Текст книги "Личная ассистентка для орка (СИ)"

Автор книги: Тая Мару

Соавторы: Рина Мадьяр
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)

Глава 42

Три дня после отставки Дейла город живет в странном, приглушенном гуле ожидания как перед грозой, которая уже блеснула молнией, но еще не грянул гром. Я с Ашгаром не жду. Я работаю.

Наш маленький станок, теперь официально «Скоростной модуль «Молот-1», гудит в углу цеха, печатая первый официальный заказ – каталог для гильдии переплетчиков. Лео, сияя, принимает готовые стопки, а я проверяю качество оттиска.

Дверь в приемную открывается без стука и входит барон де Верни, а за ним незнакомый мне мужчина в строгом, но неброском костюме, с лицом чиновника высшего ранга, на котором привычка к власти сливается с вежливой усталостью.

– Мадемуазель Вивьер, мистер Торгар, – кивает де Верни тоном лишенным и тени прежнего высокомерия. – Позвольте представить господина секретаря Городского финансового комитета.

Незнакомец оценивающе окидывает взглядом цех, задерживается на Ашгаре, потом на мне.

– Ваши публикации и активность, – начинает он, чуть растягивая слова, – создали для Совета определенную повестку. Неудобную, но игнорировать ее стало политически невозможным.

– Мы рады, что голос разума был услышан, – ровно говорю я, чувствуя, как подступает знакомая волна адреналина, но теперь я стою на своем берегу, за крепкой дамбой.

– Разум дело десятое, – сухо парирует секретарь. – Речь о порядке. Шум на улицах, запросы из дворца… Это дурной тон. Нужно легализовать и показать, что система работает.

Он вынимает из портфеля и кладет на стол перед Ашгаром толстую папку с гербовой печатью.

– Материалы комиссии по расследованию деятельности бывшего Управления городского освещения. Официальные. С признанием нарушений и списком конфискованного имущества в пользу муниципальной казны. Публикация рекомендована для общественного сведения.

– А люди? – спрашивает он своим низким, гулким голосом. – Дейл отставкой отделался. А те, кто с ним делил?

Секретарь поморщивается, будто слышит скрип несмазанной шестеренки.

– Мистер Торгар, суд это процесс долгий и не всегда зрелищный. Но финансовая и репутационная гибель часто убедительнее тюремной решетки. Имена подрядчиков, связанных со схемами, будут обнародованы. Их кредиторы и партнеры проявят законный интерес. Это эффективнее. И тише.

Это их мир. Мир цифр, репутаций и тихих, безжалостных разорений. Они предлагают нам сухие строчки в официальной газете, которые будут стоить некоторым людям всего.

– А Совет? – не унимается Ашгар. – Те, кто покрывал?

Де Верни наконец вступает в разговор:.

– Совет, друг мой, это живой организм. Он отторгает больной орган, чтобы выжить весь. Заражённые органы вырезали. Тело проводит чистку. Меняет правила питания, – он многозначительно смотрит на секретаря, – чтобы не допустить рецидива. В новых правилах, – его взгляд переходит на меня, – предусмотрено место для независимых наблюдателей. Гильдия Мастеров будет иметь право голоса в тендерном комитете. А уважаемое издание, пользующееся доверием, получит статус официального публикатора муниципальных отчетов и итогов конкурсов.

Воздух в комнате переменился. Это капитуляция, оформленная по всем правилам. Они перестраивают мост, чтобы нам не пришлось штурмовать их крепость. Они покупают наш мир, на наших условиях. Ценой прозрачности.

Секретарь, получив от нас молчаливый кивок, удаляется так же тихо, как и появляется. Де Верни задерживается.

– Книга де Ланкра, – говорит он, глядя прямо на Ашгара. – Она вам больше не нужна. Она исторический документ. Музейный экспонат. Я позабочусь, чтобы он хранился в надлежащем месте. Под замком, но в целости.

Это последний, идеальный ход. Доказательства нейтрализуются, помещаются в сейф, ключ от которого у всех и ни у кого одновременно. Угроза исчезает, превращаясь в легенду, в тень, которая будет держать в тонусе всех, кто о ней знает.

Когда мы остаемся одни, я облокачиваюсь о станок. Руки снова дрожат.

– Это… все? – шепчу я. – Ни суда, ни криков, ни народного гнева? Просто… бумаги?

Ашгар подходит, обнимает меня за плечи, притягивает к себе.

– Народный гнев был спичкой, Рита, – тихо говорит он. – Мы ее зажгли. Они увидели огонь и испугались, что он спалит все. И решили проблему своими методами.

Он прав. Наша война кончилась тихим щелчком официальной печати на документе. Но этот щелчок меняет все.

На следующее утро в свете пронзительного, чистого солнца я с Ашгаром стою у входа в «Молот». К нам подходит пожилая пара – хозяин пекарни с соседней улицы и его жена. Женщина протягивает мне, застенчиво глядя в землю, небольшой, теплый еще сверток, завязанный в чистую ткань.

– Для вас, барышня, хозяин, – бомочет пекарь. – За правду. Что про уголь напечатали. У меня брат в кочегарке там работал… Спасибо.

В свертке лежит каравай душистого, еще теплого хлеба, с хрустящей, золотистой корочкой. Простой хлеб. Самая дорогая из всех наград.

Ашгар берет каравай, тяжелый и живой, в свои большие руки. Он кивает. Мужчина кивает в ответ. Никаких слов больше не нужно.

Мы заходим в цех. Гул машин встречает нас как старый друг. Лео уже запустил наш новый модуль, и тот печатает рекламу для открывающегося чайного магазина. Домовые, сверкая латунью, деловито снуют между станками, где выйдет новый номер газеты. Все так же, как вчера. И совершенно иначе.

Глава 43

Зал городского суда пахнет старым деревом, пылью и строгой важностью момента. Я сижу на жесткой дубовой скамье для публики, пальцы теребят складки своего темно-синего строгого платья, не привлекающего лишних взглядов. Рядом, занимая собой неприлично много пространства, сидит Ашгар. Он не шевелится, не выказывает нетерпения. Он просто смотрит. Его взгляд, тяжелый и внимательный, будто взвешивает каждого, кто поднимается на свидетельское место.

На скамье подсудимых сидят те, кого раньше называли “надежными подрядчиками”. Лица у них озабоченные и напуганные. Хозяин складов, поставлявших гниющие балки для портовых кранов. Управляющий конторой, десятилетиями рисовавший липовые сметы на ремонт городских фонарей. Их адвокаты что-то шепчут, листают бумаги. Воздух гудит от тихого, делового унижения.

Свидетель – мастер с судоремонтных доков. Он говорит негромко, путается в терминах, но его показания, подкрепленные нашими старыми публикациями и выписками из тех самых муниципальных отчетов, что мы теперь печатаем, ложатся как кирпичи. Цифры, даты, номера партий некондиционного железа. Судья, седой мужчина с лицом, вырезанным из желтого мрамора, внимательно слушает. Он смотрит на подсудимых не с гневом, а с холодным, профессиональным разочарованием, как на брак в хорошо отлаженном механизме.

Это и есть наша победа. Окончательная.

Когда судья удаляется для вынесения приговора, мы выходим в коридор. Здешний воздух легче, но все еще пропитан формальностью.

– Довольна? – спрашивает Ашгар, останавливаясь у высокого окна, из которого виден дождливый городской двор.

Я задумываюсь. Нет ликования. Нет даже особого облегчения.

– Не знаю, – честно признаюсь я. – Я думала, буду чувствовать больше. А это похоже на… на подведение баланса в годовой бухгалтерской книге. Ошибки найдены, виновные установлены, убытки списаны. Все правильно, но сколько всего потеряли мы, пока пытались обратить на эту проблему внимание?

Он лишь загадочно ухмыляется и мягко притягивает меня к себе за талию чуть ближе.

– Жизнь не всегда справедлива. Но Молото выстоял, обрёл новую славу, известность и вес. Это того стоило, что до материальных вещей, это наживное. Идём.

За порогом здания суда мы садимся в наемную карету и Ашгар называет кучеру адрес в Верхнем городе. Я вздрагиваю.

– Зачем? Там…

– Там сегодня нам нужно кое-что посмотреть, – перебивает он, и в его глазах, впервые за весь день, появляется что-то, кроме сосредоточенной серьезности. Легкая, едва уловимая искра.

Карета взбирается по мощенным булыжником улицам. Знакомые фасады, знакомые решетки парков, знакомое чувство чужеродности, которое теперь уже не жжет, а лишь слегка щекочет нервы. Мы останавливаемся на тихой, обсаженной старыми липами улице, где особняки чуть скромнее, но от этого лишь солиднее.

Ашгар выходит, помогает мне спуститься. Перед нами – ограда из кованого железа и за ней – дом. Не самый большой, но прекрасных, строгих пропорций. Трехэтажный, из светло-серого камня, с высокими окнами и немного печальным, заброшенным видом. Листва давно не подстрижена, статуя у фонтана покрыта темным мхом.

И у меня перехватывает дыхание. Не потому, что дом прекрасен. А потому, что я его знаю. Каждый завиток на решетке ворот, каждый выщербленный камень на ступенях крыльца.

– Это… – я не могу выговорить.

– Усадьба Вивьер, – спокойно заканчивает за меня Ашгар. Его рука лежит на моей спине, твердая и теплая. – Вернее, была. Банки продали ее с молотка, потом она сменила двух владельцев. А теперь… – он делает паузу, смотрит на меня, оценивая реакцию, – теперь она свободна. И ждет новых хозяев.

Я молчу, не в силах оторвать взгляд от фасада. Здесь я родилась. Здесь умерла мать. Здесь отец медленно терял состояние и рассудок. Здесь я выучила все потайные ходы и скрипучие ступеньки. Это – мое прошлое. Не только светское и легкомысленное, но и горькое, тяжелое.

– Зачем ты привез меня сюда? – наконец выдыхаю я. Голос звучит чужим.

– Чтобы сделать выбор, – говорит он просто. – Мы ищем новый дом. Ты говорила, что хочешь сад. Здесь он есть, хоть и запущен. Ты говорила, что хочешь светлые комнаты. Окна здесь высокие. Место хорошее. Тихое.

– Но это… мой дом, Ашгар! – восклицаю я, и в голосе прорывается давно забытая боль. – Здесь все мое детство. Все, от чего я сбежала!

– Ты не сбежала, – поправляет он, и его голос становится мягче, но не слабее. – Ты ушла, чтобы построить что-то свое. И построила. А теперь можешь вернуться. Не той, кем была. Другой. Хозяйкой. На своих условиях. Или… – он делает широкий жест в сторону кареты, – мы поедем смотреть другой дом. В новом районе, где селятся фабриканты и удачливые издатели. Решай.

Я смотрю на замшелые ступени. Вижу, как сквозь трещины пробивается трава. Вижу отслоившуюся краску на ставнях.

– Ты купил его? – спрашиваю я, уже зная ответ.

– Я внес задаток, – кивает он. – Окончательная покупка – за тобой. Если скажешь «нет», мы потеряем задаток. И поедем дальше.

Я закрываю глаза и прислушиваюсь к себе. К прошлому, которое шепчет из-за этих стен о балах и ссорах, о запахе материнских духов и о крепком запахе отцовского пойла после маминой смерти.

Я открываю глаза.

– Мы можем снести эту уродливую статую нимфы? – спрашиваю я, указывая на заросший мхом фонтан.

Уголок его рта дергается.

– В первый же день. И вырубить эти колючие кусты у восточной стены. Там будет солнечно. Можно разбить розы.

– В гостиной нужно снять эти темные обои, – продолжаю я, чувствуя, как внутри что-то сдвигается, освобождается. – И сделать… библиотеку. Нашу. Где будут стоять подшивки «Молота» и твои чертежи.

– А в бальном зале, – говорит он, и в его голосе звучит легкая, почти неуловимая усмешка, – можно поставить новый ротационный пресс. Для особых, памятных тиражей.

Я смотрю на него, и вдруг до меня доходит вся нелепость и вся гениальность этой затеи. Орк и бывшая аристократка, покупающие особняк ее предков, чтобы устроить в нем типографию и библиотеку.

Я начинаю смеяться. Тихим, счастливым, освобождающим смехом, который эхом разносится под сенью старых лип. Ашгар смотрит на меня, и в его глазах я вижу ответное тепло. Гордость. Удовлетворение.

– Значит, решено? – спрашивает он.

– Решено, – киваю я, вытирая неожиданно навернувшуюся слезу. – Но… обустроим все как следует. По-нашему. Никаких темных портьер и золоченых безделушек.

– Как скажешь, совладелица, – говорит он, и его рука находит мою. – Это будет твой проект. Я займусь фундаментом и крышей. А все, что внутри – твое.

Эпилог

Прошлой осенью мы сносили статую нимфы. Теперь, в разгар следующего лета, на ее месте буйствует розарий. Я стою у окна нашей – моей, нашей – спальни и смотрю вниз, на сад особняка Вивьер. Только это уже не особняк Вивьер. Это просто наш дом.

Стены внутри выкрашены в светлые, теплые тона, какие я всегда хотела. В бывшем бальном зале, где когда-то кружились пары в париках, теперь стоят длинные дубовые столы для будущей библиотеки. Ашгар решил, что грохотать должно все же в «Молоте». Пока на них лежат папки с чертежами, корректуры и… детские погремушки, которые тайком подбросила миссис Элси. Я глажу едва заметный, еще скрытый складками платья, круг на своем животе. Тихое чудо, растущее внутри, – самое невероятное наше совместное производство.

Сегодня в этом доме, в его отремонтированном и переосмысленном пространстве, будет наша свадьба.

– Готовься, они скоро начнут съезжаться, – говорит за моей спиной Ашгар. Он уже в своем новом, прекрасно сидящем сюртуке, но галстук повязан с таким видом, будто это удавка. Я поворачиваюсь, поправляю узел, мои пальцы касаются его кожи под белоснежным воротничком.

– Ты не передумал? – спрашиваю я, глядя ему в глаза. – Мы можем просто расписаться в мэрии. Тихо.

– Нет, – он качает головой, и в его глазах горит твердый, спокойный огонь. – Мы прятались достаточно. Сегодня мы покажем всем. Им. И себе. Что этот дом, эта жизнь, этот ребенок – наше общее дело. Заложенное на века.

Первый экипаж подъезжает еще до назначенного часа. И это задает тон всему дню. Это не свадебный кортеж. Это карета, из которой вываливаются, громко переговариваясь, Лео, двое грузчиков с доков и старый кузнец, тот самый, что принес нам первую монету.

Они в своих лучших, не первой свежести, костюмах, лица выскоблены до блеска, а в руках тяжелые, завернутые в простую бумагу свертки. Подарки от гильдии: набор кованых инструментов для Ашгара и невероятной красоты ажурную медную люльку, явно работу домовых, для будущего наследника «Молота».

Потом приезжает Валон. Один, в безупречном темно-сером костюме, с лицом сфинкса и маленькой, изящной шкатулкой в руках.

– В качестве страхового полиса на будущее, – говорит он сухо, вручая мне. В шкатулке лежат не драгоценности, а акции новой угольной компании, того самого прозрачного предприятия барона де Верни. Надежные, дивидендные. Фундаментальный подарок.

– Вы оказались ценным активом, мадемуазель Вивьер, – добавляет он, и в уголке его глаза, кажется, дрогнула микроскопическая мышца. Почти улыбка. – Поздравляю вас обоих. Вы выстроили стабильный альянс.

Барон де Верни является с супругой – надменной дамой, которая смотрит на обстановку нашего дома со смесью ужаса и жадного любопытства. Ее взгляд застревает на месте, где раньше висел фамильный портрет Вивьеров, а теперь висит увеличенная первая полоса «Молота» с нашим разоблачением. Она бледнеет. Барон, напротив, выглядит довольным. Он жмет Ашгару руку как равному.

– Прекрасная недвижимость, – говорит он, оглядывая зал. – Отличная инвестиция. И… символичный жест. Очень сильный.

Потом приходят те немногие аристократы, кто решился прийти. Не те, что были дружны с моим отцом. Те, что имеют дела с гильдиями или интересуются патентами Ашгара. Они снуют среди грузчиков, как павлины среди воробьев, растерянные, но старающиеся сохранить лицо. Воздух в гостиной гудит от самого странного на свете гула: тут и чопорный шепот о последних сплетнях при дворе, и громкий, искренний смех докеров, и деловой гул обсуждения цен на сталь.

Церемония проходит не в часовне, а в нашем саду, под сенью старого дуба. Священника нет. Его роль исполняет старейшина Гильдии Мастеров

его голос, грубый и ясный, как удар молота о наковальню, не заглушает даже шорох листьев под дубом.

– Мы собрались здесь не для того, чтобы освятить союз, заключенный на небесах. Мы собрались, чтобы скрепить союз, выкованный здесь, на земле. В огне испытаний и в упорстве ежедневного труда. Вы доказали, что ваше партнерство – не случайность, а самая прочная конструкция, которую только можно создать. Теперь дайте слова, которые станут его фундаментом.

Он берет руку Ашгара, кладет ее под мою ладонь. Его кожа теплая и вечная под моими пальцами.

– Ашгар Торгар. Ты идешь с ней не в райские сады, а в будущее, которое вы будете строить вместе. Обещаешь ли ты быть ее опорой в бури и соратником в тишине? Делить с ней не только хлеб, но и правду, какой бы тяжелой она ни была? И видеть в ней не слабость, которую нужно беречь, а силу, с которой стоит идти плечом к плечу?

Ашгар смотрит не на старейшину. Он смотрит на меня. В его глазах – отражение всех наших дорог: пыльных, ночных, отчаянных.

– Обещаю. Быть твоей стеной и твоим молотом. Всегда.

Старейшина кивает, сурово и одобрительно. Затем он кладет мою руку поверх руки Ашгара, накрывая ее.

– Маргарита Вивьер. Ты идешь с ним не в тень, а к новому рассвету. Обещаешь ли ты быть ему не тихой гаванью, а попутным ветром? Не скрывать истину, даже если она режет, и не терять курс, даже в самой густой тьме? И видеть в нем не только силу, что ломает преграды, но и честь, что строит новое?

Сердце колотится не от волнения, а от абсолютной, кристальной ясности. Это – правда. Единственная правда, которая теперь имеет значение.

– Обещаю. Быть твоей спутницей и твоей семьёй. Всегда.

Сильные, узловатые пальцы старейшины смыкаются поверх наших рук, сжимая в один крепкий, нерушимый узел.

– Так скрепляю ваш союз перед лицом нашего общего труда! Вы – два металла, сплавленные в один, более прочный. Два голоса, сливающиеся в один, более громкий. Отныне ваше дело, ваш дом, ваша судьба – едины. Пусть ваш союз будет крепче стали и долог, как верная служба!

Раздается не аплодисменты, а оглушительное, одобрительное ура, в котором тонут и сдержанные хлопки аристократов. Лео и кузнец хлопают Ашгара по спине так, что, кажется, грохот слышен в самом «Молоте». Ашгар, не дожидаясь ничего, наклоняется и целует меня. Это не нежный поцелуй. Это печать. Оттиск. Штамп, который ставит точку в одной истории и открывает новую.

Праздник длится до глубокой ночи. В отремонтированном зале кружатся самые невероятные пары: дочь барона с мастером-печатником, адвокат Валон пытается вести деловой разговор с миссис Элси о качестве скатертей. Я сижу в углу, положив руку на живот, и наблюдаю за этим карнавалом нашего нового мира. Мира, который мы создали сами. Из обломков прошлого, упрямства, правды и любви.

Ашгар подходит, приносит мне кубок с водой, садится рядом, его огромное тело прижимается ко мне, теплое и надежное.

– Устала? – тихо спрашивает он.

– Счастлива, – отвечаю я просто, опираясь головой на его плечо. – Посмотри на них. На наш странный, прекрасный союз.

– Он не странный, – возражает он, обнимая меня за плечи. Его рука лежит чуть ниже, почти охраняя тот маленький, тайный круг жизни. – Он логичный. Как правильно собранный механизм. Все детали на своих местах. И главная шестеренка, – он целует меня в висок, – вот она.

Я закрываю глаза, прислушиваясь к гулу голосов, смеху, звону бокалов. Этот гул – музыка нашего дома. Нашего общего дела. Которое теперь будет жить не только в стенах «Молота», но и в стенах этого дома, в моем теле, в нашем будущем.

Гул «Молота» был ритмом нашей борьбы. А этот гул, домашний, разношерстный, полный жизни, – ритм нашей победы. И он будет звучать. Все громче и громче.

КОНЕЦ.