Текст книги "Повесть Вендийских Гор"

Автор книги: Терри Донован

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

20

Кешанец лежал, словно сломанная кукла. Левая рука была неестественно вывернута, грудь не вздымалась, кожа покрыта инеем. Конан присел над соратником и повернул его голову лицом к себе. Глаза Горкана были открыты, губы застыли в жуткой улыбке.

Он был странным человеком, этот кешанец, чернокожий варвар, да и был ли он человеком вообще? На сей счет у Конана имелись крупные сомнения. Он протянул ладонь, намереваясь закрыть глядевшие на него глаза. Неожиданно зрачки шевельнулись.

Конан снова почувствовал приближение чего-то темного и зловещего, силы, уходящей в глубину веков, туда, где землей владели армии ада и все было наполнено черным нечеловеческим колдовством. Он отдернул руку от лица Горкана, как от внезапно ожившей змеи.

Губы кешанца сомкнулись, иней стал испаряться. Скоро кожа его выглядела как прежде. Здоровой и цветущей кожей молодого негра. Пальцы заскребли пол и правая рука снова сжала старинный меч. Оружие словно влило в кешанца новые силы, помогло ему войти в очередную жизнь. Конан не сомневался, что Горкан только что был мертв.

– Ну как ты? – спросил Конан.

– Ты все-таки убил его, – сказал кешанец, вставая. – Я не ошибся в тебе, ты как раз тот, кто мне нужен. – Он пристально смотрел на киммерийца, оценивая, насколько подозрительно относится тот к существу, имеющему не одну, а несколько жизней.

– Кто ты и зачем я тебе нужен? – поинтересовался Конан.

Горкан не ответил. Он приблизился к колодцу и заглянул внутрь.

– Ты еще не пил из него? – Тревога прозвучала в голосе кешанца. Он неподдельно беспокоился за своего спутника, значит Конан действительно был ему нужен. Он не лгал. Северянин решил, что, по крайней мере, в ближайшее время ему от кешанца вреда не будет, и можно вполне довериться ему.

– Нет, – ответил Конан.

– Слава Сету, – сказал Горкан. – Подойди сюда.

Конан заглянул в колодец.

В прозрачной воде густо ветвилось какое-то растение с фиолетовыми листьями и огненно-красными цветками. Оно медленно вращалось. Листья были с зазубринами по краям и выглядели как стигийские ножи для жертвоприношений. Сквозь листья и цветки виднелось дно, усеянное человеческими черепами.

– Я бы сказал, что мне это не нравится, – заявил Конан.

– Если бы ты попробовал испить воду, пока это растение там, тебе бы понравилось еще меньше, – объяснил Горкан. – Правда, не сразу. Сначала оно пустило бы в тебе корни, предварительно выделив обезболивающий наркотик. Я слышал, что это даже приятно и жертвы стонут от радости, пока растение ест их изнутри. А потом они начинают кричать, и уже не от счастья. Растение разжижает человеческие ткани, они превращаются в отвратительную слякоть – и мясо, и кости. Целой остается только голова. Растение забирается обратно в колодец и выращивает из человеческих останков и воды ледяного осьминога, который защищает колодец, пока, наконец, его не убьет какой-нибудь смельчак и не выпьет воды, мучимый жаждой. – Горкан в задумчивости зачерпнул из колодца и смотрел, как влага просачивается сквозь пальцы.

Конан невольно шагнул назад.

– Ты что, пришел сюда, чтобы стать осьминогом? – спросил он.

– Вовсе нет, – ответил кешанец. – Настало время прервать круг.

Он сунул свой меч в воду. Зазубренные листья потянулись к нестерпимо засверкавшему лезвию и принялись обвивать его. Мышцы на руке Горкана вздулись буграми, но он даже не изменился в лице. Все новые и новые листья обвивали меч. Растение стало вращаться все быстрее, вода забурлила. Черепа, увлекаемые течением, поднялись в безумном хороводе.

Горкан потянул меч на себя. Верхние листья забили по поверхности воды, поднимая брызги, словно вытащенные неводом рыбы. Конан на всякий случай отошел еще на несколько шагов. Горкан тоже стал отступать, как рыбак, вытягивая на воздух подводного обитателя. Показались первые цветы. Оказавшись без воды, они вяли и загнивали в считанные мгновения. Это было похоже, скорее, на соприкосновение с огнем, чем с воздухом. Из воды с громким всплеском вылетели три черепа и разбились о стены, как яичная скорлупа. Появились корни, тонкие, белые. Они хватались за камни, но не могли удержаться. Наконец Горкан вытянул растение целиком. Листья, обвившие меч, уже почти добрались до его руки. Кешанец бросил оружие. Растение свилось на полу кольцами, напоминая клубок дождевых червей, и таскало меч туда-сюда в бессильной ярости.

– Это последнее, – сказал Горкан. – Я надеюсь, – добавил он, – больше таких тварей на земле не осталось.

Скоро растение прекратило бессмысленно терзать меч. Горкан нагнулся, поднял оружие и очистил его от слизи, оставшейся от чудовища.

– Готовь бурдюки. Вода мягка и податлива, она занимает любую форму, и это есть одна из величайших тайн творца, – произнес он. – Теперь нам ничего не грозит.

Вода оказалась приятной на вкус, но много Конан выпить не смог. Зато Серзак, когда они вышли наружу, сразу с жадностью схватил бурдюк и присосался к нему, опустошив не меньше, чем на треть. Глядя на радующегося старика, Конан не стал уточнять, чего эта вода стоила.

21

Желтые флаги над воротами города Хорто развевались второй день и крестьяне, завидев флаги издалека, поворачивали обратно. Воля великого бога Ангираса, провозглашенная царем, состояла в том, чтобы закрыть город, дабы не проникла в него всякая мерзость и скверна. Стражники в полном вооружении целыми днями стояли на стенах и вглядывались вдаль. Обитатели города были недовольны, ибо лавки опустели, а те товары, что в них остались, повысились в цене.

Царь Воледир приказал выдавать людям хлеб бесплатно и, желая не только не допустить внешней скверны, но и очиститься от внутренней, решил совершить обряд изгнания белого тигра. К полудню второго дня изоляции все было готово. Семь детей – две девочки и пять мальчиков – намащенные благовониями стояли в Бассейне Последней Крови. Их тела были обнажены и расписаны красными и черными знаками скверн. Белый тигр рычал и метался за толстыми железными прутьями. Воледир вошел в полном одеянии Избавителя от Скверны и кивнул, приказывая начать.

– Пусть будет очищен город! – провозгласил священный палач.

Он воздел вверх руку. Широкий рукав упал, открыв вьющийся по коже спиральный шрам со вставленными в него маленькими серебряными иглами.

Забили в барабаны из кожи девственниц. Чернокожие рабы открыли Ворота Изгнания. Снаружи раздались громкие крики черни. Царь не мог расслышать, что именно кричат его благодарные подданные, но был доволен бурной реакцией.

Народ выстроился вдоль Железного Пути к Малым Внешним Воротам в Облачной Обители и размахивал банановыми листьями с надписью «Пусть белый тигр унесет наши грехи».

Священный палач принялся вращать колесо, поднимающее решетку, отделявшую детей скверны от белого тигра. Рычание животного стало еще более нетерпеливым. Воледир радостно улыбнулся, глядя как большая кошка просовывает под медленно ползущую вверх решетку лапы с растопыренными когтями.

Заплакала одна из девочек. Царь нахмурился. Раб с бичом постарался успокоить крошку точно рассчитанным ударом между лопаток. Красный росчерк дополнил иероглифы на спине девочки и она сразу перестала рыдать. Барабаны застучали еще громче. Тигр уже просовывал под решетку свою огромную морду.

Крики толпы снаружи стали явственнее.

– Да будешь, ты, царь, жив, здоров и могуч! – ликовали люди.

Воледир подумал, что народ любит его больше, нежели отца. При отце никогда не проводили Изгнание Белого Тигра и народ роптал. Теперь, даст бог, пророчество не сбудется. Три месяца назад, когда отец Воледира добровольно ушел от дел, приняв яд из рук любимого сына, ему казалось, что жизнь завершается, город падает в глубокую пропасть вместе со своими дворцами, храмами и милостивыми богами. Теперь у него появилась надежда.

Решетка поднялась настолько, что тигр протиснулся в бассейн. Вместо того, чтобы сразу броситься к детям, он потянулся, словно мог знать, что никуда они от него не денутся, потом подобрался и стал готовиться к прыжку, мягко перебирая передними лапами и раскачиваясь из стороны в сторону. Готовился он долго. Воледир даже немного заскучал, но тут мальчик, ближе всех стоявший к тигру, не выдержал и бросился ко входу в Железный Путь. Тигр прыгнул.

Большая кошачья лапа с ленивой грацией полоснула по спине мальчика, сдирая с него кожу. Второй удар, направленный в голову, сбил мальчика с ног. Ребенок покатился к стене. Тигр нагнулся и откусил ему правую стопу. Белая морда повернулась к царю и Воледир с удовлетворением увидел запачканный кровью мех.

– Радуйтесь, люди! – провозгласил Верховный Жрец Белого Тигра. – Скверна от нас уходит!

Барабаны на миг смолкли, а затем зазвучали вновь, уже в другом темпе. К ним присоединились длинные трубы, в которые дули музыканты, стоявшие на крыше храма.

Девочка с красной отметиной сама бросилась к тигру, протягивая к нему ручки. Он с удовольствием перехватил ее пополам, хрустнул позвоночник и девочка безжизненной куклой вывалилась из тигриной пасти. Настал черед и всех других. Белый тигр играл с мертвыми и полумертвыми телами и понемногу насыщался.

К середине восьмой стражи все было кончено.

Воледир приказал выкатить для народа бочки со сладким вином и начать гнать белого тигра по железному пути. Зверь поначалу решил, что с ним играют, и не желал двигаться с места, лениво огрызаясь и пытаясь выбить длинные палки из рук людей, но когда удары сделались чуть сильнее, понял, что с ним не шутят, и хочешь, не хочешь, а придется уходить на полный желудок.

Люди, успевшие набраться храбрости в бочках со сладким вином, совали сквозь железные прутья Пути руки и пытались подергать тигра за хвост. Многим это удавалось, поскольку Путь был узким и тигр совершенно не мог развернуться. Толпа ревела от восторга.

Царь почувствовал радостное возбуждение и удалился из храма в нефритовые покои «Цветы и птицы», призвав к себе десять молодых храмовых прислужниц, еще не изведавших сладость слияния с мужчиной, но обученных надлежащим образом по древним трактатам и на практике скрытого наблюдения.

Тигр, неся в себе мерзость и беззаконие жителей города Хорто, удалялся из храма в сторону Внешних Ворот Облачной Обители. Он не понимал, почему все эти люди так веселятся и при чем тут его хвост. Сначала он пытался огрызаться, а потом перестал делать и это.

Довольная разгоряченная толпа, катя бочки на тележках, продвигалась по улицам города к внешней стене. Когда тигр скрылся в проходе Облачной Обители, по толпе пронесся единый вздох. В нем было и огорчение, и радость. Огорчение оттого, что тигр ушел, а радость оттого, что вместе с ним ушла и скверна.

Продолжая веселиться – сладкого вина было много – толпа направилась к торговым кварталам. Прошла по улице Бычьих Кож, свернула на Кровавую и слегка задержалась на улице Красных Фонарей, где часть мужчин затерялась в лабиринтах дворов с множеством входов. Зато толпа увеличилась на несколько женщин, привлеченных общей радостью и крепкими руками. На улице Отрады Царей, где жили первейшие из поэтов, люди разразились взрывами хохота, увидев прыгающую по крышам обезьяну, за которой гнались двое негров в набедренных повязках и одна раскрасневшаяся дородная матрона в развевающихся домашних одеждах. Обезьяна была из рода павианов. Злая собачья морда с нахмуренными, нависшими над длинным носом бровями, была густо измазана чем-то красным. Торчащий на голове хохолок придавал обезьяне вид комического актера певческого театра. В лапе обезьяна сжимала блестящий предмет. Негры грохотали по крыше, пытаясь набросить на павиана сеть, но это им никак не удавалось.

– Убейте его! – громко закричала матрона, чуть не свалившись с крыши, и когда павиан, отпрыгивая от негров, случайно поскользнулся и упал вниз, толпа мгновенно набросилась на него и удовлетворила желание женщины. Павиан был разорван на куски и втоптан в грязь.

Женщина кричала с крыши что-то еще, но ее уже никто не слушал. Люди вывалились на площадь Согласия, возбужденные новой кровью, и веселые от выпитого вина.

Сквозь площадь навстречу им двигалась другая процессия. Сыновья Шугадара несли на богато украшенных носилках большой красный гроб. Три гроба поменьше, лилового цвета, везли на высоких тележках чернокожие рабы. Родственники Шугадара до пятого колена шли за гробами, понуро опустив головы и неся на длинных бамбуковых шестах флаги с различными надписями, повествующими о добрых делах ныне покойного торговца и добродетелях трех его дочерей, уходящих в последний путь вместе с ним. Скорбные лица были выкрашены белой краской.

Услышав взрывы хохота и веселые выкрики беснующейся толпы с улицы Отрады Царей, сыновья, рабы и родственники покойных, все, как один, остановились в изумлении, возраставшем по мере приближения гуляк, которые и не думали почтительно умолкнуть при виде траурной процессии. Наоборот, они разошлись еще пуще.

– Глядите, это ящики с теми тремя сучками и их большим зайчиком! – выкрикнул кто-то из толпы, начавшей огибать процессию.

– Богохульники! – не выдержал один из родственников Шугадара и метнул в толпу бамбуковый шест. Раздался пронзительный женский вопль, а вслед за ним взревела вся толпа и, словно единый организм, качнулась в сторону траурной процессии.

Чернокожие рабы бросились на защиту хозяев. Гуляки возмутились подобной дерзостью. Завязалась жестокая драка. Сынов Шугадара сбили с ног. Красный гроб с грохотом обрушился на землю, крышка соскочила, и набальзамированное тело убитого торговца вновь увидело солнце. Пурпурные одежды мертвеца и драгоценные украшения на нем были восприняты как вызов городской бедноте, из которой большей частью состояла толпа гуляк. Одна, потом другая рука метнулись к трупу. Кто-то в спешке наступил на него. Сверкнули ножи. Сыновья Шугадара первыми пустили их в ход, но у противной стороны ножей было больше. Кроме того, у гуляк был явный численный перевес.

– Убийцы! – взвизгнул женский голос.

К какой стороне борющихся был обращен упрек, осталось неясно, но в тот же миг количество убитых стало расти. В пылу жестокой драки были раскрыты и другие гробы и тела дочерей Шугадара вновь были осквернены. Звуки тревоги со сторожевых башен разнеслись над городом.

Всадники-миротворцы появились быстро. Внутренние войска города в соответствии с приказом Воледира находились в чрезвычайной боевой готовности, и по первому же призыву башенных часовых оседлали коней и выехали на место происшествия.

Стражники были в закрытых шлемах со страусовыми перьями и в тяжелых вендийских кольчугах. Ноги укрыты поножами, левая рука защищена щитом, а правая – наручнем. Большая часть всадников в качестве умиротворяющего оружия имела длинные пики с привязанными к ним лисьими хвостами, десятники вооружены ятаганами.

Никто из нестройно завопившей толпы даже не успел бросить в них камень. Вал всадников смял первые ряды увлеченно дерущихся между собой людей, нанося смертельные удары пиками и лезвиями ятаганов. Кровь полилась рекой. Корчащиеся от боли тела с отсеченными конечностями и вспоротыми животами усеяли площадь. Толпа бросилась врассыпную, надеясь укрыться во дворах и улицах. Преследуя нарушителей порядка, стражники вломились в несколько ближайших к площади лавок. Рабы, охранявшие хозяйское добро, и вооруженные короткими мечами и трезубцами, оказались не менее сведущими в военном деле, чем регулярная армия, и несколько стражников оказались убиты. Другим это представилось вопиющей несправедливостью и они принялись уничтожать охранников вместе с охраняемыми лавками, а заодно и с их хозяевами.

Укрывшаяся во дворах толпа спешно вооружалась подручными предметами, которые можно было использовать в качестве оружия.

Медные кувшины, лампы, пестики со ступками – хваталось все, и человеческая ярость была столь сильна, что люди, не думая о последствиях, бросались в бой и в большинстве сразу гибли, натыкаясь на оружие более совершенное.

Дома вокруг площади Согласия стали больше напоминать бойню, чем человеческое жилье.

22

Узкое ущелье было перегорожено высокой каменной стеной. Наверху имелись зубья, раздвоенные как жало змеи. Блеск стали и, время от времени, раздающееся бряцанье, говорили о том, что за зубьями скрываются стражники крепости и приближаться к ней надо осторожно, а переговоры лучше провести на расстоянии.

Мелкие камни усеивали долину, словно когда-то над ней прошел каменный дождь. Земля здесь была рыхлой и на ней ничего, кроме слабой, пожелтевшей от сухости травы, не росло. Кроме травы и камней, отличительной особенностью долины были скелеты. В основном скелеты лошадей и людей. Кости были покрыты каким-то синим налетом, в некоторых местах собирающихся каплями, больше всего синего налета было на черепах. Не было ни одного скелета целиком. Черепа лежали всегда отдельно от остального. Создавалось впечатление, что здесь когда-то произошла битва с чудовищами, откусывающими лошадям и всадникам головы. Битва, закончившаяся поражением людей.

Серзак из-под ладони, приставленной к бровям, с неудовольствием и нескрываемым скепсисом осматривал стену крепости, перегородившей путь. Губы его беззвучно шевелились. Каменные блоки стены были плотно пригнаны друг к другу, так плотно, что и самый тонкий нож не прошел бы между ними. Сами камни были отполированы до блеска.

– Что будем делать? – спросил Конан, оглядывая склоны ущелья.

Они тоже были неприступны, по мнению киммерийца. Слишком крутые, чтобы можно было по ним идти и слишком гладкие, чтобы можно было по ним лезть, к тому же, ближе к вершине, стены становились отвесными, а потом и вообще нависали над долиной, создавая непреодолимый барьер. Нечего было и думать, что удастся миновать крепость. Оставалось надеяться, что защитники крепости сначала выясняют, кто перед ними, потом стреляют. Надежда призрачная, никто еще никогда не встречал таких странных стражников.

Серзак смотрел на зубья стены и пытался уловить, где, по мнению защитников крепости, проходит граница, за которой прохожий одним легким движением пальца, лежащего на спусковом крючке арбалета, превращается во врага.

– Дождемся темноты, – заявил Горкан.

– Ну хорошо, будет темнота, – сказал Серзак. – А дальше что? В темноте у нас вырастут крылья или в стене откроется проход? А может быть ты знаешь, как уговорить стражников спустить нам корзину и поднять нас на стену, чтобы мы в благодарность постарались перебить их?

– Ни то, ни другое, ни третье, – объяснил Горкан. – Дождемся ночи, – добавил он. – Только когда наступит тьма, ради Сета, молчите, и вообще не создавайте шума.

Ничего другого не оставалось. Солнце издевательски медленно тонуло в волнах горных кряжей. Темнота ползла как умирающая черепаха. Зажглась первая звезда, потом еще и еще. Синее небо продолжало темнеть, пока не стало совсем черным. Колючки звезд сияли гораздо ярче, чем на равнине. Полное лицо луны уставилось на горы с излишним вниманием.

На стене один за другим зажглись огни. Донеслись резкие голоса солдат, сменяющих стражу, и бряцанье оружия.

Долгое время ничего не происходило. Повинуясь Горкану, его спутники молчали и старались даже не шевелиться. Серзак, как выяснилось, довольно шумно дышал, даже с присвистом, что-то у него было не в порядке с легкими. Первым нарушил молчание сам кешанец.

– Нужна кровь, – объявил он. – Пусть земля выпьет крови.

Конан немедленно вытащил кинжал и провел глубокую черту на своей ладони, затем сжал ее в кулак. Кровь стала капать на песок. В призрачном свете звезд и луны было все же видно, как по земле расползается вширь темное пятно.

Задрожала земля. Мелкие камни стали подпрыгивать, словно приближалось стадо слонов или огромный табун лошадей.

Горкан вскочил, быстро оглядываясь. Что-то определив по движению травы, камней и песчинок, он сделал знак остальным следовать за собой и, отойдя на десяток шагов, потянул из ножен меч. Конан, почувствовав приближение опасности, вытащил меч даже раньше, чем это стал делать кешанец.

Земля в том месте, где они недавно сидели и где темнело пятно крови, стала вздуваться и почва двинулась, как вода, когда на поверхность всплывает из глубин морских какое-то жуткое гигантское чудовище. Затем земля провалилась.

Из земли высунулось что-то тупое, какой-то обрубок с лоснящейся поверхностью. Затем во мраке возникли три холодных красных глаза, светящихся голодом, в которых не было и намека на разум.

Червь двинулся к людям. Его рот был сейчас закрыт, он представлял собой просто маленькое сморщенное отверстие, сквозь которое тонкой струйкой лилась белая густая жидкость. Три красных глаза, сверкающие как рубины, располагались вокруг рта, по мере приближения они светились все ярче и ярче. Круглый рот медленно открылся, обнажив кольцо мелких направленных внутрь зубов.

Серзак громко завопил и упал на землю, забормотав что-то на незнакомом языке. Все произошло очень быстро, и Конану некогда было думать, почему Горкан чувствовал себя столь уверенно, когда в соответствии со здравым смыслом шансов на победу не было.

Конан прыгнул вперед и ударил по одному из светящихся рубинов. Глаз погас, но червь словно и не заметил этого. Возможно, рубины вовсе не были глазами.

Горкан тоже нанес удар одновременно с киммерийцем. Червь дернулся сначала в одну сторону, потом в другую, и сбил Конана с ног. Северянин увидел раскрывающийся рот прямо над своей головой. Запах от червя исходил отвратительный, как от куска гнилого мяса. Конан зарычал от ярости и ткнул острием меча червю в пасть, сломав ему один из зубов.

Червь сжал рот и поднялся над Конаном. Киммериец откатился из-под чудовища и вскочил на ноги. Серзак продолжал громко вопить.

Настал черед Горкана упасть под червя. Кешанец тоже поорудовал мечом во рту твари, лишив ее еще нескольких зубов и доведя до крайней степени ярости.

Конан воткнул меч в брюхо чудовища и стал проворачивать его. Тварь дрожала, но не пыталась вновь подмять киммерийца. Она явно была гораздо больше увлечена Горканом. В пылу борьбы Конан не сразу обратил внимание на то, что происходит с кешанцем, а когда все же обратил, то уста его невольно прошептали запретное имя бога шемитов. Рука Горкана по плечо была засунута в сомкнутый рот червя. Кожа вся была в дырах, сквозь которые проступало мясо, но лицо кешанца ничего, кроме сосредоточенности, не выражало.

Серзак перестал кричать и вдруг метнулся к червю с обнаженным кинжалом. Он ткнул твари в один глаз, потом во второй. Были рубины глазами или нет, а червю без них стало заметно хуже. Или просто удары Серзака совпали с чем-то скрытым от человеческих чувств. Как бы то ни было, чудовище оставило руку кешанца. Сползло с него и принялось зарываться в землю в другом месте.

Горкан накинул на руку плащ. На миг Конану показалось, что на руке совсем не осталось плоти, что из плеча кешанца торчат белые обглоданные кости. Горкан открыто улыбнулся.

– Нам надо спешить, – сказал он. – Ходы этих тварей не слишком прочные. Земля быстро обваливается. – Подавая пример, он первым прыгнул в дыру, из которой появился червь.

Серзак не заставил себя ждать. Перед тем как последовать за ним, Конан оглянулся на место сражения с подземной тварью, и подумал, что Горкан явно знает больше, чем говорит.

Внутри хода стоял тошнотворный запах гниющего мяса. С потолка непрерывно отваливались пласты склеенного песка. Стены были скользкими как свиные внутренности.

Серзак сразу же упал и Конан едва не споткнулся об него.

– Дай руку, – взмолился Серзак.

Конан рывком поднял старика и взвалил на плечо. Серзак опять пробормотал что-то на незнакомом языке.