Текст книги "Повесть Вендийских Гор"

Автор книги: Терри Донован

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

41

Конан открыл глаза от яркого света и тихих голосов. Голову он поднял с трудом, словно она была тяжелой как мельничный жернов. Внутри головы и внутри живота мелкие демоны затеяли какую-то пакость. Конан поморщился. Дверь в хижину была приоткрыта и внутрь заглядывали любопытные девичьи лица. Конан приподнялся на локте. Лица исчезли и послышался смех.

Конан огляделся. Взгляд его сразу упал на клетку с анэмом. Она была разворочена, а существо, скрывавшееся в ней, теперь лежало под столиком и не подавало признаков жизни. Глаза у существа – огромные желтые глаза с круглыми зрачками – были широко открыты. Анэм оказался похож на птицу, только вместо перьев его покрывала короткая серая шерсть. Клюв был тупым и маленьким, как у совы. Ног заметно не было. Конан ткнул существо кончиком меча. Признаков жизни у него от этого не прибавилось. Анэм был бесповоротно мертв.

Натаи нигде не было. Красная одежда лежала в углу, поверх нее покоились звонкие браслеты. Все осталось, как вчера, насколько помнил киммериец. Он поднял фарфоровый сосуд, поболтал его и с разочарованием понял, что вино кончилось.

– Убей его! Убей его! – послышались крики снаружи.

Северянин бросил сосуд, схватил меч и выскочил как был – в одной набедренной повязке.

Толпа мужчин, размахивая примитивным оружием и медными кувшинами, гоняла между домами и деревьями голого молодого человека с длинными волосами, который носился, как безумный. Его всего трясло, он рычал, огрызался и ревел. Мужчины хохотали и время от времени прикладывались к кувшинам.

Со всех сторон слышались ободряющие крики:

– Убей его! – кричали женщины, дети и старики.

Молодой человек бросился к дереву и присел под ним. К толпе мужчин присоединились остальные и обступили дерево кругом.

Конан огляделся и заметил у дома старейшин Серзака, мирно беседующего с вождем.

– За что они его? – спросил Конан, указывая мечом в сторону дерева.

– За тигра, – объяснил Серзак. – В него вселился дух тигра и сейчас ему принесут жертву, чтобы он не озлобился на деревню, когда ты убьешь его. Тигра, разумеется, а не этого бедного юношу. И не размахивай мечом, не омрачай людям праздник. Лучше выпей. В доме старейшин еще много полных кувшинов.

Конан без особой радости расстался с мечом, вернувшись в хижину Натаи и одевшись. Зайдя в дом старейшин, он увидел длинный ряд медных сосудов, до краев полных вина. Настроение его сразу улучшилось. Один кувшин он опорожнил сразу, а другой взял с собой.

Серзак и Гхоро присоединились к толпе. Горкан тоже появился рядом, прикладываясь к медному кувшину. Конан приблизился, но вливаться в толпу не стал.

Из-за домов вышел Госоро с молотком, длинным гвоздем и болтающимся на шее серебряным сосудом. Колдун пробрался сквозь толпу, подскочил к человеку-тигру и несколькими ударами неглубоко вбил гвоздь в дерево над его головой. Затем снял с шеи сосуд и принялся поливать гвоздь и голову одержимого. Кто-то притащил петуха. Одержимый бросился на петуха, схватил его и принялся бить головой об землю. Птица отчаянно сопротивлялась, орала, и пух с перьями летел во все стороны.

Конану вспомнилась Киммерия, холодная его родина, где даже летом нельзя было ходить без одежды, метель, бросающая колючий снег в лицо, отец, держащий его маленькую детскую руку в своей огромной теплой руке.

Длинноволосому молодому человеку наскучило мучить петуха, он оторвал ему голову и принялся жадно пить кровь.

42

Лениво, мягко поставив лапу на упавшую ветку, тигр нервно дернул кончиком хвоста вверх и перенес на лапу часть своей тяжести. Ветка с громким сухим треском переломилась. Тигр вздрогнул всем телом. Из соседних густых кустов шумно вылетела крупная птица. Она летела низко и молча. Тигр проводил ее усталым, печальным взглядом и принюхался.

Запах убитой женщины сладко возбуждал. Тигр съел самое вкусное, что в ней было, отдав в дар остальное мелким хищникам и муравьям. Морда тигра была все еще в крови.

Женщина, молодая женщина с золотыми волосами, пришедшая на реку одна с безрассудством обезумевшей лани, набрала воды и задержалась, чтобы сорвать приглянувшийся цветок с дерева. Она поставила медный кувшин на землю и потянулась вверх всем своим стройным телом. Голодный тигр бросился на женщину и одним ударом превратил ее всего лишь в большой кусок мяса с кровью. Добыча была легкой. Словно вернулись прежние времена, когда тигр жил в городе Хорто, ворота которого были теперь наглухо закрыты.

Предаваясь сладким воспоминаниям, тигр пропустил момент появления чуждого джунглям запаха. Запаха большого сильного мужчины. Он был уже близко, когда тигр обратил на него внимание.

Мужчина не был охотником из лесного племени. Он не мазался свиным жиром и носил настоящее оружие, а не деревянное копье или дубинку с медными шипами. Мужчина шел чуть согнувшись, но не для того, чтобы хоть как-нибудь скрыть свое появление, а просто настороже. Все его мышцы были напряжены. Он был похож на пружину самострела, готовую распрямиться. Голубые, как сапфиры, глаза горели предвкушением битвы. Страха в них не было, мужчина не боялся зверя, которого собирался убить.

Тигр, крадучись, сделал несколько шагов и опустился в густую высокую траву, затаившись для прыжка. Хвост тигра нервно подрагивал.

Черноволосый человек был смелым, но не безрассудным. Он почувствовал близость хищника и остановился. Человек ничуть не жаждал геройски умереть, чтобы о его гибели слагали песни и шептались женщины. Он предпочитал петь сам и не любил болтливых женщин. Глаза мужчины внезапно застыли. Он заметил качающийся явно не от ветра выбившийся вверх стебель травы.

Тигр не выдержал. Сильное белое тело взвилось в воздух и на мгновение взгляды человека и зверя встретились.

Конан ждал прыжка тигра и плашмя бросился в траву. Хищник пролетел над человеком, не задев его. В красивом сильном теле чувствовалась уверенность. Уверенность убийцы, много лет остававшегося безнаказанным.

Сил у тигра имелось достаточно, но лень, воспитанная в нем людьми, пока он жил в благословенном городе Хорто, сыграла с ним дурную шутку. Он приземлился и обернулся. Увидев, что человек бежит к нему, он удивился, но не стал поворачиваться целиком, чтобы встретить противника. Вместо этого, тигр развернулся наполовину и грозно зарычал. Но жертва вовсе не собиралась ему отдаться. Человек высоко подпрыгнул и без особых усилий перелетел через зверя. Тигр снова повернулся к нему, но человек опять прыгнул и оказался на прежнем месте. Теперь тигр даже не зарычал. Он спокойно смотрел на человека, ожидая от него дальнейших действий. Желтые глаза с вертикальными зрачками пристально смотрели на Конана.

Северянин опять прыгнул, перевернулся в воздухе и приземлился уже лицом к хищнику, когда тигр еще только лениво поворачивал голову. Стремительный удар мечом и голова тигра повисла на перерубленной шее. Зверь еще был жив и попытался отчаянно обороняться, но ему только удалось слегка поцарапать бедро киммерийца. Второй удар завершил жизненный путь белого тигра. Кровь хлестала из двух чудовищных ран.

– Такое впечатление, что всю жизнь ты только тем и занимался, что охотился на белых тигров, – сказал Серзак, появляясь из кустов в сопровождении Горкана. Желтые глаза негра яростно горели.

– Даже я не смог бы так, – сказал он.

Нельзя сказать, чтобы такая похвала сильно понравилась северянину. В ней был намек на превосходство.

– Я не сомневаюсь, – гордо ответил Конан и с вызовом глянул на Горкана.

Тень жуткой нечеловеческой ненависти промелькнула на темном лице кешанца. На мгновение лицо стало еще чернее, словно грозовая туча закрыла солнце. Но в следующий момент Горкан уже улыбался, словно торговец на рынке, предлагающий тухлый товар.

– Не сомневайся, все так и есть, – сказал он, вынимая из сумки небольшой кожаный мешок. – Надо вынуть, пока не остыло. Слава Сету, твой меч не проткнул сердце насквозь, а перерезал только подступающие к нему сосуды.

Он вытащил нож и, расширив одну из ран, нанесенных Конаном, вытащил сердце тигра и спрятал его в мешок.

– В селении нам больше делать нечего, надо идти дальше, – заявил Серзак. – Тебе ведь тоже нужно спешить к границам Кхитая? – обратился он к кешанцу.

– Я зайду с вами ненадолго в город Хорто, – сказал Горкан. – Вы ведь идете именно туда? Я не думаю, что ошибся. Мне с вами по дороге.

Серзак сильно изменился в лице. Он подозревал, что Горкан не совсем тот, за кого себя выдает, но до последнего момента надеялся, что подозрения беспочвенны.

Не дожидаясь ответа, Горкан пошел вперед первым. Серзак поплелся за ним, ворча себе под нос что-то о том, что жизнь постоянно подносит сюрпризы – и большинство из них не приносит радости.

Чуть заметная тропинка вывела к запруде, по которой они собирались перейти реку.

Над разорванным телом какого-то животного склонились шакалы. Завидев людей, они поспешили скрыться, ковыляя на своих будто сломанных задних лапах. Ближе стало ясно, что это было не животное. Среди травы лежала белая, окровавленная ткань. Сорванный скальп с золотистыми волосами сказал остальное.

– Кром! – прошептал Конан.

Серзак споткнулся обо что-то. Звякая, покатился пустой медный кувшин с вмятиной на боку.

– Не завидую тебе, – сказал Горкан. – Я-то знаю, каково это увидеть… – Он собирался продолжить, но кулак киммерийца прервал его излияния. Не сильно, но решительно.

43

Серп луны поднимался все выше и выше. Его медные высокие рога бросали дробящийся свет на безлюдный холодный город, черные тени домов и башен врезались в звездную пыль, припорошившую темно-синее небо. Всюду витал тяжелый сладковатый запах разложения. Он непостижимым образом смешивался с тишиной и давил словно крышка каменного гроба.

Царь Воледир находился в одиночестве в Нефритовых покоях. Тонкий нож блестел в его руках. Десять молодых храмовых прислужниц, в каждую из которых царь вошел по два раза – один раз нефритовым жезлом, второй раз – стальным лезвием, лежали в покоях «Цветы и птицы». Они были мертвы, как и все вокруг. Не слышно было больше переклички часовых, неясного гула народа из таверн на улицах, примыкающих ко дворцу, детского плача, страстных женских криков и дрожащей ритуальной музыки из храма. Только издали долетал до стен дворца лай деревенских собак и ослиный рев. Ночь была болезненно чуткой. Воздух застыл бесформенной стеклянной глыбой.

Царя покинули все. Чтобы покарать неверных, он вынужден был расстаться со всеми своими оставшимися воинами и даже с частью телохранителей. Другие придворные не выдержали и покончили с собой и со своими близкими. Воледир даровал милость смерти своим любимым – женам, наложницам и рабам десяти скрытых покоев. Только одного не мог сделать царь – убить себя. Каждый из приближенных напоминал ему об этом, кончая с собой. Воледиру казалось, что их голоса все еще бродят по дворцу.

Гобелены вдруг оживали и трепетали в безветрии. Царь водил лезвием тонкого ножа в серебряном луче луны, падавшем из открытого окна. Сердце царя билось тихо и слабо. Слезы не покидали его глаз. Он встал, поднял голову и пристально взглянул на рогатую луну. Ему показалось, что кто-то черный, в оспинках звезд улыбается огненным ртом. Лезвие задрожало в руках. Воледир попытался приблизить его к себе, но многоголосый шепот, поднявшийся в покоях, не дал этого сделать. «Ты не имеешь права убивать себя!» – шептали мертвецы.

Руки Воледира безвольно опустились.

– Когда ты придешь, избавитель? – спросил он у луны.

Луна надменно промолчала.

В пророчествах немедийских жрецов говорилось о человеке, который придет с запада. Он придет не один и принесет с собой долгожданное избавление от мук царю, оставшемуся одиноким. «Рога луны будут сиять медью и собаки будут проклинать день, когда родились для своей жизни, и утром, когда луна умрет, вскоре умрет и царь», – говорилось в одном из пророчеств.

Всю ночь Воледир простоял на коленях. Он не мог спать уже несколько дней и ему казалось, что тонкий туман окружает его. Туман, подобный савану мертвеца.

Солнце вытянуло свои щупальца из-за горизонта. Оно пошарило по небу, но луна уже растворилась в удушающей синеве. Туман перед глазами царя Воледира сделался красноватым. Фигуры на гобеленах отделились от них и теперь висели в воздухе.

Царь поднялся с колен, отбросил нож и переступая через трупы наложниц и прекрасных храмовых дев, умерших со счастливыми улыбками на устах, пошел к выходу из дворца. Шаги царя блуждали среди стен и никак не могли найти себе покоя. Воледир вошел в тронный зал, заметив свое искаженное отражение в огромном гонге оповещения о приходе царя. Чернокожий раб лежал рядом с ним, сжимая деревянный молот в руках. На этот раз он забыл ударить в гонг, и Воледир нахмурился. Но придворный палач тоже забыл о своих обязанностях. Он лежал возле трона и глаза его смотрели на пустое сидение. Смотрели с преданностью, но никого не видели.

«Я здесь!» – хотел вскричать Воледир, но язык и губы тоже больше не повиновались ему и из горла вырвался лишь слабый хрип.

Дверь из зала была распахнута настежь. Золотые накладки на ней горели ярким пламенем. Яростный свет солнца плясал на золоте, словно обезумевшая танцовщица в красном. Воледир поднял деревянный молот и ударил в гонг. Забытый звук расплылся по дворцу.

Снаружи загалдели вороны. Под полом послышался громкий крысиный писк. Царь бросил молот на труп вестника. Крысы и воронье – вот кто теперь приветствует царя, вот кто теперь единственные его подданные.

Воледир вышел и спустился по лестнице в судейский двор, обагренный кровью солдат и горожан, пожелавших в недобрый час увидеть своего царя. Лица трупов были искажены злобой. Глаза выедены черными птицами, поднявшимися с мертвецов при виде царя. Крылья замелькали в затуманенном красном воздухе.

Двор замыкался огромными воротами, которые открывались один раз в месяц для приема обиженных, жаждущих царского суда. Сквозь них входили с печальными лицами, а выходили с радостью, если выходили вообще, избегая царского гнева. Воледир славился своей справедливостью и строгостью. Теперь настало время последнего суда. Справедливого суда для самого Воледира. Левая створка дворцовых ворот висела всего на двух из десяти железных петель и была погнута.

Улица встретила царя настороженным взглядом ослепших окон. Под крышами еще кое-где шелестели праздничные флаги с лапами белого тигра. Скрипели вывески таверн. Пахло перебродившей брагой. Некому теперь было снимать пену и некому пить. Приближаясь к площади Согласия царь Воледир услышал странные звуки. Сердце его забилось как пойманная в силки птица.

Сквозь расползающийся в сознании красный туман, царь ступил на площадь и ужас холодными змеями обвил его грудь.

Словно рассыпавшееся ожерелье лежали на площади человеческие черепа. Между ними бродили жирные крысы, задевая черепа боками и хвостами. Стоял непрерывный сухой треск сталкивающихся костей.

Слезы полились из глаз Воледира. Он снова опустился на колени, словно просил у своего народа прощения. С немой мольбой он протянул руки к безжалостному солнцу.

Гулкие удары во внешние городские ворота заставили царя вздрогнуть всем телом. Он решительно встал, наконец, впервые за долгие дни одиночества, обретя конкретную цель. Крысы с писком разбегались из-под его ног.

Две башни Облачной Обители маячили над крышами, словно два указующих перста. Воледир не спускал с них глаз. Он покинул площадь по улице Отрады Царей, не глядя по сторонам, миновал квартал с красными фонарями, прошел по Кровавой и вошел в один из больших домов на улице Бычьих Кож. Здесь находился тайный механизм, запирающий город.

Душераздирающий скрип заполнил улицу Бычьих Кож. Малые внешние ворота Облачной Обители раскрылись. В город Хорто вступили три человека – черноволосый северный варвар, седой высокий кешанец и старик маленького роста.

Царь Воледир вышел из дома и остановился, глядя на приближающихся гостей. Они словно бы не замечали величественной фигуры царя. С каждым их шагом, сила уходила из Воледира. Холод охватывал его члены один за другим. Холод из глубин преисподней. Дойдя до груди, холод стальными тисками сжал бьющееся сердце царя. Сердце толкнуло кровь в последний раз и остановилось.

44

Таверна на улице Бычьих Кож была пуста, если не считать за посетителей полсотни трупов – мужчин, женщин, детей – заполнивших два этажа и подвал. Дети в основном находились в подвале, где их пытались спрятать и защитить. Мертвые тела плавали в разлившемся из разбитых бочек красном вине, смешавшемся с кровью. На лестнице, ведущей в подвал из кухни, лежала девушка с обнажившейся грудью. Она была красива. Ее длинные черные волосы разметались по ступенькам, а открытые глаза смотрели в потолок. Тонкий нож с золотой рукоятью торчал из ее шеи. Туфелька с левой ноги слетела и плавала теперь в вине, словно заблудившаяся среди скал утлая рыбацкая лодка.

Над девушкой, в наполовину открытой двери, головой вниз лежал огромный человек в богато украшенных доспехах. Он был без шлема. На волосах запеклась кровь. В правой руке он все еще сжимал меч, острый с одной стороны и зазубренный как пила с другой.

Большая крыса высунулась в дверь, прошмыгнула вдоль тела человека и принялась обследовать его лицо. Она ткнулась мордой в нос человека. Веки его вдруг затрепетали, он застонал и открыл глаза, прятавшиеся в темных провалах под далеко выдающимися вперед надбровными дугами. На щеке его вился лиловый шрам. Сквозь закрытое узорной деревянной решеткой окно он увидел солнце между двух башен Облачной Обители.

Глупая крыса подобралась к его уху и встала на задние лапы, чтобы попробовать человека на вкус. Он быстро протянул руку, схватил животное за хвост и поднял в воздух. Крыса громко пищала и сучила лапками, не в силах избавиться от позорного плена.

– Ты разбудила меня, – сказал человек, – и за это я дарю тебе жизнь. – Он встал и швырнул крысу в глубь подвала. – Распоряжайся ей по собственному усмотрению.

Животное не сумело сохранить подаренную жизнь и захлебнулось в крови с вином. Утянув с собой туфельку с золотой застежкой.

Воин встал, дотронулся до своей головы и застонал. Пальцы его нащупали дыру, уходящую вглубь. Череп был проломлен. Воин повернулся и пошатываясь поднялся до верха лестницы, раскрыв дверь полностью. Кухня представляла собой не менее печальное зрелище, чем подвал. Отличие было только в том, что здесь основную массу трупов составляли женщины. Правда, среди них не было ни одной, которая по красоте могла бы сравниться с той, что лежала внизу на лестнице.

Плита остыла, но верхняя половина повара все еще остро пахла жареным мясом. Руки повара сжимали не половник, как ему по ранжиру полагалось, а тонкий обоюдоострый нож. С дальнего конца плиты находилась его нижняя половина, внутренности распростерлись по полу, словно на бойне.

Столовая была заполнена мертвыми мужчинами. Они лежали на полу, на столах, ни один из которых не остался целым, на сломанных скамьях и табуретах. Большая бочка в углу открывала свое содержимое всем желающим сквозь огромную дыру в торце, но желающих не имелось. Крысы уже немного похозяйничали здесь. При виде воина несколько серых зверьков оставили свое занятие и поспешили скрыться.

Глаза воина остановились на небольшой деревянной статуэтке в южном углу зала. Статуэтка находилась на тумбе из цельного куска дерева и голова ее была забрызгана кровью. Воин приблизился к ней и глаза его невольно наполнились слезами. Царь Воледир был перед ним.

– Я был повелителем мира и погубил его! – воскликнул воин, обращаясь к статуэтке. – Я был оплотом безопасности и сам разрушил ее! Нет мне прощения! О, царь, ты вправе покарать меня, как сочтешь нужным! Я с улыбкой и радостью приму любое наказание, которым ты одаришь мою никчемную плоть!

Воин опустился перед тумбой со статуэткой на колени и низко опустил голову. Память мучила его. Он отчетливо вспомнил глаза девушки, лежащей на лестнице в подвал. Живые глаза. Они смотрели с ненавистью. Воин был восхищен силой, что проливалась через эти глаза, молодой, необузданной силой. И остро пожалел, что не может переменить ненависть на любовь, совсем не оставалось времени. Девушка бросилась на него с ножом, собираясь прикончить человека, который только что убил ее отца, мать и двух младших сестер – очаровательных двойняшек. Воин вынужден был защищаться и перенаправил удар ножа. Рука девушки хрустнула, а в ее шею вонзилось тонкое лезвие. Она умерла мгновенно, хоть в этом воин смог оказать ей почтение.

– Зло пришло к нам, – снова обратился он к царю, – оно пришло из тьмы, царь. Виноватых в этом городе не было и нет. Я знаю, знаю! Кто-то вне пределов города, кто-то могущественный наслал на нас безумие! Теперь, когда все кончилось и безумие ушло, я чувствую, что тоже был безумен. Демоны зла схватили мой разум! Разве стал бы я иначе убивать детей и женщин? Клянусь, о, великий царь, я уничтожу того, кому понадобились жизни людей, того, кто наслал на нас демонов гнева!

Статуэтка молчала. Царь вряд ли бы стал отвечать военачальнику даже во плоти, не то, что в деревянном виде. Воину отвечали только крысы, но ни одна из них не осмелилась предстать перед его глазами.

– Я отомщу! – сказал воин. – Слова сказаны, господин!

Он быстро поднялся и пошел к выходу, но у двери остановился. Снаружи слышались голоса. Воин приник к зарешеченному оконцу в двери и увидел говоривших.

Три человека шли по мертвому городу, не стыдясь мертвецов. Один был черен телом и бел головой, другой – черноволос и обладал бычьими плечами, маленькая фигура третьего скрывалась под серой хламидой.