Текст книги "Сезон штормов"
Автор книги: Теа (Тея) Гуанзон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
Прошла целая неспешная вечность, прежде чем они ввалились наконец в свою комнату.
– Твой отец, – мрачно провозгласил Аларик, когда Таласин сгрузила его на край кровати, кое-как придав мужу сидячее положение, – негодяй.
– Весь в своего зятя – в этом отношении. – Таласин опустилась на колени между ног Аларика.
Муж издал сдавленный звук, будто подавился собственным языком, и только теперь Таласин осознала двусмысленность своей позы.
– Ни-ког-да! – отчеканила она и принялась сдирать с ноги мужа левый сапог, чтобы у него не возникло ни малейших сомнений в ее намерениях.
Все случилось внезапно. Аларик качнулся вперед, взмахнув рукой. От кожи его исходил острый запах рома. Таласин, вскрикнув, отшатнулась, съежилась, вновь превратившись в ребенка, вскинув над головой руки, чтобы защититься от удара.
Но удара не последовало.
Когда она осмелилась наконец взглянуть на Аларика, то увидела, что он застыл – с рукой, зависшей в нескольких дюймах от второго сапога. Он просто хотел помочь ей снять его, а не…
Стук сердца постепенно унимался. Таласин чувствовала себя глупой и маленькой. И безнадежной – потому что поняла, что никогда ей не освободиться от бремени прошлого.
– Ты… ты что… – пролепетал Аларик, с трудом выдавливая слова. – Думала, что я… ударю тебя?
Таласин молчала. Долго. Достаточно долго, чтобы он понял, что ответ, пускай и невысказанный, был бы утвердительным.
– Я бы не… – Он бухнулся на колени и подполз к ней. Таласин выпрямилась, чтобы оттолкнуть, но он обнял ее за талию. – Тала, я никогда… – И уткнулся лицом в живот. – …никогда, кроме тренировок, – яростно выпалил Аларик. – Ни когда пьян, ни в нашей комнате…
– Знаю. – Она погладила мужа по мягким волосам в робкой попытке успокоить. – Пожалуйста, не говори никому… даже мой отец об этом не знает… но иногда… иногда я просто не могу справиться с собой. И нервничаю, когда люди пьют. Потому что там, в приюте, те, кто следил за нами… били меня и других детей, когда напивались.
Вздрогнув, Аларик стиснул ее крепче.
– Разум сам вспоминает. Но я знаю, ты бы не стал…
– Никогда, – повторил Аларик. – Назови имена, я найду их и заставлю заплатить…
– Вероятно, они все погибли в тот день, когда Кесатх атаковал Туканову Голову.
Он приподнял голову, и от этого движения рука Таласин соскользнула с волос мужа на щеку. Глаза его сверкали серебром Врат Теней и яростью, но Аларик лишь прижался к ее ладони.
– Хорошо.
Таласин следовало отчитать его, назвать чудовищем. Столько людей погибло, когда появился их штормовик; она едва не погибла. Но его гнев на тех, кто скверно обращался с ней, был подобен пению сирены, ублажая мстительность, напоминая о том, что все, кто обижал ее, давным-давно сгнили под слоями пыли и обломков, а она все еще жива.
И, возможно, это и ее делало чудовищем.
«Что значит одна ночь безразличия к другим людям? – мятежно спросила себя Таласин, поглаживая подушечкой большого пальца щеку мужа. Она несла это бремя с пятнадцати лет, с первого проявления Светополотна. И устала прощать прошлое. – Что значит одна ночь? Завтра я снова буду хорошей».
Она отвела Аларика обратно в постель. Укрыла, подоткнула одеяло. Он лежал совершенно неподвижно, словно боялся сделать резкое движение, которое могло ее напугать. Раньше Таласин восприняла бы это как жалость – и разозлилась. Но теперь видела разницу между жалостью и сопереживанием.
Он сам предложил найти Каэду и в конце концов принес Таласин известия о подруге – и каплю столь необходимой надежды. Он без колебаний помог жителям деревни, потерявшим дома и средства к существованию из-за вспышки Разрыва. Прекратил пытки задержанных повстанцев, когда Вела не смогла их спасти.
Таласин переоделась и скользнула под одеяло на своей половине постели. Минуты ползли, кружевные занавески трепетали на вечернем ветерке, влетающем в открытые окна, лунный свет играл на гобеленовом балдахине над кроватью.
– Есть кое-что, о чем не знает никто, – нарушил тишину хриплый, еще пьяный голос Аларика. – Мать разговаривала со мной в ту ночь, когда покинула Кесатх. Она точно рассчитала время; отец отсутствовал, а в дни, предшествовавшие побегу, она завела привычку совершать вечерние прогулки, чтобы стража ничего не заподозрила. В доках ее ждал корабль, но она заглянула в мою комнату и умоляла пойти с ней. Я отказался.
– Почему? – спросила Таласин почти шепотом, боясь, что слишком громкий голос может разрушить окутавшую их атмосферу секретности.
– Потому что был наследником трона. Надо мной висел долг, пускай даже она с такой готовностью отринула свой. И потому… – Слова отказывались сходить с языка, и он попытался снова: – Потому что думал, что, если не пойду, она останется.
Рука Таласин сама собой потянулась к нему. Аларик, должно быть, услышал шелест шелка, а может, опустив взгляд, уловил движение в лунном свете. Так или иначе, его рука встретила ее. Кончики их пальцев соприкоснулись – и это было самое робкое прикосновение в жизни Таласин.
– Когда ты ушла… – его рука дрогнула, – …я вернулся туда, в ту ночь. Вот почему мне понадобилось куда-то отправиться, проветрить голову, разобраться в мыслях. Ты не виновата. Но мой разум тоже вспоминает.
Сердце Таласин сжалось так сильно, что в нем не осталось места ни для чего другого, кроме серьезного сероглазого мальчика, воспитанного одиночеством и долгом, но в котором еще жива надежда; который поставил на любовь матери – и проиграл. И кроме настороженного мужчины, которым стал этот мальчик, безжалостного, устрашающего в бою, однако способного на признания и нежные прикосновения, когда вокруг нет никого, кроме них и звездного света.
Их пальцы переплелись. Аларик крепко сжал ее руку, уже без малейшей неуверенности. Большой палец погладил ее запястье.
И отчего-то это простое движение, их ладони, вжимающиеся друг в друга во тьме, показалось Таласин куда более интимным, чем все, что они делали раньше.
Глава двадцать третья
Урдуя Силим вернулась в Иантас во всем своем блеске четыре дня спустя, чтобы присутствовать на последней практической демонстрации усилителей щитов. Помимо того что завтра Аларик отплывал обратно в Кесатх, затмений – до семилунного, в ночь Безлунной Тьмы – больше не ожидалось, так что это был последний шанс отладить контуры.
«Значит, никакого давления», – с иронией подумал Аларик, когда они с Таласин направились к берегу, после того как Урдуя пожелала им удачи. Суровый взгляд Захии-лахис, стоящей вместе с Элагби впереди толпы зрителей, собравшихся на ступенях замка, сверлил ему затылок.
Ишан Вайкар и ее заклинатели, деловито расставляющие сверкающие стеклометаллические сосуды на белом песке, улыбнулись приблизившейся Таласин. Аларика же они почти не удостоили вниманием, наверное, все еще обиженные из-за его вспышки двухнедельной давности.
Не то чтобы Аларика это сильно волновало. Он считал, что был в своем праве. Поприветствовал заклинателей Ахимсы с ледяным сарказмом – и ухмыльнулся, когда Таласин пронзила его предостерегающим взглядом.
– На этот раз все получится, – заявила Ишан. – А если нет, я накроюсь терновником и исчезну в лесах.
Решимость дайи была достойна похвалы. И когда тьма скрыла большую часть Седьмой луны Лира, оставив лишь серебристый отблеск, и поднялся щит, в душе Аларика шевельнулась не такая уж и неуместная надежда.
Свет и тень, берущие начало оттуда, где стояли они с Таласин, окутали весь остров. Модифицированные эфирные сердца застонали, но сосуды и провода держались, и мерцающие черно-золотые сети опоясали береговую линию, взмыв в звездной ночи над верхушками деревьев.
Начался обстрел. Несколько боевых кораблей, приведенных сюда из Эскайи именно с этой целью, окружили остров, беспрестанно ведя огонь. Потоки аметистовой магии с ревом вспарывали ночной воздух – и один за другим исчезали, не причинив вреда, едва врезавшись в барьер.
Сквозь пелену объединившихся Светополотна и Врат Теней Аларик видел, как пустотные залпы искрят, вспыхивают и гаснут, и вспоминал фейерверки, плясавшие над Эскайей, и ту крышу в столице Доминиона, костлявые плечи Таласин под его пальцами, когда он унизился почти до мольбы.
«Какой бы лучший мир, как утверждаешь, ты ни построил, он всегда будет стоять на костях».
Если у них все получится – если они спасут Ненавар и Континент от Пустопропасти, – будет ли это то же, что и начать все с чистого листа? Когда волны магии смерти отступят, смогут ли люди смотреть на свет нового мира, ставшего безопасным на тысячу лет, и верить, что возможно все начать заново?
Аларик не знал ответа на этот вопрос, но никогда еще он не был так уверен в одном: надо попробовать это сделать. Если они благополучно переживут Безлунную Тьму, Кесатх не начнет новую войну – и эта решимость пересиливала даже страшную резь под ложечкой при мысли о том, что Таласин лишится магии. То было искреннее стремление пожить наконец в эпоху мира. Сохранить прекрасную, загадочную родину жены – и восстановить свою.
«Никогда больше, – поклялся себе Аларик, стоя рядом с Таласин, отражая вместе с ней аметистовые залпы, не подпуская гниль, защищая остров. – Я пойду против воли отца, чтобы сделать так. После сардовийских бунтов – никогда больше».
Через сорок минут Таласин начала сдавать. Боевые корабли уже прекратили одновременный обстрел и теперь палили из пушек поочередно; Доминион ограничивал эфирные ядра, поскольку до стабилизации Разрыва извлечь новую магию не представлялось возможным. Но в Ночь Пожирателя миров Пустопропасть не отступит, пока не пройдет час. Значит, Таласин нужно продержаться час, никак не меньше.
Безостановочно творить эфирную магию в течение столь долгого времени – все равно что взбираться по бесконечной лестнице. Сперва никаких усилий не требуется; тело, подчиняясь мышечной памяти, выполняет привычные движения. Действие это настолько естественное, что трудно определить тот момент, когда подступает усталость, и вот уже начинает ломить конечности, легкие сжимаются, силясь выдавить воздух, во рту стоит привкус ржавчины, но выбора, кроме как продолжать шагать, нет, потому что поворачивать уже слишком поздно.
Таласин чувствовала все это – и много больше. Струйки пота стекали по спине. Все тело болело. Каким-то чудом ей удалось сохранить концентрацию – благодаря множеству упражнений на сосредоточенность, которые она проделывала с Алариком; и сил, заработанных часами, проведенными в единстве с изначальной нитью Просвета, она не утратила.
Оставалось еще десять минут, когда что-то пошло не так. Совсем не так.
Это ощущение… Таласин могла сравнить его только с тем, как взрывались эфирные ядра в сосудах во время первого в этом месяце испытания. Только теперь разрушение происходило внутри нее. Это ее тело достигло критической точки. Ее магия – доведенная до предела, усиленная дождем, кровью и бурей, – текла внутрь.
Потому что внутри барьера ей некуда было больше деваться. Слепящее сияние поглотило вскинутую руку, и пряди Врат Теней липли к ней, как дым. Рука горела и застывала одновременно, ощущение быстро распространилось по всему телу, просачиваясь в каждую царапину, в каждую пору.
Еще один разряд магии пустоты врезался в щит. Стоящий рядом Аларик зашипел. Тени, обвивающие его руку, пронизывало Светополотно.
Муж посмотрел на нее – с вопросом в серебристых глазах.
Он хотел прекратить тренировку. Хотел снять сферу.
Но сделает это, только если она согласится.
Мысль о том, что муж может пострадать, жгла невыносимо. Но Таласин необходимо было верить в него – и в себя, и в то, на что они способны вместе. От этой веры зависела судьба их мира.
Она покачала головой.
– Нельзя останавливаться сейчас. – Голос ее звучал напряженно, рев магии почти заглушал его, но выражение лица мужа говорило о том, что Аларик ловит каждое слово. – Это последний шанс. Если мы не сумеем продержать щит ровно час, придется придумывать новый план. И определиться нужно сейчас.
– Хорошо, – мягко сказал Аларик. – Дыши со мной.
Таласин послушалась. Минуты ползли, она втягивала воздух, пропуская его через все тело, как учил Аларик в Куполе Небес и среди развалин Белиана, и постепенно успокаивалась, сосредотачивалась. Это немного сняло напряжение, но жгучий холод не утихал, становясь лишь сильнее.
Никто не знал, что у них проблемы. Заклинатели следили за усилителями с корабля, зависшего в воздухе за пределами сферы. А все остальные находились слишком далеко, чтобы видеть, что происходит.
Таласин в ужасе смотрела, как их с Алариком растопыренные пальцы синеют. Потом кожа покрылась красными волдырями. Она не чувствовала в них боли, наверное, нервы омертвели, но во всем остальном теле ледяной ад перемежался с огненным. Магия затмения разъедала Таласин и Аларика, а пушки все продолжали плеваться аметистовыми сполохами.
Потом на миг зрение раздвоилось, и она увидела свою руку, охваченную черным пламенем, и одновременно – узловатые старческие пальцы, цепляющиеся за заснеженные камни раскинувшегося под солнцем горного хребта. Эта рука тоже была ее? Или она видела то, что только должно произойти?
Таласин подумала, что теперь она, возможно, понимает, что сталось с Гахерисом. Врата Теней поглотили его, потребовав в обмен на силу то, что им причитается. Если долго вглядываться в эфирное пространство, из глубины его обязательно что-нибудь вырвется.
Такова цена за связь с неизведанным.
Черные, золотые, аметистовые волны продолжали катиться, и когда Таласин сделалось совсем невыносимо…
…когда она уже чувствовала, что вот-вот упадет в обморок, рухнет в эту пронизанную льдом смерть жгучего сердца солнца…
…прошел час.
Взрывы пустоты прекратились. Заклинатели Ахимсы разорвали сети усиливающих контуров, и сфера магии затмения, уменьшившись в размерах, постепенно исчезла, покинув пространство Иантаса. Аларик и Таласин остановили эфиромантию.
И разом пошатнулись, цепляясь друг за друга здоровыми руками. Люди ликующе завопили, но для Таласин сейчас существовали лишь изнеможение, и пекло, и широкая грудь мужа, и его руки на ее талии, изгоняющие жар из крови. Она зарылась лицом в его плечо, но краем глаза следила за своей правой рукой. За тем, как синева покидает кончики пальцев, оставляя лишь страшные красные пузыри на ладони.
– Я полагаю, – сказала много позже, в столовой, Ишан Вайкар, – мы должны быть готовы к тому, что последствия будут… длительными.
Остальные, сидящие за столом: Урдуя, Элагби, Таласин, Аларик, – непонимающе уставились на женщину. После изнурительного труда Таласин страшно проголодалась, но прекратила жевать, ожидая, что дайя признается, что пошутила.
Надежда, естественно, была тщетной.
– Усиливающий контур определенно повлиял на эфирную магию их величеств на молекулярном уровне, – продолжила объяснение Ишан. – Я считаю, что эксперименты упрочили вашу связь друг с другом.
– Связь? – повторил Аларик, хмурясь.
– То, что позволяет вашей и лахис'ки магиям сливаться, император Аларик, – пояснила Ишан. – Если бы только заклинатели могли манипулировать Светополотном и Врат Теней, я бы изучила процесс лучше. – Она тоскливо вздохнула. – Но вернемся к делам насущным. Эффект усиления в чем-то подобен яду; из организма он выводится медленно. Воздействие также может перерасти в хроническое состояние, при котором изменения, скажем так… становятся постоянными. И невозможно определить, как именно все обернется на этот раз.
– Но любой из вариантов воистину восхитителен, – съязвила Таласин.
– Что ж, будем надеяться на первое, – сказал Элагби, хмурясь в точности как Аларик, и двое мужчин настороженно переглянулись.
– Полагаю, тут ничего не поделаешь, – сказала Урдуя. – Это плата за спасение от Мертвого Сезона.
Таласин почувствовала, как брови сдвигаются к переносице – и не только у нее, но и у отца, и у мужа. Кажется, Захия-лахис отнеслась к перспективе того, что ее внучка ненароком установит хроническую связь с врагом, весьма беспечно. Хотя, с другой стороны, еще одна угроза, нависшая над головой императора Ночи, вполне отвечала планам Урдуи.
«А разве ее планы не должны быть и моими тоже?»
Новая волна вины превратила еду во рту Таласин в песок. В пыль. Предполагалось ведь, что она и Захия-лахис будут работать сообща, используя любые преимущества, чтобы Сардовийский Союз смог вернуть Континент еще до конца года. Это было правильный и единственно возможный ход действий, а она все еще не решила, какое место в нем занимает Аларик. И не знала, сумеет ли, когда придет время, сделать то, что необходимо.
– Что касается травм, полученных в процессе, – сказала Ишан, – то, очевидно, для этого вида эфиромантии существует определенный порог. Кратер Актамасока чуть меньше этого острова, но магии, необходимой для отражения Разрыва, потребуется в десятки раз больше. Поэтому я предлагаю… продолжать практиковаться. – Ишан удрученно уставилась в свою тарелку. – Это все, что я могу сказать.
Аларик открыл рот – чтобы в очередной раз высказать дайе свое мнение, несомненно, но Таласин под столом опустила руку на его бедро, давая недвусмысленный приказ не вмешиваться.
– Это слишком рискованно, – заявил Элагби. – Мы должны придумать другой план, как остановить Мертвый Сезон.
– Это лучшее, что у нас есть, амья, – возразила Таласин и подняла правую руку. – Видишь? Волдыри уже исчезли. Мы с императором Алариком обладаем магической сопротивляемостью. И справимся, тем более теперь, когда знаем, чего ожидать.
Несмотря на собственные слова, Таласин нервничала. Завтра Аларик уедет, и ей придется разбираться со всем этим без него.
В комнату вошел слуга с бутылкой перлового вина, щедро оделил Урдую, Элагби и Ишан, почтительно обошел Таласин, поскольку ее отвращение к спиртному было уже хорошо известно прислуге, но, когда остановился возле Аларика и уже наклонил бутылку, тот, метнув на Таласин быстрый взгляд, прикрыл бокал рукой.
– Воды, – коротко потребовал он.
И слуга, поклонившись, тут же принес кувшин с другого конца стола.
Некоторые решения принимаются тщательно, после долгих взвешиваний всех за и против, методично, как бросают камни касонги. Другие – импульсивно, они как искры, что разлетаются, когда какой-то особый миг ворошит угли человеческого сердца.
«Даже если в итоге он возненавидит меня…»
Искры решения жгли сидящую за столом Таласин еще долго после того, как Аларик отвел взгляд. Все свои силы она прикладывала сейчас к тому, чтобы не выдать эмоций.
«Даже если меня повесят…»
Да, она чувствовала страх, но вместе с тем и возбуждение. То была отвага вызова, неповиновения. Трепет принятия решения, целиком и полностью принадлежащего только ей.
«Я спасу его».
Глава двадцать четвертая
На следующий день яркое солнце озаряло бурную деятельность на посадочной площадке Иантаса: в отремонтированную ладью грузили вещи кесатхской делегации, а экипаж проводил обычную предполетную проверку тросов, парусов, рулей и эфирных сердец. Без устали трудились и на кухнях замка, наполняя череду высоких коробов едой, которая вскоре пополнит кладовые штормовика, ждущего в Порт-Самоуте.
– Это слишком много, – заметил Аларик. Они с Таласин наблюдали за суетой с балкона своих покоев. – Что моим людям делать с пятьюдесятью вялеными окороками?
– Есть, – ответила жена. – Они хороши с буйволиным сыром и сушеным манго.
– Ты имеешь в виду те двадцать головок сыра и пять мешков сушеного манго?
Таласин сморщила нос:
– Вам лететь три дня. За это время много чего может случиться. Что, если корабль разобьется и вы окажетесь на необитаемом острове?
– Я сооружу плот из окороков, – невозмутимо заявил Аларик.
Таласин торопливо прихлопнула рот ладонью, превращая смешок в грубоватое фырканье. И хотя Аларик поборол ухмылку, в груди его разлилось приятное тепло – от того, что у него получилось рассмешить жену.
По правде говоря, все утро ему было не по себе. И ее смех принес лишь временное облегчение – ровно до того момента, как Аларик осознал, что не услышит этого смеха и не увидит ее по меньшей мере месяц.
Ему нужно было обратно в Кесатх. Это не обсуждалось. Он должен руководить подготовкой ряда массовых эвакуаций, провести которые необходимо до наступления Безлунной Тьмы. Он и так отсутствовал достаточно долго; офицеры уже нервничали, и их вопросы в письменной форме – о предполагаемой дате возвращения императора – становились все более резкими. Уже прилетал поморник от командора Матхир со списком встреч, требующих его присутствия, которые больше нельзя откладывать. А еще всегда был отец, теребящий края Врата Теней, зовущий его из Междумирья.
Таласин справилась с приступом веселья и теперь бранила мужа за неблагодарность – ведь она всего лишь заботится о том, чтобы он и его команда не умерли с голоду! Облачилась она в платье, которое, кажется, выбрала нарочно, чтобы наказать его за отъезд: с корсажем, облепляющим стройную фигурку, точно жидкая бронза. И ее каштановые волосы были сегодня распущены, мягкими волнами ниспадая на шелк с металлическим отливом, который Аларика так и подмывало смять.
«Ты можешь остаться», – вторглась в голову предательская мысль. Разум невольно окунулся в фантазии о том, как Аларик поселится здесь, в замке у моря, навсегда, и остаток дней своих проведет, распекаемый вспыльчивой – но ох какой зажигательной – девчонкой. Подавив боль от попытки выдать желаемое за действительное и прикусив язык, чтобы не распалять ее еще пуще, он вместе с Таласин покинул королевские покои.
Коридоры Иантаса были пустынны; большинство обитателей замка собрались у посадочной площадки, чтобы проводить императора Ночи. В этой тишине голоса Аларика и Таласин звучали неестественно громко, а шаги казались слишком гулкими. Он даже не понимал, из-за чего они препираются на этот раз, поскольку был слишком занят, упиваясь ею, запоминая расположение каждой веснушки…
– Просто любопытно, – уронил он с легкостью, которой не чувствовал, когда они спускались по лестнице, – как ты проведешь следующие недели без меня? Тебе же некого будет пилить. Мне так жаль лишать тебя любимого времяпрепровождения…
Таласин вспыхнула:
– Ты определенно слишком высокого мнения о… Прошу прощения…
Аларик ускорил шаг, чтобы не видеть ее раскрасневшихся щек и не думать о том, как же хочется их расцеловать. Таласин топала следом, но юбка замедляла ее шаг. Он добрался до лестничной площадки первым, и жена схватила его за руку, заставляя обернуться. Естественно, при виде ее сердитых глаз и обиженно надутых губ вся его сдержанность мигом сошла на нет.
«Месяц. Один месяц… – Мысль эта заполнила все пространство в голове. Такая долгая череда дней. – Целый месяц вдали от нее».
Он стиснул маленькую ручку, вцепившуюся в его плечо, и потащил жену в угловую комнату, которая – как выяснилось, когда он распахнул дверь, – была вовсе не комнатой, а чуланом, набитым всякими принадлежностями для уборки. Поспешно закрывая дверь, Аларик уронил швабру и тут же включил лампу, мягкий золотистый свет которой выхватил из тьмы растерянное лицо Таласин.
Он прижал жену к стене; чтобы скрыть дрожь в руках, стиснул ее голову и наклонился. Мужчина был слишком большим для этого замкнутого пространства, слишком неуклюжим, безрассудным и отчаявшимся. Но он не знал, как быть иначе.
– Что… – Таласин сглотнула, – что ты делаешь?
Аларик видел, как подрагивает золотистая кожа на ее горле. Интересно, у нее во рту тоже пересохло?
– Поцелуй на дорожку, – хрипло произнес он. – Если соблаговолишь подарить мне его.
И резко впился в мягкие губы. Она растаяла сразу, привалившись к нему, а его руки в черных латных перчатках бродили по ее телу, запоминая каждую выпуклость и впадинку – на грядущие одинокие ночи.
Но Таласин всегда оставалась Таласин, независимо от ситуации. И напустилась на него тут же, едва оказалась на свободе.
– Все нас ждут, болван! – рявкнула она, несколько, впрочем, снизив эффект тем, что за воротник притянула мужа поближе.
– Пусть подождут, – прорычал Аларик, покусывая ее подбородок и теребя перламутровые застежки на лифе, которые наконец поддались, впустив его руку под струящийся шелк.
Таласин вцепилась в его плечи, сминая черную тунику, потом задрала юбку – и обвила стройной ногой его талию, реагируя с куда большим пылом, чем обычно. Снедаемый смутными подозрениями, Аларик провел грубым швом перчатки по ее груди, и что-то в его душе вспыхнуло, когда она, вздрогнув, раздвинула бедра.
Что ж, по крайней мере сегодня он не нацепил когти, неотъемлемую в общем-то часть боевых доспехов. Не хотел причинить жене боль. Однако при мысли о боли в душе его расцвело темное любопытство; стало жутко интересно, приняла бы она и это?
Таласин потянулась за новым поцелуем, во время которого он, руководствуясь самыми низменными инстинктами, возился с застежками брюк. Всего разок, перед отлетом. Пальцы ее, обхватившие твердую длину, были так горячи, что почти обжигали, как будто магия рвалась наружу, стремясь поглотить его целиком.
Аларик уткнулся лбом в изгиб шеи Таласин. Спеша сократить еще разделяющее их расстояние, он случайно задел груду кокосовых скорлупок, которыми ненаварцы натирают полы, и когда куча с грохотом рассыпалась, застонав, кончил прямо в ее ладонь. Это было так здорово, что он забыл обо всем – по крайней мере, до тех пор, пока жена не прошипела в ухо:
– Что ж, я рада, что ты получил удовольствие.
Он невольно фыркнул. И, не сдержав прилива нежности, наконец-то – наконец! – прижался губами к ее щеке.
– Я искренне впечатлен вашей способностью огрызаться, ваша светлость. Даже когда вы держите меня своей ручкой, даже когда я делаю так…
Струящаяся ткань ее юбки смялась меж их телами, и Аларик провел ладонью вверх по бедру жены.
– О-ох. – Она вздрогнула под его пальцами, тем более что один уже проник внутрь. – В перчатке совсем по-другому…
– Теперь моя перчатка будет пахнуть тобой.
В голосе звучала скрытая злость, даже когда он дернулся в ее ладони от порочного, запретного возбуждения. А может, Аларик действительно злился. На то, что не в состоянии держаться от нее подальше.
Но слова эти произвели странный эффект на его жену. Таласин раздраженно прищурилась, однако заерзала на его руке чуть интенсивнее.
– Не говори так.
– Почему нет, дорогая? – спросил он из упрямства.
Она вяло пихнула его кулаком в плечо.
– И не называй меня так.
– Столько инструкций, – проворчал Аларик, убирая руку, чтобы поправить ее ногу на своей талии, и черная, скользкая от соков перчатка стиснула бедро. – Я едва поспеваю.
Сдвинув большим пальцем край нижнего белья, он скользнул в нее. И от того, как она задохнулась, как вскрикнула, как напряглась, сжимая его, вновь застонал, уткнувшись жене в висок.
Полки с ведрами, метелками из перьев, какими-то тряпками застучали и загремели, когда Аларик задвигался всерьез, комкая задранные юбки Таласин. И она на сей раз вела себя громче, чем прежде – возможно, из-за бешеного, почти преступного характера этого акта: они ведь укрылись в чулане, не раздевались и ртами глушили стоны, вскрики и сдавленную ругань друг друга. Для Аларика призрак разлуки маячил неотвратимым Мертвым Сезоном, и он лишь надеялся, что и Таласин хоть отчасти чувствует то же самое.
Отрезвляющее напоминание о сроках подстегнуло его, заставляя двигаться быстрее. Аларика обуревало жгучее желание – чтобы она чувствовала его между ног еще долго после того, как он уйдет.
– Посмотри на себя, лахис'ка, – произнес он хриплым, мрачным, дразнящим голосом. Слова, как обычно, рождались из пьянящей смеси бравады и отчаянной страсти. – Вечно ругаешь своего мужа, но все равно собираешься кончить его стараниями. И все равно выйдешь туда, на улицу, ко всем, и будешь прощаться со мной, чувствуя, как течет у тебя по бедрам.
– Ублюдок, – выдохнула Таласин, уткнувшись лицом в его шею, зарывшись пальцами в волосы, туго сжимая его собой. И когда приподняла голову, он увидел в ее глазах сияние золотой магии. Таласин достигла пика. – Аларик…
У него едва не подкосились колени от этого звука. От его имени, слетевшего с ее уст. Каким-то чудом Аларику удалось устоять и удержать Таласин, прижав к стене, пока собственный оргазм, восхитительный и прекрасный, сотрясал его.
Если бы мог, он бы остался в ней навечно, но правая нога Таласин соскользнула на пол, и Аларик разочарованно зарычал, неудержимо выскальзывая. Он еще не излился полностью, однако Таласин решила эту проблему сама. Приподняла ногу, которой еще обвивала его, повыше, так что его член оказался у внутренней стороны бедра. Зверь в крови Аларика взвыл, наслаждаясь возможностью пометить ее вот так, а остатки человеческого едва могли поверить, что она позволяет ему такое.
Там у нее тоже были веснушки, маленькое скопление вроде созвездия-спирали. И он с резким выдохом расплескался по этим сверкающим звездам.
Таласин прикусила губу, выгнула спину, прижимаясь к стене; вид его спермы на ее веснушках стал для Аларика почти религиозным таинством, вкусом сахара, миром после войны. В ушах звенело, мысли туманились. Придерживая ее бедро, он ласково провел по нежной коже пальцами, стирая липкую влагу.
Веки Таласин затрепетали от прикосновения перчатки. Это было так захватывающе. Еще одна грань их извращенного танца, которую ему страстно хотелось исследовать.
Но он не мог. Не сможет еще целый месяц.
Нужно идти.
После того как их дыхание выровнялось и они кое-как поправили одежду, Аларик, поддавшись необоримому порыву, вновь притянул к себе колючую женушку, обнял, зарылся носом в ее волосы.
– А теперь что ты делаешь? – пробурчала Таласин приглушенно, поскольку рот ее прижимался к его тунике. – Все небось удивляются, куда это мы…
– Заткнись, Тала, – уронил он без капли гнева, с непривычной нежностью, ставшей самой естественной вещью в мире – когда дело касается ее.
И, к величайшему удивлению, Таласин послушалась, прильнув к нему.
– Я напишу, – пробормотала она. – Но и ты изволь ответить.
– Отвечу. – Сердце в его груди сжалось. – Я же обещал, верно?
После того как корабль мужа улетел, Таласин отправилась на кухню.
Она не стала поправлять Аларика, когда тот поднял неловкую тему, но в Доминионе никто не консультировался с лекарями по вопросам предохранения. В густых джунглях в изобилии росло дерево, зовущееся повитухиной сиренью, и на каждой приличной кухне имелось под рукой несколько баночек с его корой – ее измельчали и использовали как пикантную приправу, а также добавляли в утренний чай.
Чай этот также являлся эффективным средством при менструальных болях – так объяснила Таласин поварам. Проглотив напиток как можно быстрее, она удалилась в свои покои. Чтобы отправить послание в лагерь сардовийцев в Око Бога Бури.
