Текст книги "Неотразимый дикарь"
Автор книги: Тереза Медейрос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Выдернув свою руку, Памела сердито спросила его почти шепотом, поскольку несколько голов сразу повернулись в их сторону:
– Почему ты не сказал мне, что умеешь читать?
– Ты об этом никогда не спрашивала. Мой отец был джентльменом и научил меня читать.
– Твой отец был джентльменом? – озадаченно переспросила она. – А я была уверена, что твои родители…
– Крестьяне? – подсказал он ей.
– Ну да, – покраснела она, – фермеры, пастухи, арендаторы…
– Мой отец был шотландцем по крови, – бесстрастным голосом заметил Коннор. – Однако он родился и воспитывался в Англии. Это его отец продал наш клан англичанам.
– За тридцать английских сребреников, – вспомнила она слова, сказанные во дворе замка Макфарланов.
– И титул графа, – добавил Коннор.
– А вот этого ты мне не говорил! Лицо Коннора помрачнело.
– Этот титул был куплен ценой крови членов моего клана. Вернувшись в Шотландию, чтобы воссоединить клан Кинкейдов под своими знаменами, отец отказался от всех богатств, прав и привилегий. Вместо этого он женился на бедной девушке, которая любила его всем сердцем, и поселился вместе с ней в скромном домике в горах.
Коннор оглянулся на толпу смеющихся гостей, все еще стоявших возле книжных полок.
– Даже если бы я не умел читать, я бы продекламировал это стихотворение по памяти. Роберт Берне был любимым поэтом моего отца. Много раз я слышал, как он читал наизусть это стихотворение моей маме, когда по вечерам мы садились у очага.
Памела беспомощно покачала головой, чувствуя себя полной идиоткой.
– Как же я могла об этом знать?
– Никак, потому что ты с самого начала думала, что мои родители были невежественными и необразованными людьми. Именно так вы, англичане, думаете обо всех шотландцах.
Памела гордо вздернула подбородок, уязвленная несправедливым обвинением.
– Ты сделал все, чтобы именно так я и думала о тебе и твоих родителях. Вспомни, во время нашей первой встречи ты целился настоящим, а не игрушечным пистолетом мне в сердце. Это тебя отец научил так поступать с беспомощными девушками?
– Нет, этому меня научили английские солдаты, которые повесили его.
Памела чувствовала, что между ними образуется настоящая пропасть, и никакие слова не могли перекинуть через нее мост.
– Чего ты хочешь, Коннор? – тихо спросила она, делая шаг к нему. – Ты хочешь наказать меня? Ты хочешь, чтобы я заплатила за их грехи?
Не успел он ответить, как в гостиной снова появился лакей. Боковым зрением Памела заметила пару вновь прибывших гостей.
Откашлявшись, лакей громко и торжественно произнес:
– Сэр Саймон и Катриона Уэскотт.
Светловолосый мужчина был не таким мускулистым, как Коннор, но почти таким же рослым и широкоплечим. Природа наделила его кошачьей грацией и ослепительной мужской красотой, на которой тут же сосредоточились зачарованные взгляды всех присутствующих женщин.
Несмотря на шорох вееров, хлопанье ресниц и хор мечтательных вздохов, было совершенно очевидно, что для него существовала только одна женщина – та, которую он вел под руку.
Памела посмотрела на Коннора и, к собственному неприятному удивлению, обнаружила, что он не мог отвести взгляд от жены Саймона Уэскотта.
Глава 19
Памела почувствовала невыносимую тяжесть на сердце. Коннор смотрел на Катриону так, словно она была призраком – призраком со свежим цветом лица, красивыми светлыми локонами и веснушками на носу и щеках. Сэр Саймон наклонился к ее уху и что-то сказал. Она радостно рассмеялась, с обожанием посмотрев на мужа своими лучистыми серыми глазами.
Коннор приложил руку к сердцу, и Памела не могла решить, коснулся ли он медальона, который всегда носил под рубашкой, или же собственного сильно бьющегося сердца.
Уэскотты направились через всю гостиную, улыбаясь направо и налево и обмениваясь приветствиями со всеми гостями, мимо которых проходили. Памела вдруг поняла, что она и Коннор стоят прямо у них на пути, но ни он, ни она сама не могли сдвинуться с места.
Когда эта пара приблизилась к ним, Памела затаила дыхание, ожидая увидеть на лице прекрасной женщины радость – или испуг – узнавания Коннора. Сэр Саймон пробормотал приветствие, а его жена улыбнулась и кивнула сначала Памеле, потом Коннору, но при этом выражение ее лица ничуть не изменилось. То же самое можно было сказать и о Конноре.
И только оказавшись у камина, Катриона бросила на Коннора вопросительный взгляд через плечо.
– Пойдем отсюда, – хрипло сказал Коннор, беря Памелу за руку, и повел ее к выходу.
Хорошо еще, что он вообще вспомнил о ее существовании – ведь он был так очарован Катрионой Уэскотт!
– А как же леди Астрид? – спросила Памела, чуть не вприпрыжку припустившись за ним.
– Она сама может добраться домой, – ответил он, с нетерпением ожидая возвращения лакея, который пошел забрать кашемировую шаль Памелы и ее муфту из лебяжьего пуха. – У леди Ньютон наверняка найдется свободный экипаж.
Ожидая карету, Коннор не проронил ни слова. Его ледяное молчание продолжалось всю обратную дорогу до особняка герцога Уоррика.
Памела сжалась в комок в углу кареты, и с каждой минутой на сердце становилось все тягостнее. К тому времени как карета подъехала к дому, Памела уже начала сомневаться в том, что Коннор вообще когда-нибудь снова заговорит.
Когда карета остановилась, он открыл дверцу и спрыгнул на землю, не обращая внимания на готового помочь ему лакея. Памела уже подумала, что он забыл про нее, но Коннор обошел карету, открыл дверцу с ее стороны, обнял за талию и поставил на землю, совсем как в тот день, когда они впервые приехали к особняку герцога.
Карета медленно уехала в сторону конюшни, а Коннор все стоял и смотрел на освещенные окна дома.
– Нет, сегодня мне не хочется быть запертым в клетке, – тихо сказал он и, повернувшись, пошел к плакучим ивам на берегу пруда, на ходу развязывая галстук. Немного поколебавшись, Памела пошла вслед за ним, чувствуя, как с каждым шагом ее бальные туфельки все больше промокают от вечерней росы.
Коннор прошел мимо беседки прямо на берег пруда. Уперев руки в бока, он молча стоял там, глядя на лунную дорожку на темной воде. Памела подошла к нему, обхватив себя за плечи и слегка вздрагивая от вечерней прохлады. Ее кашемировая шаль и новая прелестная муфта из лебяжьего пуха остались в карете.
Когда молчание стало совсем невыносимым, Памела тихо спросила:
– Это она, да? Та самая женщина, которая подарила тебе медальон?
Коннор недоуменно посмотрел на нее.
– Этот медальон принадлежал моей матери. Это ее последний подарок мне.
– Не понимаю, – пробормотала Памела, – я же видела, как ты смотрел на нее. Было полное впечатление, что тебе хочется прикоснуться к ней, чтобы проверить, живая ли она.
Он снова перевел глаза на водную гладь, и его взгляд был таким же далеким, как серебряный диск луны, висевший на востоке.
– Она моя сестра.
– Твоя сестра? – с удивлением переспросила Памела и от неожиданности присела на влажную от росы траву. На сердце вдруг стало так легко, что хотелось смеяться. – Эта женщина – твоя сестра?
– Да, – покачал он головой, и его губы тронула горькая усмешка. – Она смотрела прямо на меня, но так и не узнала. Наверное, она в этом не виновата. Ведь мы не виделись с той самой ночи, когда в наш дом явились английские солдаты.
Памела прижала одно колено к груди. Теперь, когда Коннор начал говорить, она даже боялась дышать, чтобы не спугнуть его. Она чувствовала, что ему нужно выговориться.
Он снова заговорил, и его голос звучал глухо, словно он погрузился в свое прошлое.
– Когда мы увидели приближающихся солдат, я стал умолять отца разрешить мне остаться с ним. Мне тогда было пятнадцать, и я самоуверенно считал себя взрослым мужчиной. Я попросил у него ружье, чтобы сражаться бок о бок с ним, но отец потребовал, чтобы я спрятал Катриону, потому что доверял мне. Он хотел, чтобы и мама ушла вместе с нами, но она наотрез отказалась покинуть его. В первый раз за всю жизнь я стал спорить с отцом. Помню, я кричал, что уже совсем взрослый и что у него нет права командовать мной… Тогда мой отец, мягкосердечный и добрый отец, который никогда, даже в минуты сильнейшего гнева, не поднимал на меня руку, ударил меня так сильно, что сломал мне зуб.
Коннор невольно коснулся пальцем щербинки.
– Он схватил меня за плечи и как следует, встряхнул. Он сказал, что, если я не спрячу Катриону, солдаты ее изнасилуют, несмотря на ее возраст. Ей тогда было всего десять лет… Я уже не мог говорить, а только кивнул. Отец прижал меня к себе так крепко, что я чуть не задохнулся. Потом оттолкнул меня и закричал: «Беги, сынок! Быстрее!»
Коннор расстегнул верхние пуговицы рубашки и вынул из-за пазухи медальон.
– Именно тогда моя мать вложила это в мою руку и велела хранить как зеницу ока, чтобы со мной всегда была ее частичка, и я никогда не забывал, кто я такой.
Его пальцы невольно сжали медальон.
– Потом я схватил Катриону, и мы убежали. На опушке леса, где мы любили играть, было дерево с большим дуплом. Вот туда-то мы и забрались. Я прижал ее лицом к себе и закрыл ей уши, чтобы она ничего не видела и не слышала.
Памеле самой захотелось закрыть уши, чтобы не слышать того, что собирался рассказать ей Коннор.
– В дом ворвались солдаты. Во всех комнатах горел свет, и мне все было видно. – Голос Коннора был совершенно бесстрастным. – Они схватили моего отца, стали избивать его, пока он не потерял способность к сопротивлению, но был еще в сознании. Потом они стали искать мою мать, отпуская грязные шутки относительно того, как станут с ней… забавляться.
Коннор повернулся лицом к Памеле, и от ненависти в его взгляде ей стало страшно.
– Если бы в тот момент я мог до них добраться, клянусь Богом, я бы убил их всех голыми руками.
– Но ты не мог бросить сестру одну, – горячо возразила ему Памела. – Ведь ты поклялся отцу спасти ее. И в глубине души ты знал, что он прав, потому что если бы солдаты добрались до нее…
Она замолчала. Им и без того было понятно, что именно могло произойти.
– Когда они нашли мою мать, она выхватила пистолет и направила его на них… Она была прекрасна в этот момент – гордая, высокая и смотрела на солдат, словно королева на мерзких гоблинов. На мгновение в моем сердце проснулась надежда… Но у нее был лишь один выстрел, а солдат было не меньше дюжины, и все они, словно волчья стая, были готовы наброситься на нее.
Памела встала. Ей хотелось обнять его, поцеловать, заставить забыть о прошлом и не говорить о том, что произошло дальше.
– Когда она приставила дуло пистолета к своему виску, отец закричал: «Нет! Не надо!» Но она лишь улыбнулась ему. Улыбнулась так, как улыбалась мне, укладывая спать или ругая за то, что хожу по дому в грязных сапогах. Понимаешь, она знала, что их обоих все равно убьют, и не хотела, чтобы перед смертью отец видел, как эти звери насилуют ее, а потом убивают.
Глаза Коннора были абсолютно сухими, но Памела не могла удержаться от слез.
– Когда она нажала на курок, Катриона вздрогнула всем телом, словно этот выстрел был сделан в нее. Я хотел закричать, но не мог издать ни звука из-за страха за сестру… Когда мама упала, отец вырвался из рук солдат и пытался подбежать к ней, но его тут же ударили по голове рукояткой пистолета. Потом его оттащили во двор и там повесили. Я прижал к себе Катриону, закрыл глаза… Так мы с ней и сидели, пока все не стихло.
Памела представила себе теплую весеннюю ночь, слабый ветерок, стрекотание кузнечиков… приглушенные детские рыдания, скрип веревки…
– Когда мы, наконец, вышли из убежища, то увидели, что наш дом превратился в дымящиеся развалины. Тело отца висело на дереве… В последний раз я обнял Катриону и прижал к себе, чтобы избавить ее от этого жуткого зрелища. – Он замолчал, опустил голову и с усилием продолжил: – Потом я похоронил родителей и посадил сестру в почтовый дилижанс, отправлявшийся в Лондон, с письмом к дяде, в котором просил позаботиться о ней.
– Ты был совсем один, – горестно прошептала Памела, чувствуя подкативший к горлу комок. – Как же ты справился?
Она подняла руку, чтобы погладить его по щеке, но он остановил ее.
– Мне не нужна твоя жалость. Еще меньше – твое милосердие.
– О чем ты? Какая жалость? Какое милосердие? Уверяю тебя, я не испытывала к тебе никакой жалости, когда ты пожирал глазами жену Саймона Уэскотта.
– А что ты испытывала? – спросил он, явно смущенный ее словами.
– Очень рассердилась, – нахмурилась Памела.
– Рассердилась? – удивленно переспросил он. – Потому что думала, это она подарила мне медальон? Ты решила, что она женщина из моего прошлого, с которой у меня еще не все кончено?
– Отчасти ты прав, – буркнула она, – но лишь отчасти.
– А теперь, когда ты знаешь, что она моя сестра, что ты испытываешь? – мягко улыбнулся Коннор.
Вместо того чтобы говорить о своих чувствах, Памела решила проявить их. Приподнявшись на цыпочки, она обхватила его голову и притянула к себе, чтобы поцеловать.
Глава 20
Коннор застонал от неожиданного проявления нежности и стал жадно целовать ее. Запустив руку в его шелковистые волосы, Памела сняла с них бархатный шнурок – именно этого ей хотелось весь вечер.
Он отлично умел играть роль джентльмена, но она знала, что в душе он всегда останется необузданным диким мальчишкой с мстительным блеском в глазах, сбежавшим в горы после гибели родителей. Она чувствовала эту необузданность и дикость в его поцелуях, в запахе хвои и дыма, который не могли перебить никакие изысканные сорта мыла.
В это мгновение она поняла, что не хочет приручать его. Пусть он станет еще необузданнее. Судя по его страстным объятиям, именно к этому он и стремился. По мере того как их поцелуи становились смелее и жарче, она начинала испытывать все более острое желание, а ее лоно при этом становилось влажным. Так случалось всегда, когда он целовал ее, и она ничего не могла с этим поделать – тело не слушалось доводов разума. Когда возбуждение достигло предела, он крепко обхватил руками ее упругие ягодицы и прошептал:
– Ты вся мокрая…
– Да, – призналась в своем желании близости Памела. – Это потому, что ты меня целуешь…
– Я хотел сказать, что у тебя вся юбка мокрая.
Он отстранился, недоуменно разглядывая совершенно мокрый подол ее платья. Было такое впечатление, что он в первый раз после торопливого отъезда домой, посмотрел на нее.
– Что случилось с твоим прекрасным платьем, детка? И с твоими новыми туфельками?
Взглянув на ноги, Памела с ужасом обнаружила, что ее белые атласные туфельки были заляпаны грязью. Одна жемчужная пряжка висела буквально на ниточке, подошвы начинали расползаться от влаги.
– Не знаю, – пробормотала Памела. – Должно быть, когда я пошла за тобой на берег пруда…
– А где твоя шаль? – спросил Коннор, растирая ее посиневшие от холода руки. – Что ты делаешь? Хочешь простудиться и умереть?
Памела хотела напомнить, что он так быстро высадил ее из кареты, что она не успела взять с собой шаль и муфту, но тут он подхватил ее на руки, будто она была ребенком, и понес к беседке в дорическом стиле.
Она обняла его за шею и положила голову ему на плечо, с наслаждением чувствуя исходившее от его большого тела тепло. Эти руки утешали его младшую сестру, оберегали ее в страшный момент гибели родителей.
Он сделал все, что мог, чтобы избавить ее в ту ночь от ужасающих впечатлений. Все бремя мучительных переживаний он взял на себя.
Памела прижалась губами к старому шраму от веревки на его шее. Сегодня ночью он не будет одинок.
По широким ступеням он внес Памелу в беседку. Лунный свет просачивался сквозь качавшиеся ветви окружающих ее плакучих ив, наполняя все внутри причудливыми тенями.
Коннор опустился на одну из широких скамей, все еще держа Памелу на руках. Галстук был давно развязан, поэтому она могла без помех касаться его подбородка легкими, почти воздушными поцелуями.
Едва слышно застонав, он нагнулся, снял с нее мокрые туфельки и отбросил их в сторону.
– Я куплю тебе другие, – пообещал он, и в его глазах появился властный призыв, от которого она задрожала всем телом. – Сотни пар новых туфель, дороже и красивее, чем все прежние.
– Зачем покупать, если ты можешь просто украсть их для меня? – озорно улыбнулась она, и в этот момент Коннор был готов за один ее поцелуй украсть королевскую корону.
Но, получив его, он понял, что этого все же недостаточно. Он хотел получить больше. Он хотел получить все.
Не прерывая долгого поцелуя, он уложил Памелу на скамью. Он обрадовался раскрытым ему навстречу объятиям, но когда она еще раздвинула ноги, чтобы он мог уместить орудие любовного пыла между ее бедер, он чуть не взорвался от возбуждения.
Коннор склонился над ней, любуясь ее красотой. Сегодня вечером, когда Памела появилась на лестнице в своем новом наряде, он был почти ослеплен ее красотой. Но теперь она казалась ему еще прекраснее – шелковые полу распущенные локоны, сияющие в темноте глаза, пухлые влажные губы…
Откинувшись, чтобы снять фрак и жилет, он почувствовал, как ловкие руки Памелы уже торопливо стягивают с него одежду. Один нетерпеливый рывок – и жемчужные запонки покатились на пол.
– Мой портной никогда тебе этого не простит, – проговорил Коннор, когда рубашка распахнулась.
– А ты? – прошептала Памела, любуясь его мускулистым торсом. Потом ее пальцы пробежали по его груди и скользнули ниже, лаская напряженные мышцы. – Ты простишь меня?
Поймав ее руку, он смело прижал ее к возбужденному пенису.
– Уже простил, – хрипло пробормотал он.
Памела смущенно провела по нему рукой, удивляясь его размерам. Не в силах удержаться, он снова прильнул к ее устам горячими ищущими губами, а рука скользнула под юбку и вверх по бедру. Она застонала, когда кончики его пальцев коснулись влажного шёлка между ее ног.
– Ты же сказала, что на тебе нет панталон, маленькая лгунья, – укоризненно прошептал он.
– Но ты же сам мне говорил, что у воров нет чести, – парировала она.
Тогда он стал ласкать ее через тонкий шелк панталон. Вскоре она прерывисто всхлипывала от острого наслаждения и молила о пощаде. В ответ на ее мольбы он лишь ускорил движения, приводя ее тем самым в состояние, близкое к беспамятству.
Неожиданно он прекратил ласки, и Памела чуть не умерла от разочарования. Несмотря на ее протестующие стоны, он с легкостью, достойной восхищения, поднял ее на ноги. В его движениях было что-то первобытное, настоящее, и Памеле это очень нравилось. Принадлежать такому мужчине, хотя бы одну ночь, – вот предел мечтаний любой женщины!
Неожиданно Коннор усадил ее на плоскую мраморную плиту, покоившуюся на некотором подобии пьедестала в самом центре беседки.
– Кажется, это столик для трапезы на свежем воздухе, – дьявольски улыбнулся он. – Очень предусмотрительно со стороны герцога, правда?
Памела не сразу поняла смысл его слов, но когда он ловко снял с нее платье через голову и бережно положил на спину, до нее начало доходить многообещающее значение его фразы. Одним движением расправившись с ее шелковыми панталонами, Коннор замер на месте, любуясь своей обнаженной богиней, залитой лунным светом. Ночной, прохладный ветерок не мог охладить вскипевшую в нем кровь.
Коннор не мог поверить своим глазам. Его мечта увидеть Памелу полностью обнаженной, наконец, сбылась. Впрочем, не совсем обнаженной. На ней остались шелковые чулки и кружевные подвязки. Довольная улыбка коснулась его губ. Он не станет лишать девушку последней одежды, пусть чулки останутся на ней.
– Моя портниха никогда тебе этого не простит, – пробормотала Памела, имея в виду порванные новые шелковые панталоны.
– А ты? Ты простишь меня?
И прежде чем она смогла ответить, он раздвинул ее бедра, наклонил голову и припал губами к самому сокровенному месту ее женского естества.
В этот момент Памела была готова простить ему что угодно. Для Коннора эта мраморная плита стала языческим алтарем, на котором он мог наслаждаться своей богиней душой и телом. Она источала сладчайший, божественный нектар, напиться которым досыта ему не суждено было никогда. Вскоре Памела уже тяжело дышала, выгибаясь ему навстречу всем телом. Запустив в его волосы руки, она шептала его имя, а Коннор продолжал неустанные ласки.
Никогда прежде ей и в голову не приходило, что может существовать наслаждение выше того, что приносили ей руки Коннора. Но эти новые нежные и грешные ласки превзошли все ее мыслимые и немыслимые ожидания. Его нежный язык и мягкие влажные губы без устали заставляли ее вновь и вновь содрогаться в экстазе. Казалось, она уже должна была испытать полнейшее удовлетворение, но ей хотелось большего. Она хотела отдаться ему до конца.
– Прошу тебя, Коннор, – простонала она. – Возьми меня, сделай меня своей женщиной…
Ей не пришлось просить его дважды.
Его большое тело накрыло ее, спрятав от лунного света. Потом она почувствовала, как он принялся мягкими и настойчивыми толчками входить в нее, с каждым разом все глубже и глубже. Памела застонала от новых, ни с чем не сравнимых ощущений. Подобного вторжения ее тело еще никогда не испытывало.
Она стала прерывисто дышать и изгибаться. Холодный мрамор под ней контрастировал с горячим пенисом внутри ее. Коннор настойчиво и терпеливо двигался в ней ритмичными толчками. Внезапно ее пронзила острая боль, словно внутри у нее что-то прорвалось, и Коннор оказался, наконец, полностью в ней.
Памела прижалась к нему всем телом, по ее щекам текли слезы. Теперь уже возврата не было. Она уже никогда не будет прежней, невинной девушкой. Она познала мужчину в самом прямом смысле этого слова.
– Памела, девочка моя, ангел мой, – ласково шептал Коннор, поцелуями осушая ее слезы.
Потом он стал медленно двигаться в ней. Первая острая боль притупилась, потом пропала совсем, уступив место нарастающему первобытному всесокрушающему предчувствию огромного наслаждения.
Коннор едва сдерживал себя, опасаясь сделать ей больно и тем самым отпугнуть ее навсегда. Большинство женщин с восхищением относились к большим размерам его орудия любви, но были и такие, что ни за какие деньги не соглашались лечь с ним в постель, советуя поискать более отважную партнершу.
Поэтому когда Памела обвила его ногами и стала двигаться ему навстречу, желая, чтобы он оказался еще глубже в ней, он был только рад подчиниться ей. Уже не сдерживаясь, он с яростной силой входил в нее снова и снова, глубже и глубже… Невольно вцепившись ногтями в его спину, Памела плыла по волнам неведомого прежде наслаждения и знала, что этот мужчина не первый из многих, а единственный для нее. Нет, она не была похожа в этом смысле на свою мать. Если завтра Коннор покинет ее, она навсегда закроет свое сердце и тело для остальных мужчин. Она проведет остаток жизни, выпекая печенье и подбирая бездомных кошек. И вспоминая лунную ночь, когда разбойник по имени Коннор Кинкейд украл ее невинность и ее сердце.
Потом она уже не могла ни о чем думать, кроме как о Конноре и высшем наслаждении соития с любимым. Его умелые ласки высекали все новые искры из маленького кремня женской сути, спрятанного глубоко внутри ее. Когда ее накрыла очередная волна наслаждения, Коннор хрипло застонал и содрогнулся всем телом, выбрасывая струю семени в ее лоно.
Обессилено упав между ее ног, он прижался лицом к ее влажной от пота шее, и она нежно провела рукой по его спине, радуясь приятной тяжести его тела.
– Милая, – выдохнул он, наконец, – ты такая узенькая…
– Прости, – прошептала Памела, – я не хотела… я не нарочно…
Коннор поднял голову и удивленно взглянул на нее.
– Это не упрек. Я хотел сказать, что мне никогда еще не было так приятно.
– Да? Это мне нравится гораздо больше, – облегченно пробормотала она, потом обняла его за шею и стала целовать. Сначала нежно, легко, потом все жарче и настойчивее… наконец, к своему немалому удивлению, она почувствовала, что поработавший на славу пенис снова зашевелился и стал увеличиваться в размерах.
Как, мистер Кинкейд? Вы опять за свое? – изумленно спросила она.
Он лукаво улыбнулся:
– Разве вы не слышали, мисс Дарби, что мы, шотландцы, славимся неуемным аппетитом в этом деле?
Она кокетливо захлопала ресницами.
– Полагаю, скромная английская девушка никогда не сможет полностью удовлетворить такого ненасытного шотландского парня, как вы, мистер Кинкейд.
– Может, и так, но я не думаю, что ей стоит отчаиваться и прекращать свои попытки. Может, если она позволит делать с ней все, что ему захочется, то он, в конце концов, забудет о своих… овцах.
И он снова стал входить в нее. Памела вздохнула и тихо проговорила:
– Почему-то мне жаль бедных овечек…
Криспин двигался по коридорам особняка неслышно, словно привидение. Было время, он смертельно боялся выходить из своей комнаты, когда все лампы в доме были погашены на ночь. Когда его мать впервые привезла его жить в этот особняк после смерти его отца, все в этом огромном доме казалось ему чужим, непонятным и пугающим.
Они с матерью прожили здесь всего несколько месяцев, когда его дядя совсем ослабел, оказался в инвалидном кресле и больше уже никогда не вставал. Для болезненно застенчивого маленького девятилетнего мальчика это кресло казалось каким-то чудовищем. По ночам ему снились кошмары, в которых он бежал по длинным темным коридорам, не в силах ускользнуть от преследовавшего его с ужасающим скрипом инвалидного кресла. Он был абсолютно уверен, что если оно когда-нибудь настигнет его, то сожрет без остатка, не оставив даже пятнышка крови на дорогом ковре.
Его мать каждый день читала ему лекции о том, что он должен стремиться понравиться своему дяде. Она обещала ему, что если он будет хорошим мальчиком и завоюет любовь герцога, то поместье Уоррик-Парк и все его сокровища когда-нибудь станут принадлежать ему. На самом деле такая перспектива не столько радовала, сколько пугала мальчика, о чем его мать даже не догадывалась. Ему казалось, что, став хозяином всего этого состояния, он тоже окажется в инвалидном кресле и уже никогда не встанет.
Криспину очень хотелось угодить матери, но он никак не мог угодить своему дядюшке. Как бы он ни старался сидеть прямо, есть аккуратно и отвечать быстро, дядюшке все было не так. Он то и дело издевательски передразнивал племянника или делал язвительные замечания, после чего обычно еще следовала выволочка и от матери. Если же он проявлял задумчивость или неуклюжесть, то мог получить и лихую пощечину.
Ему было четырнадцать, когда он окончательно убедился в том, что никогда не сможет завоевать любовь герцога. И с этого дня он навсегда прекратил свои попытки стать «хорошим мальчиком». Теперь он встречал язвительные оскорбления дядюшки резкими ответными репликами, оттачивая на нем свой злой язык. Он окружил себя приятелями, которые считали его умным и образованным, умеющим вовремя ввернуть острое словцо или колкую реплику. Он нередко посещал питейные, игорные и публичные дома и с легкостью предавался разным сомнительным удовольствиям, которые бросали тень на доброе имя дядюшки.
В конце концов, даже его мать была вынуждена признать, что герцог никогда не сможет полюбить ее сына. Да, Криспин официально считался наследником герцога, но он не мог заменить ему потерянного сына. Того самого сына, который теперь объявился, чтобы увести из-под носа Криспина все богатство.
Он остановился перед спальней кузена и, прислушиваясь, прижал ухо к двери. Вместо ожидаемой полной тишины он услышал сдавленный стон, словно кто-то бился в предсмертной агонии.
– О моя сладкая булочка! – приглушенно воскликнул мужской голос с сильным шотландским акцентом. – Когда ты меня так сжимаешь, у меня трещит спина… Нет, только не останавливайся! Делай все, что хочешь!
Криспин выпрямился и недоуменно нахмурился – уж не сходит ли он с ума? Он вернулся в Уоррик-Парк верхом на своей лошади за несколько минут до того, как к дому подкатила карета герцога. Криспин мысленно уже ругал себя за то, что не догадался вернуться пораньше, когда увидел, что кузен и мисс Дарби вышли из кареты и направились к беседке на берегу пруда. Он подождал, чтобы окончательно убедиться в том, что они не намерены сразу возвращаться в дом, и смело отправился в спальню кузена, чтобы тайно обыскать ее. Но как им удалось проскользнуть в свою комнату раньше его?
Он снова прижал ухо к двери.
– Ах, моя сдобная булочка, – промурлыкал низкий мужской голос, – когда ты станешь моей женой, мы каждую ночь будем с тобой играть в игру под названием «Спрячь сосиску в пудинг»…
Криспин снова резко выпрямился. Вряд ли его мужественный кузен мог так общаться с очаровательной мисс Дарби. Его замешательство было прервано приглушенным ритмичным стуком, словно железное изголовье кровати билось о стену. Только теперь Криспин понял, что звуки доносились не из самой спальни Коннора, а из примыкающей к ней туалетной комнаты, в которой поселили его громадного камердинера.
Так вот оно что! Между прочим, эти страстные стоны и дикие возгласы могут послужить хорошим фоном для обыска, который намеревался осуществить Криспин в комнате кузена. А вдруг они его услышат? Он не мог позволить себе роскошь быть пойманным на месте преступления. Вероятно, вынужденная необходимость «вынуть сосиску из пудинга» приведет великана-камердинера, мягко выражаясь, в дурное или, что гораздо страшнее, бешеное состояние, и тогда…
Криспин повернулся и пошел искать спальню мисс Дарби.
Криспин осторожно открыл дверь в спальню мисс Дарби. Было нечто притягательное и одновременно безнравственное в том, что под покровом ночи он тайком проникает в женскую спальню. Луна освещала, пустую комнату. В воздухе стоял приятный цветочный аромат.
Криспин стоял, уперев руки в бока, и разглядывал комнату. По правде говоря, он даже не знал, что собирается искать. Самое большее, на что он мог рассчитывать, – найти какое-нибудь доказательство того, что кузен вовсе не тот человек, за которого себя выдает.
Криспин медленно подошел к шкафу и принялся рыться в ящиках. Потом он перешел к туалетному столику, но его поиски так и не дали ему ничего ценного или важного, если не считать пригоршни шпилек, полупустого флакона сиреневой воды и пары черепаховых гребней для волос.
Со все возрастающим чувством разочарования он повернулся к кровати. Он не мог сказать, что им двигало в этот момент. Просто он вспомнил, как в детстве неоднократно прятал свои мальчишеские сокровища – например, кусок блестящего кварца, перо из хвоста малиновки или книжку с фривольными картинками, которую он тайком взял в библиотеке герцога, – под подушку.
Осторожно запустив руку под подушку, он ощупал простыню и ничего не нашел. Но когда вытаскивал руку, обратил внимание на предательский хруст в самой подушке. Сунув руку в наволочку, он обнаружил там сложенный лист бумаги. Развернув бумагу, он испытал бурную радость.
