Текст книги "Языковые аномалии в художественном тексте: Андрей Платонов и другие"
Автор книги: Тимур Радбиль
Жанр:
Языкознание
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
М.Ю. Михеев обстоятельно проанализировал всевозможные девиации, связанные с категоризацией в «художественном мире» А. Платонова причинно-следственных, условно-следственных и целевых отношений, объединяемые нами в общее понятие детерминизм.
Автор выделяет такие аномалии, как «перескок и смещение в причинной цепи событий», «избыточность мотивировки, гипертрофия причинности», «подводимость всего под некий «общий закон», «отношение сопутствования вместо причинности», «метонимическое замещение причины и следствия, «пропуск иллокутивно-модальных составляющих в причинной цепи» и пр. [Михеев 2003: 207–236]. Мы включаем сюда также установление ложной причины или ложного следствия, мену благоприятной и неблагоприятной причины и пр.
Причины подобных нарушений в художественных текстах разных авторов весьма разнообразны и всецело определяются их эстетической интенциональностью и художественными принципами. Например, тотальное «остранение» отношений причинности, их принципиальное «выворачивание наизнанку» в текстах А. Введенского и Д. Хармса подчинено общей художественной установке на дискредитацию возможностей обыденного языка и формальной логики в познании истинного, «трансцендентального» бытия.
Иную природу имеют искажение в области детерминизма у А. Платонова. Отношения причины и следствия, условия и следствия, причины и цели, как и все в мире А. Платонова, также подвергаются «неостранению», в известной мере нарушая «бритву Оккама»: наиболее рациональная из возможных причин явления отменяется, а причина аномальная признается нормальной, «правильной» и единственно возможной.
Одну из причин аномальной категоризации категорий детерминизма также, на наш взгляд, можно видеть в своеобразной «регенерации» в «художественном мире» А. Платонова мифологизованного способа представления связей и отношений между явлениями объективной действительности: «Во всяком случае, обычные законы причинности у Платонова выполняются крайне своеобразно, имея под собой какие-то мифологемы [выделено автором – М.М] в качестве основания и исходных посылок» [Михеев 2003: 236].
(1) В частности, характерны для «мифологического детерминизма» случаи «беспричинности» того или иного явления, которое происходит само собой. Так, в «Чевенгуре» социализм (коммунизм) может мыслиться как явление, возникающее само собой, без причины. При этом устраняется источник субъективной активности, и явление выпадает из ряда строгой детерминированности:… может быть, и социализм уже где-нибудь нечаянно получился, – … Я боюсь, товарищ Дванов, что там коммунизм скорее очутится [в губернии – Т.Р.]…; – Когда пролетариат живет себе один, то коммунизм у него сам выходит.
Другая сторона «мифологического детерминизма», имеющая своим истоком неразграничение субъективной и объективной реальности, – это неверное отражение объективных причинно-следственных закономерностей в «художественном мире» А. Платонова, которое приводит к тому, что могут смешиваться причинные отношения и отношения долженствования (‘нечто произойдет потому, что должно произойти’): Коммунизм же произойдет сам, если в Чевенгуре нет никого, кроме пролетариев, – больше нечему быть («Чевенгур»);… а в Чевенгуре наступит коммунизм, потому что больше нечему быть («Чевенгур»),
Возможна «метонимическая» мена причины и следствия;: —… Целая революция шла из-за земли, вам ее дали, а она почти не рожает («Чевенгур»), – причинный предлог из-за замещает позицию целевого (для).
Возможно установление ложной причины: Счастье произойдет от материализма, товарищ Вощев, а не от смысла («Котлован»); И время прошло скоро, потому что время – это ум, а не чувство («Чевенгур»); от коммунизма умер самый маленький ребенок в Чевенгуре… («Чевенгур»),
Установление ложной причины при номинализации предикативной части осложняется «затемнением» субъектно-объектных отношений, которые при несвернутой предикативной части отчетливо различались бы: Но все-таки я вот похудел от руководства революцией в своем районе («Чевенгур»), – неясно, от того, что он сам руководил районом – или от того, что им руководили руководители района.
Искажение причинно-следственной связи может быть связано у А. Платонова с пропуском необходимого звена в причинной цепи: Мальчик прилег к телу отца, к старой его рубашке, от которой пахло родным живым потом, потому что рубашку [пропущено – отец успел поносить еще при жизни и ее только] надели для гроба – отец утонул в другой («Чевенгур»), – в результате чего устанавливается аномальная, внутренне противоречивая причинно-следственная связь *рубашка пахла живым, потому что ее надели для похорон.
Очень распространенный прием в художественной речи А. Платонова – неразграничение благоприятной и неблагоприятной причины: На полу спали благодаря холоду («Чевенгур»), Аналогично – в сцене смерти машиниста-наставника: «В протоколе написали, что старший машинист-наставник получил смертельные ушибы <…> Происшествие имело место благодаря неосторожности самого машиниста-наставника («Чевенгур»), Наиболее характерным случаем ложной причинности можно считать постановку явления более общего плана (общечеловеческой значимости^ в зависимость от явления менее общего плана (социально-политической, конкретно-исторической значимости): – Отчего бывают мухи, когда зима? – спросила Настя. / – От кулаков, дочка! – сказал Чиклин («Котлован»); – Мама, а отчего ты умираешь – оттого что буржуйка или от смерти («Котлован»),
Например, в «Котловане» устанавливается ложная причинная зависимость «лая собак» от наступления долгожданного «царства труда»: Во время революции по всей России день и ночь брехали собаки, но теперь они умолкли, настал труд, и трудящиеся спали в тишине. – Получается, что в мифологическом представлении изменение социальных условий влияет на биологические закономерности.
(2) Искажение целевых отношений может выражаться в установлении ложного или невозможного целеполагания при аномальной номинализации (сворачивании предикативной конструкции): колхоз метет снег для гигиены («Котлован»); пишут всегда для страха и угнетения масс (Чевенгур»); Пролетариат живет для энтузиазма труда («Котлован»); Кирей иЖеев останавливались для сомнения («Чевенгур»),
Иногда в подобных примерах аномальная номинализация приводит к нейтрализации двух взаимно противоречивых смыслов:… земля состоит не для зябнущего детства («Котлован»), – может прочитываться и в значении ‘чтобы дети не зябли’, т. е., согласно импликатуре дискурса, ‘для детей’, которое, видимо, и закладывается говорящим, – ив значении ‘вообще не для детей’.
При целевых отношениях также затемняется оппозиция значений субъекта или объекта действия:… он собрал по деревне все нищие, отвергнутые предметы… – для социалистического отмщения («Котлован»), – неясно, кто и кому должен мстить.
Иногда аномалия целевых отношений разворачивается в «нормальную» конструкцию, и тогда имплицитная аномальность эксплицируется на поверхностно-синтаксическом уровне в тавтологию: Цель коммуны – усложнение жизни в целях создания запутанности дел («Чевенгур»),
Иногда целевые отношения аномально возникают при приписывании субъекту возможности контролировать «дальнюю сферу» объективного пространства: …в одиночестве она наполняла весь мир своим вниманием и следила за огнем фонарей, чтоб они светили, за гулкими равномерными ударами паровых копров на Москве-реке, чтоб сваи входили прочно в глубину («Счастливая Москва»),
Возможна и «тавтологическая избыточность» при целеполагании, когда само действие и его цель – другое действие выступают как идентичные: …начал будить его, чтобы он проснулся («Цветок на земле»[9]9
3десь и далее произведения А. Платонова «Цветок на земле», «Мусорный ветер», «Джан» и «Фро» и др. цитируется по изданию: Платонов, А.П. Избранное / А.П. Платонов. – М.: Советская Россия, 1990. – 480 с.
[Закрыть]).
(3) Искажение условных отношений также часто проявляется в результате аномального свертывания предикативной части: Босталоева бы умерла при торжестве кулачества или мелкой буржуазии… – вместо если бы восторжествовало кулачество.
Возможно и установление аномальной импликации, связанное с мифологизованным представлением о том, что условие «идеологической чистоты» и «классовой близости» является необходимым и достаточным для понимания любого явления: – А что такое социализм, что там будет и откуда туда добро прибавится? / <…> – Если бы ты был бедняк, то сам бы знал, а раз ты кулак, ничего не поймешь («Чевенгур»);… как можно среди людей учредить Интернационал, раз родина – сердечное дело и не вся земля («Сокровенный человек»),
В полном соответствии с мифологизованным детерминизмом, с неразграничением слова и реалии, находятся любопытные случаи установления ложной импликации, когда называние является условием реального бытия – проявление «магии слова»:… раз сказано, земля – социализм, то пускай то и будет («Чевенгур»),
К явлениям этого типа примыкают случаи так называемой «буквальной мотивации», когда отношения импликации устанавливаются не между событиями в зоне референции, а между лексическими значениями вербализованных единиц: Вынь меч коммунизма, раз у нас железная дисциплина («Чевенгур»), Здесь условные отношения устанавливаются не между двумя предикативными единицами в целом, а между номинативным значением опорных слов меч и железный.
Ср. похожие случаи так называемой псевдомотивации, когда в конструкции, являющейся формально сложноподчиненной, на семантическом уровне только имитируются причинно-следственные, условные, временные, целевые отношения – например, у А. Введенского: Когда он приотворил распухшие свои глаза, он глаза свои приоткрыл («Где. Когда»),
В целом можно говорить о том, что в мире А. Платонова и на уровне категоризации отношений детерминизма происходит уже рассмотренная ранее нейтрализация социального, человеческого и природного начал как разновидность «неостранения».
3.2. Концептуальные аномалии
В языковой концептуализации мира мы условно разграничиваем содержательный компонент (что концептуализируется) и интерпретационный компонент (как концептуализируется). Грубо говоря, возможны искажения самого устройства мира («неправильный мир») и искажения в сфере мысли о мире («неправильная мысль о мире»). Последние случаи мы и рассматриваем в качестве собственно концептуальных аномалий.
Вообще в художественной речи многие отклонения, возникающие при переходе от системы языка к ее текстовой реализации, есть не что иное, как вербализация аномальных процессов в области мысли [Радбиль 1998:13], которая порождается разными художественными установками.
Так, например, «язык бессмыслицы» А. Введенского представляет собой отражение установки на принципиальный отказ от возможности рационального познания иррациональной действительности – и, в соответствии с этим, на поиск адекватного этой действительности «иррационального «языка мысли».
В свою очередь неслучайность «языковых сдвигов» в языке А. Платонова объясняется тем, что они отражают сам процесс оформления мысли, обычно представленный в «нормативном» художественном повествовании в виде готовых результатов: «… писатель как будто выводит во внешнюю (экспрессивную) речь некоторые предикативные группы, остановленные на стадии внутренней речи, которая создается на преконвенциональном предметно-изобразительном коде» [Шимонюк 1997: 38].
Правда, для выделения концептуальных аномалий в отдельную группу существует труднопреодолимое препятствие. Дело в том, что большинство аномалий мыслительного характера вербализуется в художественном тексте на уровне поверхностных структур в аномалии собственно языковые, и экстрагировать первые из вторых «в чистом виде» не представляется возможным. Ср. замечание Ю.Д. Апресяна: «Как объяснить то, что в рассмотренном случае логическое несоответствие (или противоречие) порождает языковую ошибку, в то время как в других случаях точно такое же или даже еще большее несоответствие приводит лишь к логической, но не к языковой ошибке?» [Апресян 1995b: 624].
Т.о., концептуальные аномалии могут выступать как причины языковых, отчего неизбежна, к примеру, двоякая трактовка одних и тех же явлений то как языковых, то как концептуальных аномалий. Это касается прежде всего таких распространенных принципов платоновской (и не только его!) работы над словом, как овеществление абстракции, синестезия, отвлечение эпитета и пр.
Принимая во внимание мысль Ю.Д Апресяна о том, что «если логическое противоречие возникает на стыке двух полнозначных лексических единиц и создается несовместимостью ассертивных частей их значений, то языковой аномалии, как правило, не возникает: Это мой друг-враг; Я его люблю и ненавижу <не люблю>…» [Апресян 1995b: 625], – все же имеет смысл разграничивать аномалии собственно языковые и концептуальные.
Мы предлагаем рассматривать в числе концептуальных аномалий только те, которые не имеют очевидных семантико-структурных отклонений от закономерностей и норм стандартного языка, что неизбежно сузит их объем. Подобные аномалии были исследованы нами в работе «Язык мысли» в модели «система текст», где мы исходим из предположения, что «язык мысли», будучи в известном смысле изоморфен вербальному языку, по-видимому, тоже системно организован, хотя это и система особого рода. Так, ей присущи свои парадигматические и синтагматические отношения, свои модели и схемы и пр. [Радбиль 2000: 36].
Поэтому мы условно выделяем среди концептуальных аномалий (1) аномалии парадигматической реализации «языка мысли» и (2) аномалии синтагматической реализации «языка мысли».
3.2.1. Концептуальные аномалии в парадигматике «языка мысли»Под аномальной актуализацией парадигматических отношений в «языке мысли» мы понимаем неадекватную категоризацию (1) отдельных элементов структуры события: предметов, признаков и процессов реальной действительности, – или (2) структуры события в целом.
(1) В «языке мысли» возможна аномальная субстанциализация свойства, признака, атрибута. На уровне поверхностной структуры (текстовой реализации системных свойств языка) это может проявляться в отвлечении эпитета: Захару Павловичу досталась пустота двух комнат [вместо две пустые комнаты] («Чевенгур»); Солнце всходило над скудостью страны [вместо скудной страной] («Чевенгур»); …видел лунную чистоту далекого масштаба, печальность замершего света [вместо чистую луну, печальный свет] («Котлован»),
Когнитивная суть подобных явлений – гипостазирование, т. е. приписывание отвлеченному признаку предмета самостоятельного субстанционального бытия. Подобная метаморфоза признака в субстанцию выступает как проявление мифологизованного типа мышления, для которого нерелевантны основные формы, категории и законы формальной логики.
Ср. гипостазирование, сопровождающееся пространственной локализованностью, в уже анализированном примере из А. Введенского: Давайте споем поверхность песни, – где часть, сторона предмета выступает в роли самостоятельно мыслимого объекта действия. Кстати, у А. Введенского аномальному овеществленному представлению («субстанционализации») могут подвергаться и концепты нумерические (число, количество в отвлечении от предмета): …то видят численность они… и численность лежит как дни («Пять или шесть»);… всюду раздавались крики загадочного их числа («Минин и Пожарский»),
Близки к такой аномальной категоризации и некоторые генитивные метафоры типа утюг труда, сюртук скуки, зелень коммунизма (А. Платонов) или тело музыки, кости чувств, перышки тоски, хвостики вещей, любви кафтан (А. Введенский).
Смысл этих процессов с точки зрения «языка мысли» заключается в том, «что отношение предмет и его (имманентный) признак переосмысляется как отношение двух самостоятельных предметов, которые связаны не в логическом «пространстве» предицирования (то есть определения понятия через его свойство), а в реальном пространстве и времени…» [Радбиль 1998: 74–75].
В «языке мысли» также возможна аномальная категоризация субъекта и объекта. Например, творительный образа действия трансформируется в творительный реального субъекта действия:… глубоко в землю вонзались фундаментами тяжкие корпуса заводов (А. Платонов, «Потомки солнца»); Другой молчанием погашен холмом лежит как смерть бесстрашен (А. Введенский, «Минин и Пожарский»),
Видимо, это тоже один из вариантов гипостазирования, при котором отношения часть/целое (фундамент/завод) или лицо/свойство (человек/молчание) при переводе «языка мысли» в его вербальный режим переосмысляются в реальном пространстве/времени как две автономные субстанции.
Аномалией в сфере категоризации элемента события представляется нам и аномальная экспликация дефиниции в позиции номинативной единицы. Речь идет о случаях, когда в речи вместо номинативной единицы немотивированно появляется ее дефиниция или перифрастическое наименование: ср. *принеси мне этот предмет мебели [вместо стул].
И.М. Кобозева и Н.И. Лауфер обратили внимание на многочисленные случаи «покомпонентной лексикализации» в языке А. Платонова: «В норме если в языке существует лексема, служащая для выражения некоторой семантической конфигурации, то она и выбирается при вербализации. Так, смысл ‘грохот, сопровождающий молнию во время грозы’ передается нормативно словом гром, а не словосочетанием, передающим тот же смысл. Для Платонова, напротив, характерна покомпонентная лексикализация: дорожный товарищ (вместо попутчик, спутник), попутная подруга (вм. попутчица), чуждый человек (незнакомец)» [Кобозева, Лауфер 1990: 131–132].
Ср. также – наши примеры: Скоро человек возрос до того, что Дванов стал бояться: он мог лопнуть и брызнуть своею жидкостью жизни [т. е кровью – Т.Р.] («Чевенгур»), Аналогично: Человек показал рукой и бросил папиросу в уличное помойное ведро [т. е. урну] («Усомнившийся Макар»),
Будучи весьма характерными именно для художественной речи А. Платонова, эти случаи, тем не менее, встречаются и у других авторов, с полярными по отношению к платоновским художественными принципами. Так, у А. Введенского встречаем перифрастическое употребление вместо слова ангелы – мужчины неба: И будто бы мужчины неба / с крылами жести за спиной / как смерти требовали хлеба («Кругом возможно Бог»),
Подобные примеры, на наш взгляд, свидетельствуют о том, что вербализация, т. е. окончательное оформление высказывания во внешнюю речь, как бы «застывает» на уровне внутренней речи, до стадии перекодировки: продемонстрирован сам мыслительный процесс, а не его результат, который в норме (в «снятом виде») должен актуализоваться в номинативную единицу.
(2) Аномальная категоризация структуры события в целом проявляется в случаях, когда происходит аномальная перестановка (метатеза) актантов при глаголе:… он успокаивал себя ветром [вместо ветер успокаивал его], который дул день и ночь («Чевенгур»),
Ср. в работе И.М. Кобозевой и Н.И. Лауфер: «Из множества предикатов выбирается такой, семантические роли которого вступают в противоречие с нормативной иерархией семантических ролей участников ситуации. Например, в ситуации ‘изменение отношений обладания’ в том случае, если переход собственности происходит от неодушевленного объекта к одушевленному, нормативным является предикат, в котором роль агенса приписывается одушевленному объекту. Пример такого нарушения: Деревья… отдавали свои ветки на посохи странникам при нормативном варианте Странники брали ветки деревьев на посохи. Ср. также: У Саши будут ребятишки от Сони (норма – Соня родит Саше ребятишек) [Кобозева, Лауфер 1990: 131].
Также аномальная категоризация структуры события проявляется в случаях аномального сворачивания пропозициональной структуры – номинализации предикативной конструкции, т. е. представления предикативной единицы в виде слова или словосочетания. В системе языка существует модель подобной номинализации: После прихода отца = После того как пришел отец… Неправильный, «платоновский» вариант: *После пришедшего отца…; *После пришедших ног отца... и пр.
Аномалия может быть связана с тем, что выбирается имя, по своим лексико-грамматическим свойствам не подходящее для этого – например, результативное вместо процессуального: Наконец поезд уехал, постреливая в воздух – для испуга… мешочников [= чтобы напугать мешочников] («Сокровенный человек»).
Аномальность подобного «сворачивания предикативности» возникает из-за того, что для обозначения центра свернутой предикативности используется не имя действия (отглагольное существительное, «предикативное имя»), как в норме, а имя собирательное (то есть «чистое имя»): …им защиты, кроме товарищества, нет [= без того, чтобы стать товарищами, объединиться] («Чевенгур»), – «Нормативно» должно быть использовано имя действия объединение, а не товарищество.
Ср. выбор в качестве «центра» свернутой предикативности абстрактное квантитативное имя множество'. Деревенские собаки сначала осторожно и одиноко залаяли, а потом перекинулись голосами и, возбужденные собственным множеством [вместо – возбужденные от того, что их много], взвыли все враз («Чевенгур»), – Может быть вообще выбрано одушевленное предметное имя:… кто-то не понял кошки [= не понял, что это была кошка («Котлован»),
С этой точки зрения компрессию предикативных частей можно понимать гораздо шире и включать в нее даже такие, казалось бы, «чисто» субъектные, непредикативные по сути, случаи:… Дванов приучался к степной воюющей революции… [= к тому, что в степи идет война за дело революции…] («Чевенгур»),
В результате аномального сворачивания пропозиции возникает ложная атрибуция – например, * растения солнца:… чтобы пожирать растения солнца («Чевенгур»), – Здесь реально имеется в виду – ‘растения, растущие под солнцем / благодаря солнцу’.
Нарушение модели свертывания предикативности может быть связано и с тем, что в роли опорного слова используется не имя – обозначение процесса, а страдательное причастие, выражающее результативный признак: И после снесенного [вместо после снесения] сада революции поляны его были отданы под сплошной саморастущий злак… («Чевенгур»), Часто номинализация (сворачивание предикативной конструкции) осложняется перестройкой элементов в структуре события (подробно об этом – см. следующий параграф 3.2.2.):… да и партком у нас в дореволюционном доме губернатора помещался! («Сокровенный человек»), – Здесь в прилагательном дореволюционный аномально сворачивается конструкция – ‘в доме, который до революции принадлежал губернатору’. Т. е. все «ключевые смыслы» – «на месте» (‘дом’, ‘губернатор’, ‘до революции’), а отношения между ними аномально «перекроены».
Использование для описания структуры события имени «в чистом виде» (вместо предикативного имени или тем более – «нормальной» развернутой предикативной конструкции) есть, очевидно, выражение такой черты мифологического сознания, как символизация реальности. При символическом представлении реальности событию, развернутому в пространстве и времени, приписывается единое обобщенное имя – символ, которое не дифференцирует структуру события, его пространственно-временные координаты и модальные аспекты. С системно-языковой точки зрения это можно трактовать как неразграничение предикации и номинации.
Видимо, явление номинализации пропозиции (предикативной конструкции) является частным случаем более общей модели концептуализации мира в мысли, которую можно назвать номинализацией фрейма.
Под фреймом обычно понимают интериоризованную схему (свернутую структуру) действия или события, которая в норме задается словом или словосочетанием. Фрейм представляет собой имплицитный способ хранения развернутых и подробно иерархизованных действий, совокупности действий, объединенных одной целью (темой), что в когнитивной лингвистике называется термином сценарий. Понятия фрейм и сценарий соотносятся как инвариант и вариант: фрейм – это типовая ситуация, а сценарий – один из вариантов развития типовой ситуации [Караулов 1987; Демьянков 1996b; Кубрякова 2004 и др.]
Способ представления знаний о мире в форме фрейма является типовым и, безусловно, не представляет собой аномалии. Однако возможно и аномальное сворачивание фрейма, если для этого избирается неадекватная по той или иной причине номинативная единица.
Так, аномально свернут фрейм купаться в реке… а два товарища начали обнажаться навстречу воде («Чевенгур»), – где последовательные действия ‘раздеваться’ и ‘идти к воде’ стянуты в одно словосочетание; кроме того, аномально представлена пространственная структура события, так как речь идет о том, что герои просто идут с берега к воде, а выражение навстречу воде в норме предполагает, что субъект находится в воде и стоит против течения реки.
В примере: Во время революции по всей России день и ночь брехали собаки, но теперь они умолкли: настал труд, и трудящиеся спали в тишине («Котлован»), – содержание фрейма победа революции ‘наступил период, когда в результате революции восторжествовали люди труда = трудящиеся и / или наступило время мирного, созидательного труда’ аномально номинализуется словом труд вместо ожидаемого имени с процессуальной или эвентуальной семантикой.
В примере:… чинили автомобили от бездорожной езды («Котлован»), – в аномальное сочетание * чинить автомобили от езды свернут фрейм ‘чинить автомобили, которые ездят по бездорожью’.
А в примере: Дванов выдергивал гвозди из сундуков в ближних сенцах для нужд всякого деревянного строительства («Чевенгур»), – фрейм ‘постройка деревянных домов’ и его сценарная реализация ‘любой этап этой постройки или постройка в целом – любым агенсом’, во-первых, не различаются, а во-вторых – аномально номинализиуются сочетанием *деревянное строительство.
Иногда подобное аномальное сворачивание фрейма приводит к возможности смешения (нейтрализации) разных исходных моделей:… они все подобно его отцу погибнут от нетерпения жизни («Котлован»), – Здесь смешиваются две в целом противоположные модели свернутого события / действия – объектная и субъектная: ‘оттого, что их не принимает (не терпит) жизнь’ <-» ‘оттого что они не принимают (не терпят) жизнь’.
В следующем примере можно видеть, что неразграничение двух моделей при аномальном сворачивании (номинализации) фрейма осложняется, как правило, неточным выбором слова (недоумение) и модели предложного управления {поникли в недоумении вместо по причине / от недоумения): Отделавшись на Оргдворе, члены колхоза далее трудиться не стали и поникли под навесом в недоумении своей дальнейшей жизни («Котлован»), – Реально здесь нейтрализованы две возможные сценарные развертки фрейма: нормальная, объектная ‘недоумение колхозников по поводу их дальнейшей жизни’, – и аномальная, субъектная (которая выводится из формальной поверхностной структуры) ‘недоумение самой жизни’.
Парадоксальным образом все указанные «неправильности» приводят, тем не менее, к тому, что у нас складывается впечатление о полной понятности и даже приемлемости подобных «сверток» и «компрессий» смыслов. Более того, это зачастую представляется оптимальным, единственно возможным способом имплицитно передать в мысли столь сложное и расчлененное содержание реальности.
Ср. по этому поводу мысль И.А. Стернина: «Вся прелесть этих фраз в их абсолютной смысловой понятности, сочетающейся с колоссальной экспрессивностью, формально обусловленной вроде бы необычной сочетаемостью слов – все время хочется воскликнуть: «Так не говорят, но как здорово сказано!»…» [Стернин 1999: 154].
В целом, видимо, можно говорить о том, что подобные явления на уровне языковой концептуализации мира, проявляясь уже на уровне поверхностной синтаксической структуры (собственно языковом уровне), приводят к такой черте «мифологического языка», как неразграничение лексического и грамматического способа знакового отображения мира – т. е. к своеобразной «лексикализации грамматики». Вместо предикации, которая расчленяет явление или событие на предмет и приписанный ему бытийный признак, носитель мифологизованного типа сознания предпочитает номинацию как нерасчлененное, синкретичное обозначение явления или события.
