувствовала тогда в тот момент? Она и сейчас не могла в себе разобраться. Прежде всего, страх. Больше от неожиданности произошедшего. И еще от того, что если бабка умрет, то только на ее плечи лягут похоронные заботы и все связанные расходы. Еще и жалость к старухе. Несмотря на долгие годы унижений, ей все же было больно видеть ее такую, непривычно беспомощную и страдающую. Но еще, она услышала в себе стыдный и предательский голосок злорадства. Что, наконец, бабка получила, что заслуживала. Что ее конец настал. Что она избавиться от злобной ведьмы, которая только и делала, что пила ее кровь. И что теперь, она сможет освободиться от обязанностей по уходу за ней и начнет жить свободно.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍