Текст книги "Личная ассистентка для орка (СИ)"

Автор книги: Тая Мару

Соавторы: Рина Мадьяр
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Глава 33

Я закрываю глаза и делаю глубокий, дрожащий вдох. В нём пахнет краской, маслом и едва уловимым, знакомым шлейфом его кожи – металлом и дымом.

Я не просто твоя, Ашгар. Я с тобой.

Эти слова, произнесённые тогда дают решимости мне сейчас. Нахожу водителя и прошу его срочно отправиться в гильдтю мастеров:

– Передай, что Торгара взяла стража по надуманному обвинению. Молоту нужна поддержка. Публичная. Сейчас же.

Он замирает на секунду, поражённый, а затем кивает.

А я тем временем возвращаюсь к своему столу, выдвигаю ящик. Там, под стопкой бумаг, лежит та самая книга де Ланкра в тёмном кожаном переплёте и торопливо бегу к станкам.

– Мы выпускаем экстренный номер, – объявляю я, поднимая книгу над головой так, чтобы все видели.

Это нужно сделать сейчас. На первой полосе будет страница из этой книги. Пусть весь город увидит, от чьих рук они пытаются защищаться арестами, даже несмотря на то, что Ашгар просил не трогать станки. Я обязана их запустить и готова за это ответить.

Они хотят войны нагнетанием страха? Мы ответим войной правды. Самой грубой, самой неприкрытой. Пусть увидят, что мы не боимся обжечься.

Я открываю книгу на той странице, где аккуратным почерком перечислены откаты за контракт на уголь для королевского флота. Суммы. Даты. Подписи. Это идеально. Это напрямую бьёт по карману и по престижу.

– Готовьте станки, – говорю я домовым. – Мы печатаем один лист. На весь тираж. Я напишу вступление, а остальное пусть говорит этот документ.

Сложнее всего было напечатать его, как обычно печатаются зарисовки, но я уже была знакома с процессом, а значит, у нас всё получится.

«Совет Пароходства арестовал сегодня Ашгара Торгара. Обвиненив его Хищение энергии. Они забрали нашего издателя, полагая, что заберут наш голос. Пока они прячутся за ложными протоколами, мы публикуем подлинный документ. Решайте сами, кто здесь вор. «Молот» не умолкнет. Потому что молчать – значит соглашаться».

***

Гул станка – это вой. Это вызов, брошенный в лицо тишине, которую они пытаются навязать. Я стою посреди цеха, и этот гул входит в меня через подошвы сапог, заполняет кости, вытесняя последние крохи сомнения. Оттиски выходят один за другим. Домовые работают молча, с лихорадочной, почти яростной точностью. Их пар клубится густыми облаками, сливаясь в единое белое дыхание машины.

У парадной двери уже слышен нарастающий шум.

Я подхожу к запертой двери, прикладываю ладонь к холодному дереву. Снаружи слышны голоса. Много голосов.

– Откройте, – говорю я тихо, и миссис Элси отодвигает тяжёлый засов.

Я выхожу на крыльцо. В лицо тут же ударяет прохладный воздух.

– Правда, что хозяина взяли? – один из мужчин делает шаг вперёд, держа наперевес кузнечный молот.

– Правда, – отвечаю я чётко, мне даже не нужно перекрикивать толпу. Они замирают, слушая. – Стража Совета. Обвинение сфабриковано. Они боятся того, что мы печатаем.

Я поднимаю в руке свежий оттиск.

– Это настоящая причина. Это страница из личной книги учёта советника де Ланкра. Взятки. Цифры, которые они украли у вас, у города.

По толпе прокатывается волна. Не крики. Глухое, яростное бормотание. Человек с лицом из глины смотрит на листок в моей руке, потом на меня.

– И что теперь? – спрашивает он. Вопрос не ко мне. Ко всем.

– Теперь мы стоим, – говорю я. – Мы стоим здесь, и мы печатаем. Пока они пытаются заткнуть один рот, мы становимся голосом всех. «Молот» не замолчит. Но ему нужны не только слова. Ему нужны стены. Пока Ашгара нет, этими стенами будете вы. Если решите остаться.

Я смотрю на них, на этих людей, чью жизнь и труд я когда-то, казалось бы, знала лишь по сводкам налогов. Теперь я вижу в их глазах то же, что горело в глазах Ашгара, когда он чинил станок. Усталость от неправды. Готовность к бою.

Кузнец сплёвывает.

– Моего брата на тех угольных поставках калекой сделали, – говорит он просто. – Из-за гнилых креплений, на которых кто-то сэкономил. Я остаюсь.

Один за другим, без пафоса, они кивают. Отступают к стенам типографии, занимают позиции у ворот, у переулков. Это не армия. Это живой частокол. Грубый, неровный, настоящий.

Я поворачиваюсь, чтобы зайти внутрь, и ловлю ошеломлённый взгляд миссис Элси.

– Барышня, – шепчет она. – К вам. Через чёрный ход.

В маленьком, задымлённом дворике за складом бумаги меня ждет девушка. Не из тех работяг, кто стоит сейчас у ворот. Её платье простое, но чистое, а лицо закрыто капюшоном. Но я узнаю её, это Лора, бывшая горничная моей тётушки, уволенная за излишнюю болтливость и острый язык. Её глаза блестят от азарта.

– Барышня Маргарита, – быстро тараторит она, не давая мне вставить слово. – В свете говорят, что вас сожрали машины и вы помешались. Но кое-кто видит иное. Вам нужно быть на балу у герцогини Д’Эврё сегодня.

– Бал? – я смотрю на неё, как на безумную. – Сейчас? Когда…

– Именно сейчас! – она перебивает, хватая меня за рукав. – Все главные будут там. Те, кто ещё не определился. Кто боится скандала, но больше боится оказаться на стороне проигравших. Если вы придёте и если они увидят вас не сумасшедшей, а такой… – она окидывает меня взглядом, от моих рабочих сапог до взъерошенных волос, – …то есть, ну, собой, то это переломит настроение. Слова де Ланкра одно. Вид живой баронессы Вивьер, стоящей за орком и его правдой уже совсем другое. У вас есть платье?

Глава 34

После разговора с Лорой возвращаюсь в цех, никак не зная, что же решить. Цифры в отчётах пляшут перед глазами, сливаясь в серую рябь. Ашгар там, в каменной клетке, а я должна думать о балах. Абсурд. Лора с её прошлой жизнью в услужении видит в этом шанс. Я вижу только новую, изощрённую ловушку. Меня выставят сумасшедшей, опозоренной аристократкой, и это станет последним гвоздём в крышку “Молота”.

Страшно ошибиться. Страшно сделать недостаточно. Просто страшно.

К вечеру, когда сумерки вползают в высокие окна цеха и окрашивают станки в синеватый свинец, я всё ещё сижу за своим столом. Бумаги не движутся. Миссис Элси приносит чашку холодного, недопитого чая. Её рука мелко дрожит, и чашка бренчит о блюдце.

– Вы ведь не пойдёте, барышня? – шепчет она, и в шёпоте слышится мольба.

– Не могу не пойти, – отвечаю каким-то плоским, чужим голосом, который эхом разносится по тихому помещению.

Платье. Эта проблема кажется мелкой, почти пошлой на фоне тюрьмы и возможного разгрома. Но она вырастает в непреодолимый утёс. Миссис Элси тогда внезапно приносит одно-единственное платье, бережно упакованное в белую ткань.

– Это не моё, барышня, – её голос становится ещё тише. – Это хозяйкино. Из её прошлой жизни. До замужества. Она говорила хранить для трудного дня.

Она разворачивает ткань и там я вижу платье безнадёжно, бесповоротно устаревшее. Мода двадцатилетней давности. Нелепые рукава-буфы, наивный, почти детский вырез, цвета унылой, выцветшей сирени, которую когда-то с претензией называли “пепел розы”. Это платье молодой провинциальной дворянки без большого состояния и столичного вкуса, отчаянно пытающейся казаться своей. Платье-неудачница.

Я молча смотрю на него. Лора, появившись как раз в этот момент, не издаёт ни звука. Потом закусывает губу.

– О… – глухо восклицает она. – Идеально.

– Идеально для чего? – мой голос ломается на полуслове. – Чтобы надо мной смеялись? Чтобы они окончательно убедились, что Вивьер пала так низко, что даже приличного платья надеть не может?

– Чтобы вас жалели, – поправляет она безжалостно. – И чтобы ваши слова прозвучали не как угроза взбунтовавшейся баронессы, а как отчаянный крик женщины, которую довели до того, что она надела… это. Жалость разъедает уверенность сильных. Им станет неудобно. А когда сильным неудобно, они делают ошибки.

Я прикасаюсь к ткани. Она хорошего качества, плотная. Фасон… Я представляю, как в таком же, может быть, ходила моя мать в моём возрасте. Как на неё, наверное, тоже смотрели с жалостью. Жар стыда, острого и живого, заливает щёки, шею, уши. Надеть это значит публично, добровольно примерить ярлык полного социального краха. Не стать работницей, а стать жалкой аристократкой, не сумевшей сохранить даже видимость приличий.

Лора делает шаг вперёд.

– Они убили мою сестру, – говорит она вдруг, тихо и чётко. – Не в прямом смысле. Она работала прачкой в имении де Ланкра. Узнала что-то, стала задавать вопросы. Через месяц её нашли в канале. Случайность. Несчастный случай. Я хожу по их домам, вижу их вблизи. И жду. Я ждала годами. Вы мой шанс. Я не прошу вас о мести. Я просто говорю, что ваше жалкое платье это мой лучший инструмент за все эти годы. Не отказывайтесь от него.

Её откровенность бьёт сильнее просьбы о помощи. Она делает меня сообщницей, раскрывая карты и у неё свои, кровавые счёты. Киваю. Разве у меня есть выбор?

– Надо его подогнать, – говорю я уже куда спокойнее.

Лора оживает. Она работает быстро, её пальцы летают с иглой. Она не меняет фасон, но немного убирает самое кричащее, слегка утягивает лиф, чтобы уродливые буфы не висели как тряпки. Она превращает катастрофу в управляемое бедствие.

Волосы она зачёсывает назад так туго, что кожа на висках натягивается. Никаких украшений у меня нет, выходит придётся идти только в этом платье, которое, надеюсь, скроет мои сапоги.

С людьми я договорилась заранее, которые будут меня сопровождать. Томас и Лео уже стоят у задних ворот, оборачиваются, как только открываю дверь и я вижу, как их взгляды скользят по моему платью.

– В этом идёте? – уточняет Томас, приподнимая бровь. – Они вас, барышня, за порог не пустят. Или пустят, чтобы потом насмеяться.

– Значит, мне нужны те, кто гарантирует, что меня не вышвырнут сразу в грязь, – говорю я, глядя ему прямо в глаза. – Мне нужны свидетели. С улицы. Чтобы если со мной что-то случится за этими стенами, был кто-то, кто видел начало. Гильдии поверят вам быстрее, чем мне в этом… – я делаю жест в сторону платья.

Лео хмурится, переминаясь с ноги на ногу.

– Нас туда и близко не подпустят.

– Вы будете не со мной внутри, – объясняю я. – Вы будете у служебного входа. Как будто ждёте свою хозяйку. Ваша задача слушать. Если услышите шум, крики, громкие голоса тоже начинайте кричать. Кричите, что баронессу Вивьер бьют. Что её задерживают. Кричите громко, на весь квартал.

– И это сработает? – слышу в голосе Томаса скептичные нотки.

– Нет, – честно признаюсь я. Горькая правда лучше сладкой лжи. – Это не остановит стражу. Но это создаст шум. А публичный скандал у дверей герцогини это то, чего они сейчас боятся больше всего. Это лишит их возможности сделать всё тихо.

Они переглядываются. Молчат. Потом Томас кивает, коротко и резко.

– Ладно. За шум мы отвечаем.

Глава 35

Мы выходим в уже совсем тёмные переулки. Я иду посередине, и уродливая сирень моего платья поглощает скудный свет, делая меня тёмным пятном. Томас и Лео шагают по бокам, их тени длинны и неуклюжи. Мы не похожи на отряд. Мы похожи на странную, печальную процессию.

Двор герцогини ослепляет. Каждый фонарь словно маленькое солнце, музыка льётся из распахнутых окон, смех звучит стеклянно и беззаботно. Всё это кажется бутафорским, ненастоящим. Лора указала на узкую калитку у высокой стены для поставок и слуг. Сердце колотится так громко, что я боюсь, его услышат.

Проскальзываем внутрь. В узком, пропахшем луком и пирогами коридоре сталкиваемся с юным поварёнком. Его взгляд пробегает по моему нелепому платью, по грубым лицам Томаса и Лео, после чего он молча отступает к стене, делая вид, что увлечённо рассматривает пятно на потолке. Мы проходим.

Томас и Лео остаются в тени у огромной двери, ведущей в подсобки. Их лица напряжены. Я одна выхожу на террасу, залитую светом из зала.

И вот он, бальный зал. Калейдоскоп шёлка, атласа, сверкающих кружев. Моё сиреневое платье с дутыми рукавами не просто выделяется. Оно кричит здесь о дурном вкусе, о бедности, о прошлой эпохе. Взгляды не скользят мимо цепляются. Я вижу, как дамы замирают на полуслове, их глаза, привыкшие к светской скуке, вдруг загораются живым, жадным интересом. Вот оно, развлечение! Мужчины оборачиваются, их взгляды оценивающие, но без мужского любопытства. Я не объект желания, я социальный курьёз.

Я ловлю в огромном зеркале в золочёной раме своё отражение. Жалкая фигура в нелепых буфах. И в этот миг до меня доходит вся глубина замысла Лоры. Жалость это оружие двойного действия. Пока они смакуют детали моего падения, обсуждают покрой и цвет, их сознание отключает более сложные механизмы: страх, расчёт, осторожность. Им не нужно защищаться от жалкой женщины. Я превращусь для них в живую, ходячую сплетню, а не в издателя “Молота”.

Я, прямая как палка, иду через зал. Люди расступаются, не из уважения, а из инстинктивного желания не испачкаться об моё неудачничество. Их мир настолько мал, что в нём есть место только для кружев и сплетен. Я позволяю им думать так. Пусть думают.

Нахожу барона де Верни у большого мраморного камина. Он беседует с кем-то, жестикулируя бокалом. Его взгляд скользит по мне, когда я останавливаюсь в двух шагах. Сначала он видит только платье. Его брови почти незаметно приподнимаются и во взгляде читается культурный шок, лёгкое отвращение человека со вкусом к безвкусице. Потом его взгляд добирается до моего лица. До глаз. И в них что-то щёлкает. Он видит контраст. Убогую обёртку и негнущееся содержимое. Его лёгкая усмешка замирает.

– Барон, – говорю я тихо, но чётко, перекрывая музыку. – Маргарита Вивьер. Мне нужно пять минут. Как человеку, у которого есть доказательства, что ваш угольный завод платит двойную цену из-за схем де Ланкра. И это лишь начало списка.

Я не прошу. Я заявляю. Бью в его главную слабость, а именно в кошелёк и деловую репутацию. Он замирает. Его собеседник, почуяв неладное, с испуганной учтивостью отступает. Жалость, которую должно было вызвать платье, здесь работает как контрастное вещество. На её фоне мои слова, сухие и деловые, кажутся трезвым, отчаянным расчётом.

Именно в этот момент из толпы, словно акула на запах крови, выплывает Элоиза де Картьер. На её лице играет маска сладчайшей, ядовитой жалости.

– Марго, дорогая! Боже мой, я едва узнала! – её голос, нарочито громкий, режет воздух. Половина ближайших гостей оборачивается. – В чём это ты? Это… платье из гардероба твоей покойной матушки? Как трогательно, что ты хранишь память, но, милая, сейчас совсем другие фасоны! Неужто в Молоте платят так скверно?

Каждое слово словно идеально отточенная стрела. Она не атакует газету. Она атакует меня как женщину. Это её поле, её оружие. Я на мгновение теряю дар речи, оглушённая наглостью удара.

Но я не смотрю на неё. Я смотрю на барона де Верни и когда она заканчивает, в зале повисает сладострастная тишина. Все наверняка ждут слёз или бегства.

Я делаю маленький шаг вперёд и произношу уверенно:

– Видите, барон? – говорю я, глядя только на него. – Они всё ещё обсуждают фасоны. Интересно, какое платье выберет мадам де Ланкр, когда цифры из её бухгалтерской книги напечатают на первой полосе и расклеят на каждом углу? Думаю, чёрный бархат будет кстати.

Глава 36

Я не ответила Элоизе. Я проигнорировала её, как назойливую муху, и ударила на уровень выше – в кошелёк и в страх перед публичным позором. Барон де Верни бледнеет. Элоиза застывает с открытым ртом, её маска трескается, обнажая чистую злобу.

И тут из-за колонн выходят они. Инспектор Дейл и двое людей в строгих костюмах. Их лица непроницаемы. Они идут прямо ко мне. Музыка не смолкает, но вокруг нас возникает островок гробовой тишины.

Инспектор Дейл останавливается. Его глаза, холодные как сталь, скользят по моему платью без эмоций.

– Маргарита Вивьер. Вы задержаны за попытку шантажа и распространение заведомо ложных сведений, порочащих честь членов Совета Пароходства. Просим проследовать с нами.

В зале слышится приглушённый вздох. Шок. Зрелище стало ещё интереснее.

Я не двигаюсь. Смотрю на Дейл, потом обвожу взглядом круг жадных лиц.

– Конечно, – говорю я тихо, но чётко. – Арест баронессы Вивьер, пришедшей на бал в платье покойной матери, чтобы задать вопрос о коррупции, важнейшее дело для стражи, – намеренно приукрашиваю я. – Я уверена, гильдия грузчиков с нетерпением ждёт отчёта. Особенно в свете вчерашнего ареста издателя “Молота”. Какой последовательный подход.

Я протягиваю руки. Взгляд устремлён не на Дейл, а в пространство за его головой, где у служебной двери стоят Томас и Лео.

– Пожалуйста, – добавляю почти вежливо. – Не затрудняйте себя. Я готова. Только учтите, что задерживаете вы не только женщину в смешном платье. Вы задерживаете заголовок для завтрашнего утреннего выпуска.

В глазах Дейл мелькает не гнев, а острая досада. Этот арест вышел слишком публичным. И я, в своём уродливом сиреневом платье, написала для него сценарий.

Меня берут под руки. Я не сопротивляюсь. Позволяю вести к выходу, оставляя за спиной гул возбуждённых голосов и ледяной взгляд Элоизы.

И пока меня ведут через террасу, я прислушиваюсь. Жду.

И вот он долгожданный звук. Сперва один хриплый окрик со стороны служебного входа: «Братцы! Барышню Вивьер забрали!» Потом второй, молодой и яростный: «Стража арестовала баронессу! На балу!»

Их голоса глохнут, заглушённые музыкой и стенами особняка, но семя брошено. Эхо этого крика уже не остановить. Я вижу, как инспектор Дейл слегка поворачивает голову в сторону шума, и его челюсть напрягается. Публичный скандал, которого он, несомненно, хотел избежать, разрастается прямо у служебного входа.

Но он профессионал. Его пальцы лишь крепче сжимают мой локоть, направляя к ожидающему у подъезда закрытому экипажу.

Экипаж инспектора Дейл чёрный, с непрозрачными окнами. Меня грубо вталкивают внутрь. Дверца захлопывается с глухим стуком. Но не успевает кучер тронуть лошадей, как снаружи раздаётся резкий, командный оклик.

– Остановите! По распоряжению герцогини!

Экипаж дёргается и замирает. Я слышу приглушённые голоса за дверцей. Голос Дейл сейчас резкий, отрывистый. Другой голос кажется, старческий, сухой, без эмоций, словно диктующий протокол.

– …неприемлемый шум у служебного входа, инспектор. Герцогиня требует немедленно удалиться. Всех.

– Это официальное задержание! – возражает инспектор.

– Официальное задержание не предполагает воплей на задворках. Вы компрометируете дом. Или вы уедете сейчас, тихо, без этого экипажа, или я вызову личную охрану герцогини и мы решим этот вопрос силой. А завтра ваш начальник будет объясняться с её светлостью. Выбор за вами.

Молчание длиться не очень долго, а потом звучит скрип открываемой дверцы. Лицо инспектора Дейл, появившееся в проёме бледное от ярости.

– Выходите. Вы свободны. На сегодня. Но это не конец.

Я выхожу. На гравии передо мной стоит невзрачный пожилой мужчина в скромном, но безупречно чистом чёрном сюртуке.

– Вам повезло, что кухонный мальчишка побежал не к стражникам, а ко мне, – говорит он без предисловий. – Шум и скандалы это убытки. Герцогиня их не терпит. Вас просят удалиться. Тихо. Через сад. И никогда больше не появляться здесь.

Томас и Лео выскальзывают из темноты. Мы молча уходим через тёмный парк. Никаких карет. Никаких благородных рыцарей. Только мы трое и унизительное осознание: меня вышвырнули, как назойливую попрошайку.

По дороге в типографию Томас хмуро бормочет:

– Этот старик… управляющий. Он что, за нас?

– Нет, – отвечаю я. Мои зубы стучат от холода и отдачи пережитых эмоций. – Он за тишину и порядок. Мы были угрозой порядку. Он её устранил самым быстрым способом. Сегодня мы были ему неудобны, но это нам только на руку.

В типографии нас встречает напряжённая тишина. Все ждут новостей. Я коротко рассказываю, как всё было.

– Значит, завтра они придут снова, – говорит миссис Элси, и в её голосе нет вопроса, только констатация.

– Придут, – соглашаюсь я. – Но теперь они знают, что тихо это сделать не выйдет. Благодаря вам, – киваю Томасу и Лео. – Ваш крик был тем, что их испугало.

Это важнее, чем кажется. Сила “Молота” всегда была в печатном слове. Но сегодня я увидела другую силу – силу публичного скандала, силу внимания. И силу тех, кого обычно не замечают: кухонного мальчишки, который решил побежать к управляющему, а не делать вид, что не видит; грузчиков, готовых орать под окнами.

Позже, уже за полночь, в кабинет осторожно входит старый курьер, Нильс. Он протягивает мне потрёпанный конверт без марки.

– Передали через мальчишку-разносчика. Велели вручить лично.

В конверте оказывается визитная карточка. « Мэтр Жерар Валон. Адвокат. Улица Юриспруденции, 14 ». На обороте каллиграфическим почерком выведено: « По рекомендации общего знакомого, озабоченного состоянием угольного рынка. Приём ежедневно с 10. Конфиденциальность гарантируется. Рекомендуется явиться до полудня. »

Наверняка это дело рук барона де Верни. А это значит, что приём всё-таки дал свои плоды.