Текст книги "Сезон штормов"
Автор книги: Теа (Тея) Гуанзон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)
Застигнутый врасплох собственной дерзостью, пускай и мысленной, тайной, он уткнулся взглядом в пол.
– Я слишком долго чрезмерно много тебе позволял, – заключил регент. – Твоей жене придется вести банкет по случаю ее коронации без тебя. А теперь… поднимись и посмотри на меня, мальчик.
Аларик встал, готовясь к тому, что сейчас будет. Глубочайшее отчаяние охватило его, когда он осознал, что именно поэтому ему сначала спустили все с рук – когда он две недели назад вернулся из Ненавара. Гахерис приберег наказание до самого унизительного момента – когда новая императрица Аларика и ее семья находились в Цитадели, гадая вместе с его офицерами, куда он мог подеваться во время столь важного торжества. В ночь, знаменующую триумф, поворотный момент в правлении, он приплетется в свои покои один, истерзанный и изломанный, как уличный пес, попавший под телегу.
Отец решил напомнить, где его место. И объятый тенями Аларик ничего не мог с этим поделать.
Ничего, кроме как стоять не сгибаясь и из одной лишь гордости сдерживать крики под волнами изнуряющей боли, среди хлещущих тело щупалец магии, видя перед собой лишь тьму в эфирных хлопьях, напоминающих призраки звезд в непроглядной ночи. Ничего, кроме как переждать, перетерпеть, выдыхая каждый приступ агонии, прожигающей его до мозга костей.
И все же какая-то часть его словно смотрела на все это издалека. Крохотная часть, покинувшая тело, окутанная солнечным светом, укрытая в коконе памяти, где-то там, где пальцы Таласин перебирали его волосы, а он лежал на ней, не ведая прикосновений нежнее.
По мере того как боль усиливалась, этот залитый солнечным светом пятачок становился все больше…
…и когда следующий удар хлыста-тени обжег свежую рану на спине…
…когда колени стали подгибаться под бешеным натиском…
…Аларик перехватил контроль над отцовской магией и, взмахнув руками, направил ревущие тени в сторону трона.
Он даже не представлял, как это сделал. И вообще не был уверен, что сделал что-то, пока не осела пыль и волны атакующей тьмы не разделились, продемонстрировав, что регент, прежде чем тени поглотили его, все-таки успел сотворить щит.
Сквозь пелену мучительной боли, ножами вонзающейся в нервные сплетения, Аларик смутно различил улыбку извращенного восторга на лице Гахериса.
– Боль поучительна, – прошептал регент. – Теперь ты понимаешь, как она раскрывает все лучшее в тебе? Даже я не могу подчинить чужой эфир своей воле. Ты полон дикой мощи, дитя тьмы. И я позабочусь о том, чтобы ты научился обуздывать эту силу и правильно править, чтобы ты всегда мог обезопасить наш народ.
Что-то теплое и влажное ползло по щеке Аларика. Сначала он решил, что расплакался от физического истощения, но, моргнув, обнаружил, что в ресницах запуталось что-то слишком липкое, чтобы быть слезами. Это кровоточила рана на голове. Перед глазами все расплывалось.
– От-тец, – услышал он собственный заикающийся голос, – я не могу…
– Ты сможешь, – ответил Гахерис. Черные клубы магической энергии снова сгущались вокруг него, готовясь к следующему удару. – Ты мой сын. Твои предки наблюдают за тобой с ив. Ты выдержишь это и докажешь, что достоин нашего семейного наследия.
И Врата Теней опять накрыли Аларика, а он уже не мог больше сдерживать крик. Пытка возобновилась.
Глава седьмая
Ураганные Войны сформировали Таласин во многих смыслах и планах. И самым очевидным из них, по ее мнению, была склонность проявлять крайнюю подозрительность, когда все идет хорошо.
Потому что это было бы слишком просто, не так ли? И благодарить за это нужно было ее спутников-ненаварцев, знали они о том или нет.
Поначалу после ухода Аларика ей было жутко страшно и неловко. То и дело недоуменные взгляды офицеров Кесатха скользили по пустому месту рядом с ней, не находя лидера, с которого можно было бы брать пример. Из случившегося следовал очевидный вывод: мнение императора Ночи о его политическом браке настолько невысоко, что он без малейших угрызений совести бросил жену на пиру, устроенном якобы в ее честь.
Конечно, это было исключительно мучительное унижение, но Таласин скорее выковыряла бы серу из ушей Отца Мира, чем позволила бы показать кому-то свое состояние. Она сидела с прямой спиной, высоко держа голову под тяжестью новой короны, и Урдуя, Элагби и Цзи наконец пришли ей на помощь. Ненаварцам нет равных в искусстве очаровывать, и когда эта троица заработала сообща, вовлекая даже самых молчаливых в легкую, непринужденную, вполне уместную за столом беседу, напряжение пошло на спад. После этого оставалось лишь ждать, когда офицеры расслабятся и выпивка развяжет им языки.
Таласин ничего не предпринимала, пока Матхир не отвлеклась. Хотя знать Доминиона и затмила командора во время переговоров, ясно дав понять, что талант женщины – грубая политическая сила, а вовсе не хитрость, Таласин все еще не доверяла этой ее загадочной улыбочке. Какой-то инстинкт, выработавшийся за месяцы под опекой Урдуи, предостерегал ее от игр с Матхир. Поэтому, как только командор увлеклась беседой с другими командирами, Таласин повернулась к сидящему рядом генералу.
– Вы не можете представить мое облегчение, генерал Вим, – напустив на себя самый высокомерный вид лахис'ки, Таласин молилась о том, чтобы мужчина не расколол ее, – когда я узнала, что все мятежники, уцелевшие после сегодняшнего нападения, были задержаны. В такой чрезвычайной ситуации ваши люди действовали столь быстро и храбро, что это достойно поощрения.
Глядя, как генерал горделиво выпячивает грудь, Таласин слышала в голове голос Урдуи: «Если на доске у тебя нет сильных фигур, сыграй на слабостях противника. Эгоизм обычно самый надежный путь к поражению».
То была одна из многих премудростей, которые излагала Захия-лахис во время долгих томительных уроков в своем салоне в Куполе Небес. И Таласин радовалась, что в тот день ей все-таки удалось сосредоточиться и что-то запомнить.
– Воистину, звезды над Империей Ночи никогда не погаснут, – провозгласил генерал Вим, сделав еще глоток бренди. Раскрасневшийся, широко ухмыляющийся, он определенно расслабился. – Союз атаковал Цитадель, полагая, что одержит верх, а теперь они чахнут в наших камерах.
Пальцы Таласин под столом вцепились в подол юбки, комкая ткань с такой силой, что одна из жемчужин оторвалась. Таласин наклонилась ближе к Виму, пошире открыв глаза, изображая наивность.
– И мы абсолютно уверены, что они там и останутся, не так ли?
Голос ее чуть дрожал от предвкушения, но надменный пьяный генерал наверняка примет это за страх.
– Не волнуйтесь, императрица Алюнсина. – Вим схватил со стола салфетку и стряхнул крошки со своих моржовых усов. – Восточное крыло тюрьмы отлично укреплено, снабжено платформами для баллист и сторожевыми башнями, патрулировать которые легиону даже не нужно. Кроме того, там рядом столовая, так что при малейших признаках беспорядков десятки лучших солдат Империи Ночи тут же прибегут к месту происшествия.
Таласин улыбнулась:
– Счастлива это слышать, генерал.
Развязать собеседникам языки оказалось даже слишком легко, но смутный страх, угнездившийся в животе Таласин, не растаял, пока тягостное мероприятие не завершилось и она со своей делегацией не покинула зал в сопровождении лишь личной охраны и Нордая, адъютанта Аларика. Она узнала его – он был одним из тех, кто разливал вино на борту штормовика во время рейда Кесатха на Ненавар.
Бесшумно шагая во главе группы, Нордай, в отсутствие Аларика, проводил императрицу в покои. Адъютант был невысок и тощ, с подстриженными «под горшок» каштановыми волосами и вечно кислым, затюканным выражением физиономии. Он был самым невзрачным молодым человеком из всех, с кем когда-либо сталкивалась Таласин, – что, очевидно, делало его в глазах Урдуи шпионом, поскольку Захия-лахис, идущая за ним, держа под руки Таласин и Элагби, старалась говорить как можно тише.
– Странно, что регент не показывается, – проворчала она на ненаварском наречии. – То, что ты удалился от дел правления, не лишает тебя возможности поприветствовать новую семью. Хотя бы в частном порядке. Мне кажется, ему должно очень хотеться отпраздновать победу над мятежниками вместе со своим народом.
– Думаю, он болен, – заметил Элагби. – Я слышал, как офицеры расспрашивали друг друга о его здоровье. Никто, похоже, не в курсе истинного положения вещей, а подобная секретность нужна обычно, чтобы предотвратить панику.
– Может, поэтому Аларик и занял трон, – предположила Таласин. – Нация в послевоенный период особенно уязвима – особенно если ее лидер нездоров.
– Ты учишься. – Урдуя стиснула руку внучки. – Но простейший ответ чаще всего уловка, подвох, не так ли? Или всего лишь поверхность, под которой скрыта обширная корневая система.
Таласин прикусила губу, размышляя.
– Даже если Гахерис болен, его влияние отнюдь не ослаблено. Мы все видели, как быстро Аларик откликнулся на его зов. Думаю, регент нашел способ подавить страхи кесатхцев насчет физического состояния своего правителя и продолжает править из тени.
«А это значит, что я была права, назвав Аларика отцовской марионеткой и сказав Веле, что Гахерис – настоящая сила Империи Ночи».
– Я бы определенно умаялась, если бы мое правление не было всецело моим, – уронила Урдуя вроде бы небрежно, однако очевидно намеренно. – Можно лишь восхищаться сыновней почтительностью императора Аларика.
У Таласин не хватало терпения разбираться в мотивах бабушки. Она знала лишь, что хочет поговорить с Алариком. Потребовать ответа на вопрос, куда он ушел и почему не вернулся.
Впереди раздался мелодичный смешок. Нордай багровел, как спелый помидор, от основания шеи до корней волос. Цзи, которая, похоже, полностью оправилась от недавнего потрясения, шествовала рядом с ним, хлопала ресницами и была, кажется, очень довольна плодами своих трудов.
– Леди Цзи, перестаньте мучить бедного мальчика! – рявкнула Урдуя. – Подойдите сюда, глупая гусыня!
Нордай, который довольно быстро пришел в себя, отвел их в предназначенное им крыло здания. Пожелав доброй ночи Урдуе, Элагби и Цзи, оставшись наедине с Нордаем у двери своих покоев, Таласин привела наконец намеченный план в действие.
Она пронзила Нордая стальным взглядом, которому научилась у Урдуи, и адъютант мелко затрясся всем телом.
– Отведи меня к мужу, – приказала Таласин.
Этот вялый цветок, Нордай, конечно, не смог воспротивиться. Он проводил ее в глубь крепости, а потом исчез – стремительно, словно призрак. А вот Севраим… Севраим – это совсем другая история.
– Ни в коем случае, императрица. – Легионер в маске стоял, скрестив на груди руки и слегка расставив ноги, под аркой, ведущей в покои Аларика.
– Да кто ты такой? – язвительно прошипела Таласин.
Возмущенное фырканье вырвалось из-под обсидианового шлема:
– Это я! Севраим!
Конечно, она и так это знала, но не смогла удержаться.
– Что ж, тогда пропусти меня.
– Не могу. Его величество еще даже не вернулся.
– Что ж, я подожду.
– Вы не можете просто взять и ворваться в спальню императора Ночи без сопровождения…
Таласин протиснулась мимо него.
– Можешь оставить свой пост, чтобы присматривать за мной в его покоях – где, как его жена, я имею полное право находиться – или можешь попытаться остановить меня, подняв клинок на свою новую императрицу. Выбирай.
– Будь по-вашему, – раздраженно пробурчал Севраим. – Но предупреждаю, если его величество потребует за это мою голову, я попрошу политического убежища в Ненаваре!
– Я готова рискнуть, – парировала Таласин.
В прихожую, куда Таласин ворвалась, выходило пять дверей. Она замялась.
– Дверь посередине, – буркнул Севраим.
И Таласин шагнула в скромно обставленную спальню, принадлежавшую, несомненно, Аларику.
Здесь пахло им.
У нее никогда не было привычки связывать определенные запахи с людьми. В Тукановой Голове все пахли Великой Степью, пылью и солнцем. Сардовийские полки пользовались одним и тем же стандартным мылом. А разобраться в приторной мешанине различных духов и масел при дворе Ненавара просто не представлялось возможным – иногда Таласин беспрерывно чихала в переполненном зале.
Аларик был другим. Таласин просто не осознавала насколько, пока не вошла в комнату, в которой никогда не была раньше, и не поняла, что спальня эта его – по витавшим тут запахам. Теплое благоухание сладкой мирры его мыла смешивалось здесь с ароматами ягод можжевельника и сандаловой воды, которой он пользовался после бритья, а также медовыми нотками его помады для волос. Все это подчеркивалось кисловатым привкусом кофе, землистым духом кожи и слабыми запахами чернил и пергамента.
Кажется, целую вечность простояла она посреди комнаты, мучительно размышляя, что будет правильнее – присесть за стол мужа или остаться на ногах в ожидании его прихода. Кроме того, она не знала, зачем пришла – отругать его за то, что бросил ее на рауте, или выудить новую информацию. Она еще не решила, какой тактики придерживаться, когда Аларик ввалился в комнату.
Глаза их встретились – и синхронно расширились. Дверь захлопнулась. На лбу Аларика багровела глубокая рана. Плечи его поникли, а тело качнулось вперед, медленно и страшно, точно император собирался упасть в обморок.
Таласин подскочила к Аларику и подхватила, не дав удариться об пол.
– Ты ранен!
– Твоя наблюдательность весьма…
Оборвав фразу, он с резким шипением прижал руку в перчатке к ребрам.
Пышное платье и туфли на каблуках жутко мешали, но Таласин все же удалось подвести Аларика к кровати и уложить. Лицо его на фоне черных простыней выглядело ужасающе серым. Нарядная туника насквозь пропиталась… кровью?
Таласин стащила с мужа рубашку и парадные перчатки. Сердце ее сжималось от жалости, когда он кряхтел при каждом резком движении. Потом она присела рядышком с распростертым телом, обнаженным по пояс, но смущению сейчас не было места; все внимание Таласин было приковано к синякам и рваным ранам, испещрявшим бледную кожу, превращавшим ее в какую-то чудовищную звездную карту.
– Что случилось? – требовательно спросила она, уловив в своем голосе ярость.
Это не боевые раны. Судя по расположению и сосредоточению, когда их наносили, он оставался неподвижен. И она узнала характерные рваные края, оставляемые Вратами Теней.
– Кто это с тобой сделал?
Аларик отвернулся, избегая ее взгляда, и крепко стиснул губы.
– Скажи мне. – Таласин положила руку на щеку мужа, повернула к себе его голову. – Или я пойду к твоей страже и спрошу у них.
– Не надо. – В глубине его зрачков вспыхнули серебряные искры эфира. Но этот всплеск магии, вызванный резким приливом эмоций, исчез так же быстро, как и появился. Обладатель магии слишком ослаб, и его гордость разбилась об ее упрямство. – Это был мой отец, – хрипло выдавил Аларик. Каждое слово давалось ему с трудом. – В наказание за мои промахи… – Он содрогнулся в новом приступе боли, зажмурился, и тени длинных ресниц затрепетали на бледных щеках. – Урок.
Конечно, Таласин знала, что Гахерис жесток, но и представить не могла, что жестокость эта распространяется и на сына. «Так вот как он держит его на цепи». Прозрение вызвало у нее приступ тошноты. То, что предводитель легиона Кованных Тенью не сопротивлялся, говорило о том, что все это началось давно и продолжается долго. Непротивление укоренилось в нем.
Она протянула руку, чтобы подушечкой большого пальца стереть с лица мужа каплю крови, и когда Аларик вздрогнул от прикосновения, внутри у Таласин все сжалось. Она подумала о воспитателях приюта, о том, как они превратили в развлечение избиение ее и других детей, о том, как она сбежала оттуда, как только смогла.
Мать Аларика ушла. А ему некуда было бежать.
– Я скажу Севраиму, чтобы позвал лекаря. – Таласин поспешно вскочила.
– Он уже предлагал. Я велел проваливать. – Пальцы Аларика сомкнулись на ее тонком запястье, потянув Таласин обратно. – Никто больше не должен этого видеть.
Таласин замешкалась, не убежденная и очень встревоженная, и тогда Аларик добавил сбивчиво, крепче сжав ее руку:
– Не надо, Таласин.
Его неприкрытая паника сделала бессмысленными все возражения. Лидер не может предстать перед своим народом уязвимым. Не так скоро после войны. Большим пальцем он нервно поглаживал ее кожу, и свободная рука Таласин будто по своей воле ободряюще сжала его ладонь.
– Может, у тебя есть какие-нибудь бинты? – спросила она. – Я могла бы…
– Брось, – процедил сквозь стиснутые зубы Аларик. – Я сам позабочусь о себе.
– Ты не в том состоянии…
– Я справлюсь…
– Нет, не справишься!
Он вздрогнул от ее крика. Сильное тело дернулось, словно желая свернуться калачиком, защищаясь. Укрощенная этим его движением, Таласин погладила щеку мужа, и стены, которые она так тщательно возводила, отгораживаясь от него, рухнули.
– Аларик, – взмолилась она, – позволь помочь тебе.
– Тебя вообще не должно быть здесь.
Несмотря на грубый, напряженный тон, он подался к ней, откликаясь на прикосновение с таким безмолвным отчаянием, что она приняла решение за него.
– Но я здесь, – парировала Таласин, – и ты так легко от меня не избавишься.
Аларик открыл глаза. Их жидкое серебро словно остекленело от ужаса и муки. Лоб императора усыпали капли пота. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он заговорил снова. Таласин видела, что он перебирает решения, больше всего желая сейчас покоя. Облегчения страданий.
– Хуже всего спина, – признался он наконец.
Таласин прикусила язык, чтобы не отругать его за то, что он так долго молчал. Она помогла ему перекатиться на бок – и едва не охнула от открывшегося перед ней зрелища. Магия Гахериса исхлестала Аларика шипастыми плетьми жара. Глубокие, сочащиеся алым опаленные борозды расчертили широкую спину. Как Аларик пережил такое? Как вообще кто-то мог это пережить? Какой отец мог сотворить подобное с сыном?
«Позже», – подумала она. Вопросы она сможет задать и позже. А пока нужно сосредоточиться на предстоящей нелегкой задаче.
Глава восьмая
На столе стоял чайный сервиз, и Таласин заварила немного корня валерианы, который выудила из ящичка с травами. Конечно, Аларик чуток потеряет связь с реальностью, зато отвар поможет ему справиться с болью. Видимо, понимая это, он довольно охотно отпил из поднесенной к его губам чашки, хотя и скорчил недовольную гримасу, красноречиво говорившую о ее способностях заваривать чай – точнее, об их отсутствии. Кроме того, Таласин нашла в ванной бинты, ветошь и жутко вонючий горшочек с травяной мазью и принесла все это в покои вместе с ведром горячей мыльной воды.
Следующий час прошел в основном в молчании и неподвижности, которые прерывали лишь слабые всплески воды в ведре, куда Таласин макала тряпки, промывая Аларику раны, да его сдавленное шипение под ее руками, осторожно наносящими мазь.
Во время войны ей нередко доводилось заниматься этим. Таласин ухаживала за многими ранеными в грязных окопах и разоренных лесах, когда целители погибали или находились слишком далеко, но с Алариком… с Алариком все казалось иначе. Это было почти откровением – иметь возможность вот так медленно, а не в яростной лихорадке прикосновений их брачной ночи, исследовать его тело. Ее пальцы ощупывали широкую спину, узнавая силу мышц и определяя источник боли.
Перевернув Аларика, чтобы осмотреть раны на груди и животе, она обнаружила старый шрам – розоватую бугристую полосу прямо над ключицей. Все, что осталось от того удара, который она нанесла ему в ночь знакомства.
Аларик был не настолько одурманен, чтобы не заметить, на что переключилось ее внимание.
– Только не говори, что все это время ты терзалась виной, – сказал он ровным голосом, в котором, однако, все же чувствовалась слабая горечь.
Таласин видела, как он напрягся – совсем как она, когда рассказала ему о детстве, проведенном в трущобах. Когда подумала, что он жалеет ее. «То, что я испытываю, вовсе не жалость, – сказал он тогда. – Скорее уж, это злость на твоих обидчиков».
Как же хотелось повторить эти слова гордому разбитому человеку, лежащему перед ней. Но сделать это означало бы признать то, что он не произнес вслух. Таласин даже не представляла, как бы он отреагировал, если бы она озвучила неудобную правду, заявив, что в бремени своем они похожи куда больше, чем разумно было бы признать.
Но похожи они были и в другом. На ее левой руке виднелась длинная белая полоса – след единственной глубокой раны в череде мелких порезов, нанесенных его боевой косой во время их первого боя. Шрам был едва заметен – и различим, только если знать, что искать, – но он служил Таласин постоянным напоминанием о той ночи.
– Конечно, я не терзалась виной из-за того, что защищалась от тебя, – пробормотала Таласин, намочила очередную тряпку в уже чуть теплой воде и продолжила процесс обтирания.
И это было… по-другому, сейчас, когда он смотрел, как она работает. Опаснее. Его рельефная грудь вздымалась и опадала, когда она вытирала кровь и накладывала повязки, осторожно пробираясь по лабиринту лиловых синяков на поцелованной луной коже. И стало еще хуже, когда необходимость заставила ее опуститься ниже, и впалый живот стал слегка напрягаться под каждым прикосновением.
Сразу ожили воспоминания о том, как ее пальцы нырнули под его рубаху, как скользили по этим самым мышцам, пока он целовал ее шею. И воспоминания о том, что Таласин найдет, если опустится еще чуть-чуть ниже, миновав завитки темных волос…
«Ты ужасная девчонка, – упрекнул ее ошеломленный внутренний голос. – Человек весь в бинтах, а ты думаешь о его…»
Поморщившись, Таласин украдкой бросила взгляд на лицо Аларика, и сердце ее бешено заколотилось о ребра, когда она увидела, что он наблюдает за ней из-под полуприкрытых век.
Однако, присмотревшись, она убедилась, что взгляд его расфокусирован, наверное, от корня валерианы. Таласин мысленно выругалась, сообразив, что в первую очередь нужно было обработать рану на голове. Передвинувшись, она промокнула тряпкой порез на лбу.
– Рана не такая глубокая, как я боялась, – сказала она, возясь с бинтом, – но, если в ближайшие дни заболит голова или вдруг почувствуешь слабость, лучше все-таки обратиться к лекарю.
Темно-серыми глазами он сонно следил за осторожными движениями ее руки.
– Это приказ, императрица?
Таласин упрямо вздернула подбородок, хотя и покраснела, услышав свой новый титул. Или от того, каким хрипловатым, дразнящим голосом он был произнесен?
– Да, приказ. Без тебя я не удержу Пустопропасть.
– Я переживал и худшее.
Она стерла кровь с острых скул, с длинного носа, убрала коросту, запекшуюся в уголке рта. Живот скрутило.
– Почему твой отец это сделал?
– Я разочаровал его. – Это был прямой, честный ответ. Ответ, который Аларик никогда бы не дал по собственной воле, если бы не был одурманен обезболивающим чаем и потерей крови. Губы его, шевелясь, легонько касались большого пальца Таласин. – Нападение мятежников почти увенчалось успехом, потому что я оказался неподготовлен. Слаб. Тот бунтовщик, которого я не убил… Кто-то заметил это и донес отцу.
Таласин слушала, потрясенная. Он пощадил Хайру только потому, что она умоляла об этом. Что бы она ни делала – кто-то всегда страдал. Таласин казалось, что она застряла в лабиринте. Заблудилась – и не видела выхода.
Аларик вздохнул, отбросив последнюю защиту. Грудь его слабо вздымалась.
– Я… устал. Полагаю, наивно было надеяться, что все закончится после Оплота…
«Война не окончена. – Пальцы Таласин судорожно скомкали окровавленную тряпицу. – Не окончена, пока есть то, за что бороться, и люди, которые будут сражаться. Против твоего отца. Против тебя».
Чувство неправильности глодало ее из-за того, что она лелеяла мысли о своем неизбежном предательстве здесь, среди шелковых простыней и тусклого света лампы, когда Аларик смотрит так нежно, когда он так уязвим, когда лежит, забинтованный, а из его обычно сурового рта вырываются такие признания.
Не зная, как реагировать, Таласин ухватилась за прозаические действия. Поднялась, чтобы убрать использованную ветошь и ведро, но Аларик, от которого волнами катилось отчаяние, стиснул ее локоть, привлекая жену к себе. Таласин возмущенно взвизгнула, обнаружив вдруг, что лежит на его голой груди и нос ее находится в дюйме от его лица. Она замерла, стараясь не смять повязки, а его рука переползла с ее локтя на поясницу, выставленную напоказ вырезом голубого платья. Под его теплыми пальцами по позвоночнику Таласин побежали колючие мурашки. Она и не подозревала, что у нее такая чувствительная спина…
– Не уходи, – пробормотал он хрипло, сбивчиво, точно в горячке. – Я не буду больше говорить о мятежниках. Не произнесу ни слова. Только… не оставляй меня, Тала. – Имя, которым он впервые назвал ее в их брачную ночь, пробудило в Таласин бурю воспоминаний, от которых перехватило горло. А он еще и добавил: – Пожалуйста.
Страдание, опустошение, полное поражение видела Таласин в серых глазах Аларика. Она хорошо знала это одиночество. И понимала его до мозга костей.
– Я только хотела прибраться, – прошептала она. – Я не ухожу. Просто… ведро и…
– Забудь о ведре. – Сквозь валерьяновый туман пробился намек на его привычную властность. – Останься здесь.
– Ладно. – Как все-таки трудно думать, когда ты прижата к крепкому телу и горячая рука лежит на твоей пояснице. – Останусь.
Вид у Аларика был такой, словно он не поверил, и это ранило Таласин в самое сердце. Неужели для Аларика это обычное дело: доползти до своих покоев после отцовского наказания, залечивать раны и мечтать о том, чтобы не быть одному?
Внезапно Таласин больше всего на свете захотелось убедить Аларика в своем присутствии. Она прижалась к нему всем телом, придавив его, наверное, собственным весом, и уткнулась лицом в его шею в целомудренной имитации того, что он делал однажды в совсем другой постели.
– Я здесь, – поклялась она, касаясь губами гладкой горячей кожи. – И никуда не уйду.
Нечто среднее между стоном и вздохом вырвалось из его горла. Рука Аларика непроизвольно поглаживала спину Таласин, скользя по изгибам позвоночника, а пальцы другой погрузились в ее волосы.
– Я не мог убить этого мятежника, – раздался растерянный глухой шепот у самого ее уха. – Одно твое слово отрезало все инстинкты. И я не мог убить тебя, столько раз… Кто я, если не оружие? Что ты со мной сделала?
Вообще-то его слова не имели значения, потому что валерьяна основательно помутила сознание Аларика. Но в гнетущих вопросах было зерно правды. На сей раз голос, закравшийся в голову Таласин, не принадлежал Урдуе, хотя говорил определенно то, что сказала бы бабка.
«Ему небезразлично, что ты думаешь. – Это был собственный внутренний голос Таласин, зов какой-то темной ее части. – Этим можно воспользоваться».
Она поспешно отгородилась от этого, сосредоточившись лишь на Аларике, на его словах, напомнивших о сиротском приюте в Тукановой Голове, о жестоких кулаках воспитателей, об их презрительных заявлениях, что ни она, ни другие дети никогда ничего не добьются, оставшись теми, кем родились – уличным отребьем, обитателями дна. Тело вопреки ее воле плавилось в руках Аларика. Вся рациональность отступала перед желанием пожалеть, утешить. Сделать для кого-то нечто такое, чего никто и никогда не делал для нее.
– Ты не просто оружие, – пробормотала она, не отстраняясь. – Ты сладкоежка и иногда умеешь рассмешить. Я рассказываю тебе то, о чем никогда не рассказала бы никому другому. – Сам воздух, казалось, наливался золотом с каждым приливом воспоминаний. И эфир между их телами тихонько гудел. – Ты помог мне с магией. Оттолкнул, спасая от выстрела. Сегодня ты позаботился о том, чтобы я могла бежать и сражаться. Разве оружие на такое способно? Ты куда больше, чем оружие. И можешь быть чем-то большим.
Она говорила то, что думала. Говорила искренне. Все их прошлые взаимоотношения размылись, сливаясь. В глубине души Таласин чувствовала, что это капитуляция.
Пальцы Аларика, запутавшиеся в ее волосах, сжались, нежно потянув, отрывая ее голову от изгиба его шеи. Таласин моргнула, увидев перед собой бледное измученное лицо, и сердце ее забилось быстрее, подхваченное штормовым течением, затаившимся в глубине затуманенных темных глаз.
– Будь добра ко мне, жена, – выдохнул он.
То была отчаянная мольба, облаченная в голос-дым, голос-щебень, голос-валерьяну. Мольба на полпути между желанием, тоской и безумием. Таласин застыла от того, как он назвал ее; но потом не сказать чтобы неприятная дрожь пробежала по ее венам – когда его ладонь, скользнув по ее волосам, легла на затылок, слегка надавив, заставляя опуститься чуть ниже.
Таласин не противилась, позволяя направить себя, совсем как в Куполе Небес, под солнцем и белоснежными плюмериями. Только здесь и сейчас не было Севраима, который мог помешать им, когда ее губы коснулись его губ, и мир… мир стал теплым и мягким, как летний дождь.
Это была плохая идея. И всегда будет плохой идеей. Но жаждущие губы Аларика прижимались к ее губам, и руки его на ее руках были тяжелы и горячи, а мозолистые пальцы лежали на ее шее, рисуя незамысловатые узоры на позвоночнике. Аларик пах травами и потом, и грудь его была широка и уютна, даря ощущение, что одиночество отступило. И Таласин сдалась, расслабилась в этих сильных руках, бездумно отдавшись поцелую.
А он вдруг замер.
«Я что-то не так делаю?» В приступе паники Таласин резко отстранилась, чтобы осторожно проверить Аларика. Глаза его были закрыты, дыхание ровно, линия рта расслаблена.
Он спал.
– Ну ты и сволочь. – Ругательство эхом разнеслось по тихой, освещенной одинокой лампой комнате, но Аларик даже не пошевелился.
Несмотря на досаду Таласин, в том, как она, протянув руку, убрала с перевязанного лба мужа прядь волнистых черных волос, была нежность. Она позволила себе этот маленький жест, потому что никто никогда ничего об этом не узнает. Особенно он.
Таласин проснулась от звука Затемнения – слабого скрежета, точно при ледопаде.
Она резко села на кровати Аларика и увидела в открытом окне клубы дыма Врат Теней над серыми стенами Цитадели.
Окна покоев Аларика выходили на здание, из которого накануне вырвалась стая чернильных химер. Сейчас от крыши дома оторвался черный корабль и заскользил в направлении активизировавшегося прорыва. Среди легионеров на палубе Таласин различила сутулую фигуру в черном балахоне с бледными и хрупкими, как сухие ветки, пальцами, сжимающими поручни.
Гахерис.
Наверняка. Кованные Тенью окружали его, бдительно обозревая пространство. И прежде чем Таласин смогла присмотреться внимательнее, они накрыли корабль куполом обсидиановой магии, скрыв из виду палубу.
Но изможденный силуэт оставался в памяти еще долго, после того как корабль превратился в точку, проплывшую над стенами Цитадели. Таласин видела эфирографы Гахериса еще до Ураганных Войн, а вот после – уже нет, и теперь понимала почему. Превращение того величественного императора Ночи в этого подобного призраку регента вызывало тревогу. Мощь эфирной магии Гахериса и хрупкость его физической формы казались несовместимыми.
